Танец с тенями

Коридоры. Коридоры всё тянутся и тянутся вперёд, а он вышагивает. Каблуки высоких, плотно обтягивающих голени кожаных сапогов отстукивают ритм медленных шагов, затихающих в ворсе ковров и вновь чеканящих на паркете. Комната переходит в другую. Треноги, расставленные по углам, с витиеватыми резными ножками из крепкого дерева держат канделябры с высокими горящими свечами. Их золотистого тёплого света едва ли хватало, чтобы рассеять промозглую тьму, которой было наполнено, кажется, всё поместье. Поместье, верно. Но чьё же?  Мысль отозвалась глухим уколом в затылок, под тугим хвостом светлых волос, затянутых алой лентой на темени. Чуть распушившиеся от влажности пряди защекотали тыльную сторону ладони, стоило её поднять, чтобы накрыть кожу, выглядывающую из-под высокого ворота рубашки, плотно прижатого к коже благодаря чуть более жёсткому крою жилета. Едва заметно на ткани тёплого коричневого цвета выделялись вышитые цветочные узоры.  Постепенно возникали ощущения, словно расцветали осознанием, стоило только обратить внимание. Пробрался под свободные рукава лёгкой льняной рубашки леденящий воздух, оседая или, скорее, прилипая к тёплому телу. Почти идентично тому, как обступает осторожно и словно боясь огоньки горящих свеч.  Всё это казалось неправильным. Дымчатый серебристый свет, проникающий через незашторенные тяжёлым бархатом окна, едиными литыми лучами выбеляли позолоченные ножки мебели и отделку высоких потолков, из-за чего те темнели, теряя свою истинную роскошь и приобретая пугающий блеск, в полутьме сливающийся с тенями.  Или же тишина, почти гробовая, не прерываемая ни единым звуком снаружи, ни единым шорохом внутри, где эхо могло дойти до каждого уголка поместья невзирая на размеры.  Тишина, играющая в свои пугающие игры, тем не менее, являлась и близким спутником, идущим под руку, охватывающим объятиями и успокаивающим в момент растерянности. Чувство неизвестности, однако же, ведёт под руку ничуть не хуже, вновь толкая к движению. Тёмный ковёр впитывает звук, словно предупреждая быть тише. Качается от движения тела в пространстве робкий огонь свеч, и, вдруг, возникает ощущение, словно из-за него кто-то наблюдает.  Но, не дав в этом убедиться, тихий шёпот донёсся с прохода напротив — почти не слышно, но различимо. Насторожило это лишь больше, однако позволило вдруг вспомнить собственное имя, отчего-то совершенно забытое. И названный, зазываемый дальше по имени — Цзин Юань — последовал за шёпотом, мельком всё же глянув в сторону треноги, за которой, ожидаемо, никого не оказалось.  Коридоры вели в комнаты, по убранству схожие меж собой, что заставляло успокоиться. Роскошная отделка, обитая дорогими тканями мебель и её крепкие ножки из резного дерева успокаивали своей привычностью. Казалось, когда-то Цзин Юань их видел. Возможно потому, что были повсеместно в домах аристократов, где его желали видеть гостем. И успокаивал себя мыслями, что не находил чего-либо странного и выделяющегося. Лишь застывший, словно во времени, интерьер. Красный бархат на стенах, лишь изредка, чтобы подчёркивать картины: дамы в шёлковых платьях и с жемчугом на тонких белых шеях и знатные лорды в вышитых золотом камзолах, изображённых в пылу сражения, в бытовых условиях. Или же пейзажи, отдающие меланхолией, дымной ностальгией и безучастным восхищением.  Полумрак не позволял разглядеть всё детально, свечи словно боялись осветить стены, робко подрагивая, стоило скользнуть по ним взглядом и пройти мимо, а шёпот затерялся в поворотах, как делают то смущённые своей только-только явившейся симпатии юные барышни с округлыми лицами и спрятанным под душистой пудрой румянцем. И всё же, пусть то лишь далёкие сравнения, позволяющие ненадолго успокоить гулкое эхо сердцебиения в висках, но нельзя не задаться очевидными вопросами, приобретающими с каждым шагом всё больше тревожных домыслов. Лишь одна цель до абсурда отчётлива и неизменна: продолжать следовать за собственным любопытством, закованным в страх, всё дальше. Каждый шаг отмеряет не столько пройденное расстояние, сколько вернувшееся ощущение времени. Казалось, прошло около часа, а на деле он успел осмотреть лишь четыре комнаты и пройти по коридорам не столь длинным, чтобы ужаснуться сгущающейся в конце их темноты.  На подобные подозрения, поместье словно вновь отзывается после скользнувшего в тишине некоторое время назад шёпота. Цзин Юань замирает посреди комнаты, напоминающей по размеру кабинет, но интерьером больше похожим на небольшую гостиную, а затем вскидывает голову к отдалённому эху послышавшемуся ему звуку скрипки. Лицо его было напряжено ожиданием, правая кисть оказалась вскинута к поясу, чуть выше левого бедра, однако ни шпаги, ни другого оружия под рукой не оказалось.  Медленным, вязким осознанием, словно из-под толщи тягучей смолы, всплывали воспоминания, объяснявшие бы незамедлительную реакцию тела. Ладонь легла поверх прощупываемой под плотными кюлотами тазовой кости, всё никак не возникал в голове образ отсутствующего оружия, которое, по совершенно неизвестным причинам, отсутствовало.  Однако и дальше предаваться ускользающим воспоминаниям ему не дал другой звук, который был явно ближе, если не сказать, что в этой же комнате. Цзин Юань выпрямился и вновь насторожился, высматривая в размывающейся перед глазами полутьме присутствие кого-либо. Быть может, это молчаливый ребёнок, успевающий спрятаться за тяжёлыми шторами, спинками диванов или кресел, плотными балдахинами? И столь искусно ему удаётся это делать, что не различить его тени, не услышать шагов по паркету и не увидеть выглядывающих из-под мебели ножек.  Однако ребёнок едва ли сумел бы быть столь бесшумным и терпеливым в своей проказе напугать взрослого, потому такая догадка кажется глупостью. И всё же, иные отметались так же скоро, как возникали в голове.  Отдалённо, словно и вовсе за стенами поместья, напевает скрипка, наполняя пространство вокруг напряжением, а затем, словно нежной колыбельной, успокаивает гармонией текущих звуков, создающих ощущение неторопливой целостности. Цзин Юань вслушивается и осторожно изучает комнату, вступая движениями в созданный музыкальным инструментом неспешный ритм. Его пальцы касаются бархатной спинки дивана, следуют по позолоченным узорам каркаса, а взгляд, отражающий то же золото, но тёплое и всё же скованное напряжением, всё пытается выхватить источник загадочного присутствия. Тут же он чувствует, словно чьи-то лёгкие нежные пальцы мимолётной лаской ведут по плечу, и поворачивается, не замечая ничего и никого, что могло бы это ощущение вызвать. Страх уступает негодованию, а прикосновение играючи переходит к другому плечу, мягко стукая пальцами по ткани и заставляя обернуться, чтобы вновь встретиться лицом к лицу с тем же статичным интерьером. Ползёт по коже удивительная догадка, и Цзин Юань, всё ещё озираясь по сторонам, выходит из комнаты, следуя за нитью нежного звучания. За стенами, вышагивая вместе с ним, слышится шорох одежд. Что-то похожее на дамское шёлковое платье с многослойными лёгкими юбками и кружевными рукавами. По правую сторону глухо стучат каблуки. Не один, не два человека, — живая пестрость фигур, взволнованных присутствием друг друга, как бывает на приёмах и балах, как бывает в шумных салонах или клубах. И все они совсем рядом, с тихими отзвуками смеха, шёпота разговоров и радости, возникающей при виде знакомых.  Однако это вовсе не тот обычный вечер, каким знает его Цзин Юань. Людей вокруг него вовсе нет, а звуки так приглушённы, что едва ли их можно различить. Быть может, они всё это время окружали его, а он был столь напряжён и растерян, что не замечал их присутствия совсем рядом с собой? Рядом, но так же далеко, как если бы отделённые толщей воды. Словно распороли пространство и вшили в эту живость момент из совершенно иного мгновения, в котором он бродит, не зная цели и не помня причин.  Ему кажется, словно в какое-то мгновение эхо обретает не только свой голос, но очертания, скользя рядом с ним полупрозрачной дымкой и, как только удаётся выхватить их зрением, оборачиваясь отголоском человеческой фигуры. И отчего-то это присутствие ничуть не пугает, и Цзин Юань чувствует себя не столь одиноким в незнакомо-знакомых стенах.  Наконец поворот в коридоре приводит его к небольшому холлу, откуда вдруг тянет могильным холодом — лишь потому, что пол переходит от паркета к мрамору, следуя этажом выше широкой лестницей, освещённой по бокам канделябрами с большим количеством ручек-подставок для длинных свеч. Казалось, воск вовсе не таял, создавая иллюзию то ли замедленности, то ли пугающей статичности, почти мертвенности.  Холод перил с непривычки обжигает остаток тепла, сохранившийся в ладонях от постоянного движения, однако и помогает осознать, что всё происходящее отчётливо и, в какой-то своей мере, реально. Каблуки обтягивающих сапог чуть громче чеканят по камню, пока он не достигает верха, и затихают перед закрытой дверью. Отчего-то становится тревожно, но лишь потому, что неизвестность пугает больше таинственных теней, успевших явить своё приветливое равнодушие к незнакомцу, скользящему меж их силуэтов.  Цзин Юань давит на ручку и открывает дверь, позволяя мелодии звучать чуть громче, а взгляду скользнуть по роскошно обставленному салону. Ближе к выделанным в стенах аркам, чей контур напоминал лозы с пышными плотными листьями, стояли пару столиков и попарно сдвинутые к ним стулья. Круглые спинки и сиденья были обиты бордовым бархатом, а по широте не украшенных резьбой и росписью стен струились стянутые к трети своей длины шторы. Здесь более чем в других помещениях ощущалось запустение. Словно человеческого присутствия не было уже долгие годы.  Это ощущение возникло под кожей скорее, чем Цзин Юань успел окинуть всё пространство взглядом. Словно сам воздух и звенящая пустота задолго до каких-либо иных фактов нашептали вывод. Даже тени, скользящие в близости намеренного прикосновения, сюда и вовсе не доходили, словно боялись нарушить роскошный покой. Или брошенность. Стоило сделать ещё пару шагов к противоположной двери, и ощущение лишь усилилось, словно старалось заботливо поторопить гостя к выходу. И, как ни странно, медлить Цзин Юань не стал, тихо и без лишнего внимания покидая давящие на плечи стены.  Он догадывался, что следующим помещением будет бальный зал, однако это знание вовсе не избавило от удивления. Дышать стало легче, роскошь интерьера почти заставила издать восхищённый вздох, который все же удалось сдержать. Тяжёлые, величественные в своих размерах люстры крепко удерживались под высоким потолком, хрусталь играл светом от свеч, драгоценными камнями рассыпая по ближним стенам выхваченные из него кусочки.  Если бы только лишь люстры вызывали глубинный трепет и удушливое от величия восхищение, однако удивительным масштабом кропотливой и искусной работы отличались и стены, ведущие встроенными в них колоннами к расписанному потолку. Изображённые на нём светлое небо, сцены жития святых и фигуры парящих вокруг них ангелов с нежными улыбками даровали неожиданное спокойствие и чувство безопасности. Даже присутствие музыки казалось не таким пугающим, гармонируя с воздушным спокойствием зала.  Из восхищённого оцепенения Цзин Юаня вывел ползущий по коже холод. Всё же зал был пуст, а окна, занимающие в стене по левое плечо пространство от арочного потолка до пола, кажется, могли открываться в сад, темнеющий враждебной таинственностью за стеклом. Интерес подстегнул подойти чуть ближе и пройтись им параллельно, однако шагнуть ещё ближе и всмотреться в глубину пышных кустовых дорожек ему не дал внезапно сменившийся мотив. Поворот головы утянул пару прядей причёски на другое плечо, и Цзин Юань увидел противоположный конец, на который ранее не обращал внимания. Чуть левее должен был бы располагаться оркестр, но струнные словно играли самостоятельно, хотя и неподвижно были расставлены по своим местам, словно экспонаты в музеях — лишь недавно приобретшие популярность в виде первых публичных выставок.  Зал наполнился музыкой, подчёркивающей свой ритм и намекая на скорое начало бала, по обычаю открывающимся менуэтом. Несмотря на жужжащие где-то совершенно далеко, за толщей физического и эмоционального восприятия, мысли, Цзин Юань заинтересованно скользнул взглядом по паре больших зеркал напротив себя самого, и отражение его отчего-то заставило забеспокоиться. Вокруг вновь стали являться тени, медленно плывущие, но вовсе не рядом, а там — в поверхности зеркального полотна. Их свитые словно из дымки фигуры едва ли были различимы, из-за чего сгущалось чувство невыносимой тоски и отрешённости. Казалось, протяни руку — и окажешься среди шума голосов и смеха, среди шуршания одежд и отстукиваний каблуков по мрамору, но сейчас всё это казалось до невозможности далёким.  Стремительно образовавшееся желание поскорее пробудить себя от плотного слоя забытья, что препятствовал возвращению столь драгоценных воспоминаний — хотя бы — о цели собственного здесь пребывания. И всё же этой накатывающей панике не дали возможности захлестнуть с головой, вновь, — однако теперь стуком, — прерывая ворох спутанных друг с другом мыслей.  Теперь же Цзин Юань решил, что, для начала, стоит успокоиться и лишь затем вновь столкнуться с отзвуком параллельно происходящей вокруг него жизни. И словно в отместку — или же из великого сочувствия — пред ним внезапно оказывается вовсе не тень. Человек, вошедший в те же двери, что и он мгновениями ранее, трудно был различим из-за полумрака, чуть сгустившейся дымки, поднимающейся от горящих повсюду свеч, и въевшегося под кожу недоверия. Словно кто-то искусно играл с его сознанием, пугая, путая, ослабляя своё влияние для следующего, более изощрённого шага, — быть может, слишком хорошо знавшее человеческое сознание, чтобы так легко им играться, в нужное время натягивая невидимые нити.  Однако незнакомец, казалось, был вовсе не удивлён присутствию здесь другого живого человека. Его взгляд изучающе скользнул по силуэту Цзин Юаня, а затем поднялся к глазам золотистого цвета, растягивая затянувшуюся паузу, наполненную лишь не стихающей, но и не мешающей повисшему ожиданию музыкой. — Я заставил вас ожидать слишком долго? — голос вплёлся в воздух вокруг и словно бы коснулся самой кожи, прозвучав с мягкой хрипотцой к концу. Вопрос подразумевал тень вины, пусть и наигранной, как бывает в большинстве своём, но интонация и лицо незнакомца никак не изменились, выражая бесстрастный и исключительно вежливый интерес.  — Что вы, ожидание в столь роскошном зале доставило бы мне лишь удовольствие, — в полупоклоне с рукой на груди отозвался чуть хриплый от долгого молчания, но всё так же глубокий голос Цзин Юаня. Уголки его губ слабо дёрнулись, но в улыбку растянуться так и не смогли, подавленные всё тем же беспокойством, зашевелившемся под сердцем.  В ответ ему были лишь чуть сощуренные то ли от недоверия, то ли от едва заметно скользнувшего веселья, глаза. Никто из них не старался скорее сократить расстояние, потому становилось совершенно неуютно. Цзин Юань, всё же, времени так просто не терял, изучая человека перед собой с притворной отстранённостью и сперва отмечая не такой намеренно подчёркнутый пышностью и роскошью деталей наряд. Казалось, незнакомец и вовсе не хотел выделять свой статус, что никак не помогало в нынешней ситуации, подёрнутой вуалью тайны, какую всё никак не удаётся приоткрыть.  — Вы мне льстите, — всё так же спокойно и, казалось, вовсе не заинтересованно ответил незнакомец, поправляя одну из тёмных завитых прядей, обрамляющих бесстрастное лицо. — Извольте развеять ваши очевидные опасения на мой счёт и пригласить вас на танец.  Цзин Юань нахмурился, не ожидав такого прямолинейного обвинения и последующего за ним приглашения. Но времени на раздумья ему вовсе не дали — мужчина приблизился осторожно и, совсем не навязчиво, протянул руку в чёрной перчатке, почтительно кланяясь. В этот момент, казалось, всё вокруг замерло, с придыханием ожидая ответа. Чуть затих невидимый оркестр, а свечи, уловив настроение, замерли, едва-едва потягиваясь заострёнными пламенными концами кверху. Долгие раздумья могли заострить подозрения, поэтому Цзин Юань почтительно склонил голову, не сводя глаз с чужого лица, и вложил свои похолодевшие пальцы в обёрнутую шёлком ладонь.  В груди стало до странного тесно, ведь подобного хладнокровия и уверенности в себе встретить было сложно. Особенно сложно было увидеть бесстрастность на лице мужчины, пригласившего другого на танец и позволившего вести себя. Другая рука незнакомца лёгким движением опустилась на плечо, а глаза с ожиданием поднялись ко всё хмурому взгляду Цзин Юаня.  — Надеюсь вы не против столь старомодного подхода к танцам? — чуть тише прежнего спросил незнакомец, позволив обхватить себя за поясницу и не изменившись в лице. — Довольно сложно будет исполнить что-либо другое, не считаете?  Его глаза вновь чуть сощурились, а голова склонилась в сторону, и от этого движения вдруг стало менее тревожно. Словно человеческие привычки наконец проступили сквозь мертвенное в своей идеальности спокойствие, каким, стоит сказать, не обладает ни один человек. Цзин Юаню вдруг удаётся выдохнуть, и он поскорее прячет свою реакцию за тенью улыбки, перехватывая чужую руку и мягко сжимая пальцы. Одно короткое движение помогает сдвинуться с места и влиться в ритм не затихающей музыки.  Танцевать с мужчиной оказывается никак не сложнее, однако немного непривычно. Из-за каблуков туфель незнакомец кажется чуть выше, ничуть не уступает он и фигурой, хотя его тело, казалось не столь литым от физической силы, сколько просто правильным. Словно его искусно вылепили, уделив внимание каждой незначительной детали. Особенно завораживали его глаза — в них можно было найти отражение всей роскоши, наполнявшей поместье и в особенности — этот зал. Кверху радужки казались алыми, почти как бархат на стенах и мебели, как кровь, темнеющая к сердцевине своих капель, а книзу переходили в жидкое золото, каким обрамлён каждый угол и выступ, какой только удавалось видеть.  Цзин Юаню казалось, что он тонет в чём-то неизведанно прекрасном, однако и о другом думать совсем не переставал. Их переступы на носках не нарушали наполняющей пространство мелодии, отмечая соблюдаемый ритм, одежда шуршала при каждом движении, а рукава кружевной рубашки незнакомца покачивались, стоило ему переставить руки. Как и его длинные, безумно тёмные волосы, хвост которых был спрятан за спиной. И который удалось увидеть, когда они чуть отстранились, чтобы шагнуть боком и оказаться ненадолго спиной друг к другу. Взгляд Цзин Юаня невольно скользнул к чужой спине, выхватывая длину завязанных на затылке прядей, странно алеющих к концу. Быть может, это игра света, который подыгрывал иллюзиям воображения, всё ведя под руку лишь к большему количеству вопросов. — Вы немногословны, — отмечает Цзин Юань, когда их ладони находят друг друга, а шаги чертят круг. Взгляд всё прикован к выражению чужого лица, но старательно прячет подозрение и напряжение под тенью ресниц.  — Вы правы, — коротко отвечают ему, чуть дёргая плечом опущенной вдоль тела руки. — А вы что же, хотите поговорить?  — Если вы хотите того же, — уклончиво, но со смягчившейся улыбкой не скрывает своих намерений Цзин Юань, вновь медленно подтягивая партнёра к себе и возвращая свою ладонь на изгиб спины.  Располагать к себе мягкостью и вежливостью он умел отлично, но в этот раз действовал осторожнее. Чувствовал, что за малейшую хитрость может последовать немедленное наказание, хотя и представить не мог, какое именно.  — Не откажусь.  — Тогда позвольте спросить, — после небольшой паузы начал Цзин Юань, продолжая легко вести его за собой и чертить их траекторию круговыми витками, — кому принадлежит салон, через который мне невольно пришлось пройти?  — Принадлежал, — поправил его мужчина, прикрывая глаза и без запинок следуя за каждым движением и поворотом. — Моей покойной матери. Ответом на это послужил короткий кивок, выражающий извинения за задетую тему. Выходит, ни супруги, ни дамы сердца у незнакомца нет, хотя и верить каждому его слову беспрекословно тоже не стоит. Быть может, он мастерски скрывает правду, даже не изменившись при этом в лице.  — Прошу простить, интерес завладел мной, и я совсем не подумал о последствиях, — тень вины в словах Цзин Юаня заставила незнакомца тихо хмыкнуть, что вызвало недоумение, спрятанное за едва заметным наклоном головы. — Однако не могу не заметить, что вкус у вашей матери был весьма изысканным, — мягко и чуть более осторожно продолжил он, не отказываясь от заданного русла разговора. — Благодарю за добрые слова. Полагаю, вы заметили очевидное отсутствие человеческого визита, верно? — с интересом заметил мужчина, чуть больше отстраняясь во время следующего шага, чем того требовалось, но тут же подхватывая заданный ритм вновь. — Не могу не отметить также интересный выбор вопроса.  Цзин Юань сбился с ритма вместе с ним, стремясь вновь вернуть близость, с какой они танцевали до того, а затем случайно прижал тело к себе почти вплотную, из-за чего чужое дыхание мазнуло по губам. До странного слабое, словно и вовсе не отяжелевшее от их довольно продолжительного танца. Но насторожило его вовсе не это, а слова незнакомца. Кажется, его и правда слишком скоро поймали на неочевидном желании сплести паутину, дабы ответами выстроить примерное понимание происходящего и затем чуть надавить, чтобы невозможно было выпутаться из обязанности объясниться.  — Думаете, у меня есть скрытые намерения? — всё же увильнул от необходимости ответить Цзин Юань, отпуская партнёра от себя и продолжая соприкасаться с ним лишь руками. — Отнюдь. По крайней мере, с вами приятно танцевать. Незнакомец, кажется, положительно воспринял попытку пошутить и смягчить обострившееся напряжение, ведь ухмылка заметно потянула уголок губ, делая его почти острым. Столь яркая эмоция заставила взглянуть на него иначе, неосознанно сжать пальцы сильнее и ощутить липкий холодок, ползущий по коже. Музыка зазвучала громче — или же лишь сейчас Цзин Юань наконец сумел услышать её истинную громкость, до этого слишком увлечённый чужой таинственностью. И, было бы глупо полагать, что мужчина не заметил перемены в его поведении, чем легко было воспользоваться, чтобы внезапно перенять ведущую роль и резким движением почти впечатать в себя грудью, обвив талию крепким объятием и склонившись почти непозволительно близко. — Что же, могу ответить вам тем же, — низко проворковал он над самым ухом, заставляя напрячься лишь сильнее.  Оркестр тут же, уловив сменившееся настроение хозяина, каким он бесспорно здесь был, чуть ускорил ритм, более ярко выразив каждую паузу меж длительностей. Внезапность действия поразила Цзин Юаня, но на лице это отразилось лишь хмуростью и враждебным блеском в глазах. Удивила также физическая сила, которой он и вовсе до этого не ощущал, а теперь чувствовал так ярко, что тяжело было бы так сразу вырваться из сомкнувшихся вокруг тела объятий и приготовиться к дальнейшему выпаду. Казалось, его могли сдавить, словно тряпичную куклу, да только по сравнению с пухом, принявшим бы через время привычную форму, его внутренности и кости стались бы результатом ужасающей в своей жестокости смерти.  Мрачные мысли захлестнули тяжелейшей волной, и Цзин Юаню оставалось лишь принять своё положение и усиленно думать над тем, что можно было бы предпринять в ситуации, где, казалось, не только человек, но и всё пространство вокруг со своим величием архитектуры и убранства, были способны в мгновение сделать с ним совершенно непредсказуемые вещи.  Мышечная память вновь взывала коснуться кобуры, должной висеть на поясе, и выхватить единственное оружие, способное помочь обрести шанс на выживание и, самое меньшее, отступление. Закружилось в сознании множество мыслей, и острым предчувствием настигающей опасности кольнуло под сердцем, ударило осознанием в затылок и заставило вспомнить, что в пришитых внутрь камзола карманах всегда было запасное оружие в виде пары серебряных стилетов. Ничего из этого не могло ему помочь, отсутствуя под рукой, а догадка о необходимости подобного снаряжения была до глупого очевидной. Хриплый смешок заставляет вернуться в реальность, а перед глазами мелькает чужой взгляд, горящий тем же цветом, каким пачкает ладони, одежду и отпечатывается в памяти на долгие годы, стоит столкнуться лицом к лицу. Цзин Юаню как наяву видится собственное бездыханное тело: мертвенно бледная, почти синяя кожа, впалые веки, изуродованное звериной жадностью горло со всё стекающей из переломанных и растерзанных вен и сосудов бурой кровью, застывающей на ледяной коже плотной корочкой. От этого зрелища его почти дёргает отстраниться, но он терпеливо поджимает губы и пытается вдохнуть поглубже, не позволяя панике завладеть разумом и диктовать свои действия.  И всё же его тошнит от непрекращающихся движений, от бьющей по вискам музыке, от представших перед глазами картин, но остановить всё это у него нет какой-либо власти. Находя единственно возможное в данный момент решение, он прикрывает веки и ладонью давит на чужое плечо, находя опору и, вместе с тем, оценивая силу, с какой его продолжают так близко удерживать. Лишь один шаг отделяет его от осознания, от внезапно явившегося перед ним отчётливого понимания, однако и в этом его опережают, сбивают с мысли и насильно являют свою властную позицию: резкий поворот путает ноги, и Цзин Юань чувствует, как стремительно заваливается назад, когда его тут же придерживают под лопатками. Дыхание выбито из лёгких, заставляя дышать шумно и через рот, а взгляд золотых глаз ошеломлённо бегает по выражению удовлетворения собственной победой на чужом лице. Цзин Юань хватается за мужчину под плечом чуть выше локтя и замирает, понимая по сияющим только сбоку гигантским люстрам, что они оказались в совершенно другом конце зала. Вдох застревает в груди, а взгляд дёргается раз, прежде чем медленно скользнуть к поверхности совсем близко оказавшегося зеркала. Незнакомец роняет хриплый смешок — Цзин Юань не видит его отражения. Понимание пронзило насквозь, словно грудь проткнули его же потерянным оружием точно между рёбрами и в самое бьющееся сердце. Тело мелко дрогнуло, а затем — голова от тяжести отклонилась назад, открывая партнёру вид на безупречно нетронутую и блестящую от пота линию шеи. Осязаемо прилип к ней вспыхнувший голодом взгляд, и Цзин Юань почувствовал, как его тянут обратно крепкой хваткой. Он вновь обретает опору в виде собственных ног и чувствует постепенное возвращение свободы движения, когда ладони в перчатках больше не давят, а медленно скользят в притворной ласке по телу.  Кровь стучит в ушах так громко, что и не слышно собственного дыхания, а перед глазами плывёт от спектра эмоций, берущих начало в животном ужасе. Свечи всё так же горят, словно подрагивая от страха вместе с гостем, а музыка чуть утихла, превращаясь в тень своего же присутствия. Всё сталось таким ослабшим в своём до того бесспорном присутствии, что Цзин Юаню показалось, будто он всегда был в объятиях этих рук, под влиянием этого неземного и греховного очарования, какое он ошибочно принял единственно близким безопасному. И всё величавое окружение словно насмехалось над ним, глаза святых и ангелов и вовсе были закрыты. И не было дела тем, кому он был предан своей душой беспрекословно, до того, что его захватила в свои объятия сила, с какой всегда удавалось бороться. Какая была противоположна той светлой и возвышенной в сердце человека. Разочарование и страх душат своим яростным огнём, но Цзин Юань пытается совладать с ними, встретив глазами — о, эти глаза, в которые стоило лишь заглянуть чуть глубже, дабы сразу всё осознать, — взгляд замершего перед ним мужчины. Презрительный, вовсе не контролируемый смешок покидает его губы, и незнакомец, никак не впечатлённый, но заметно заинтересованный, отмечает враждебно потемневшее в приглушённом свете золото, отвечая на это издевательской полуухмылкой.  — Позвольте угадать, — роняет он опустившимся почти до шёпота голосом, вибрирующим где-то над сердцем, если то и имеется у порождения самого дьявола, в его груди, — вы разочарованы своим поражением, не так ли? — сверкнувший ещё большим недовольством взгляд заставляет мужчину подтвердить свои слова и податься ближе. Пальцы в чёрной перчатке тянутся неоспоримым намерением по шву жилета на напряжённом плече, а улыбка всё не перестаёт тянуть губы заострённой опасностью.  — Разве можно назвать мой исход в заведомо нечестной игре поражением? — теперь вдруг всё идеально становится на свои места, и Цзин Юань намерен добиться какой-никакой справедливости, даже не имея при этом ни единого оружия, каким можно было бы усмирить всевозможность своего недавнего партнёра в танце, а теперь — настоящего врага, представляющего смертельную угрозу.  — Вы столь восхищаете, сколько и раздражаете, — незнакомец вновь становится до подозрительного отстранённым и спокойным, хотя недовольство сквозит в каждом его слове и каждом небольшом изменении в лице. Стоило его безумному оскалу уступить место иным эмоциям, и в груди становилось не так тесно от тревоги. — Однако хочу предупредить вас — не стоит верить в моё бесконечное радушие или благосклонность. Вы и так живы лишь потому, что сумели развлечь меня этим вечером.  Явное предупреждение о подстерегающей в каждом необдуманном действии и слове опасности заставляет Цзин Юаня чуть смягчить своё негодование и быть более благоразумным, будучи безоружным перед превосходящим его силой существом. Если подумать, то незнакомец, напротив, не сделал ему чего-либо плохого. Испуган Цзин Юань был скорее своей растерянностью и незнанием, чем какими-либо вопиющими действиями со стороны другого мужчины. Потому он лишь выдыхает и кивает, соглашаясь с прозвучавшими словами. Туго затянувшийся узел прежнего страха ослаб, позволяя вновь взять контроль над собственным телом и мыслями. — Прежде чем спросить о причине вашего интереса ко мне, хотя мне и не сложно догадаться, — взгляд опасливо скользит по плотно сжатым губам, и вдоль позвоночника мурашками пробегает осознание спрятанных за ними неестественно заострённых клыков, — я хотел бы узнать ваше имя.  Мужчина выдерживает паузу, умещает в своих ладонях контроль, ненавязчивой лаской стараясь обхватить стройную талию, а затем делает шаг вперёд, оказываясь непозволительно близко и усмехаясь незамедлительной реакции в виде короткого движения головы в сторону. И все же это его никак не останавливает — кончик холодного носа мажет по скуле под самой родинкой, едва ощутимое дыхание сухо и едва заметно касается раковины уха, и ответная дрожь вызывает чувство удовлетворения.  — Имя.., — роняет он, одной ладонью медленно скользя по груди. — Верно, у каждого существа, каким бы оно ни было, должно быть имя. Можете звать меня Блэйдом, раз уж мы успели стать так близки за этот вечер.  Вкрадчивый шёпот над раковиной уха совсем не помогает взять себя в руки, и Цзин Юань тяжело выдыхает, прикрывая глаза и поджимая губы. Внимание Блэйда, как он великодушно представился, было до того осязаемым и липким, что спрятаться от него не было никакой возможности. И всё же, как бы ненавистно ни было признавать, но отторжение оно вовсе не вызывало.  — Вам подходит, — нейтрально и словно через силу заставляет себя ответить Цзин Юань, косясь в сторону шеи как единственного, что сейчас можно выхватить в чужом внешнем виде. Взгляд тут же скользит чуть выше — заострённые уши выглядывают из-под тёмных кудрей, не оставляя больше никаких сомнений в природе назвавшего своё имя незнакомца. — Позвольте мне небольшую наглость поинтересоваться о ваших намерениях. Быть может, вы не знали, но людям вполне свойственно беспокоиться о собственной безопасности. Его слова, ожидаемо, вызывают у Блэйда смешок, благодаря чему он немного отстраняется и глядит так, что холодом пробирает до самых костей, сковывая невозможностью управлять собственным телом, как то неосознанно легко бывает в иное время. Пальцы в приятной на ощупь перчатке касаются под челюстью, а затем ведут лаской по щеке. Большой палец давит на подбородок, заставляя приоткрыть розовые губы, и Цзин Юань отчего-то не препятствует.  — Вы в безопасности, — чуть тише отвечают ему, опуская взгляд к образовавшемуся пространству меж мягких и тёплых губ, которые отличались цветом чего-то здорового и принадлежащего живому. Расстояние вновь сокращается, дыхание согревает бледную в своей мертвенности кожу. — В конце концов, вы прекрасный танцор. Что-либо сказать в ответ не позволяет призрак поцелуя, холодной нежностью прижатый к губам. За ним же по кожице мажет влажный прохладный язык, передние зубы прикусывают нижнюю, и, не успевает Цзин Юань прервать вопиюще дерзкое в своей порочности действие, как нижнюю губу распарывают до небольшой, но кровоточащей ранки. Кончик чужого острого клыка пачкается, и язык тут же собирает скромную каплю любимой сладости, а под ранкой начинает изнывать пульсирующей болью. Цзин Юань пытается надавить туда кончиком своего языка, но ему и вовсе не дают что-либо сделать, накрывая губы настоящим и слишком жарким для мертвеца поцелуем.  Веки невольно липнут друг к другу, оставляя в темноте, тревожной лишь мгновениями отзывчивости тела на чужие прикосновения. Ладони упираются в плечи, желая отстранить, прекратить, однако его так же быстро хватают за запястья, небольшими шагами толкая назад. В нос бьёт внезапно сильный запах расплавленного воска и густого дыма погашенных свеч, а затем голени цепляются за что-то, и тело заваливается назад. Вместо стены или твёрдого дивана, какие были расставлены по бокам зала для отдыха от танцев, Цзин Юань падает на мягкость постельной перины и мнёт спиной шёлковые простыни, накрытые тонкими бордовым одеялом.  Его губы перестают терзать голодным поцелуем, позволяя наконец вдохнуть и раскрыть глаза. Тёплый свет горящих свеч остался где-то в зале, теперь же вокруг царит полумрак, освещённый серебристыми лучами луны, проникающими через незашторенное большое окно. Нависшее над ним тело Блэйда кажется почти призрачным в своей мраморной бледности, а его волосы, скользнувшие по плечу легчайшим водопадом, — практически смолистыми.  — Вы один из них или же я и вовсе обезумел под вашим влиянием? — сбивчиво и шёпотом спрашивает Цзин Юань, всё же слизывая с кровоточащей и отдающей жаром ранки стекающую хрупкими небольшими капельками кровь, от которой губы тянуло застывающей размазанной плёнкой.  — Кого вы имеете в виду? — небезучастно интересуется Блэйд, увесисто опускаясь на чужие бёдра и пальцами касаясь лёгкого полупрозрачного платка, обёрнутого вокруг шеи, чтобы медленно потянуть и развязать.  — Тени, призраки, — в груди застревает тревожный вздох, когда узел на шее слабеет, и чужие руки во всё тех же чёрных перчатках добираются до самого уязвимого его места. — Я ведь не знаю, кто они. — Вы верите в призраков? — и отчего-то вновь становится беспокойно, ведь усмешка была вовсе не наигранной, а Цзин Юань точно не бредил, наблюдая за их передвижениями. Так что же, сам хозяин поместья совершенно не догадывается о их присутствии? Голова становится слишком тяжёлой от мыслей, в висках отзывается пульсирующей болью, а вес чужого тела заставляет думать о том, о чём думать совершенно не правильно.  — Вы же существуете, так отчего не быть и им? — сил на сопротивления не остаётся вовсе, и Цзин Юань позволяет себе просто расслабиться, отдавая себя на милость до боли привлекательного кровопийцы, сумевшего обезоружить его, свести с ума и расположить к себе. Этот день в его жизни стоило бы выжечь огнём и потушить останки святой водой. Как жаль, что всё его снаряжение оказалось потеряно. Или отобрано. Он всё ещё не может вспомнить. — Людям так важно дать определение всему, что возможно выхватить зрением, — усмешка горчит к последнему слогу, и это заставляет недовольство зашевелиться под кожей, вспыхнуть желанием возразить и отстоять свою человеческую позицию, какая может превосходить что-то столь долговечное и окаменевшее в способности чувствовать и приобретать.  — Вы говорите о том, о чём не имеете ни единого представления. Голос приобретает звучность, заставляет замереть их обоих в этой звенящей, сияющей тишине, вновь пришедшей на смену стольким звукам, до того сплетающих пространство их знакомства, танца и внезапно раскрывшейся правды о спрятанной за вежливостью и царящей вокруг священной величественностью нечестивом происхождении их же хозяина. И, как ни странно, порозовевшие от крови губы приоткрываются в немой задумчивости, чуть обнажая заострённые концы клыков.  — Вы будете крайне удивлены, убедившись в обратном, — пальцами одной руки Блэйд изящным движением заводит волнистую прядь волос за заострённое ухо, а затем цепляет зубами край перчатки на подушечках пальцев. Его взгляд словно тускнеет за тенью ресниц, ладонь обнажается под холодными лучами луны, ведущими по коже нежным прикосновением. Цзин Юань сглатывает собственное напряжение, цепляясь взглядом за шрамы, белеющие кривыми полосами по всей кисти.  На этом Блэйд не останавливается — стягивает вторую перчатку тоже и кладёт их рядом со своей прижатой к чужому бедру голенью, обтянутой белоснежной тканью чулка. Всё в нём, казавшееся идеальным, вдруг обретает иное очарование — почти человеческое в обилии лишь подчёркивающих его красоту изъянов. Пышное жабо щекочет его тонкие узловатые пальцы, брошь отражает свет дымчатым блеском и щёлкает, чтобы позволить элементу блузы ниспасть на живот Цзин Юаня. Пальцы ведут по пуговицам, ловко высвобождают их из петелек и вызывают прилив тёплого румянца к щекам.  — Знаете зачем вы здесь? — шепчет Блэйд, не расстёгивая все пуговицы и вновь склоняясь над контрастно тёплым, по сравнению с его, телом. — Вы мне нравитесь. И я не так силён в словах, как вы могли подумать, оттого и лишил вас возможности немедленно убить меня. — Цзин Юань его слушает, по крайней мере, старается, однако его взгляд всё тянется к коже, испещрённой всё теми же шрамами, но на этот раз более широкими, рваными, темнеющими увечьями по груди и почти достигающих шеи.  Расслабленно откинутые на мягкую постель руки приходят в движение, робко тянется одна из них к леденящей кончики пальцев коже и давит чуть выше сердца, нежно ведёт к косточке ключицы, задевает короткими ногтями более прозрачные и тонкие места, вытягивая с губ полувыдох.  — Я вам нравлюсь не меньше, верно? — предположение почти робкое, что странно слышать от того, чьи улыбки могут распороть кожу, а руки — сжать в последних объятиях, и всё же.  Цзин Юань не отрицает, но и подтвердить не в силах, ведь чувствам своим доверяет меньше всего. Его словно вынудили прийти к этой усталой капитуляции и просто сдаться. Это он и делает, позволяя прохладным губам оказаться в опасной близости от шеи, и прикрывает глаза, голову чуть откидывая в сторону.  Выжечь воспоминание. Омыть святой водой его прах. Дыхание едва касается нежной кожи под ухом, сухие губы жмутся в невинном и невозможно мягком поцелуе, пятная всё более укрепляющейся запретной связью. Хвост длинных смолистых волос стекает по плечу с тихим шуршащим скольжением, и звук приоткрытых губ заставляет вздрогнуть.  Господь, прости его грех.  Ладонь скользит от ключицы к основанию шеи, пальцы путаются в собранных на затылке волосах, находят плотную белую ленту. Стук сердца отмеряет три удара — клыки рвут кожу с тихим хрустом, вонзаясь по резцы, и острой болью пронзает до самого плеча. Глаза зажмурены до белых пятен, дыхание спирает и закупоривает в груди, а сознание развеивается как дым погасшей свечи. 

***

Ощущения вновь приходят осознанием постепенно. Веки, тяжёлые от усталости, приоткрываются, ловя тёплый солнечный луч, медлительно ползущий по мягким простыням, и рука самостоятельно тянется под его свет, перебирая его меж пальцами так же, как покрытые увечьями бледные руки принимали ласку нежной луны.  Цзин Юань приходит в себя, резким движением садясь на кровати и озираясь по сторонам. Интерьер идентичен комнате, занятой им вчера вечером в гостевом крыле. На круглом деревянном столике по правую сторону кровати лежал револьвер, спрятанный в кожаной кобуре, а совсем рядом — пара серебряных стилетов и футляр с пулями из того же материала.  Пальцы тут же скользят по шее в поисках ран от укуса, который был столь явным и болезненным, что сложно поверить, будто всё это было лишь сном. И всё же на коже он не чувствует ни единой царапины, не говоря уже о двух округлых рваных углублениях.  Лишь губа чуть ноет от стянувшейся ранки, а на другой половине кровати обнаруживается белая лента и небольшое послание, написанное изящным тонким почерком на кусочке плотной бумаги, схожей с той, что была в блокноте Цзин Юаня: «Станцуйте со мной ещё раз при случае».