Мой дорогой Холмс

На третий день Рождества я зашел к Шерлоку Холмсу, чтобы поздравить его с праздником. Мне очень хотелось увидеть его еще в первый день, но я отложил визит в надежде, что справлюсь с некоторыми затруднениями личного характера. Этого, однако, не случилось, потому я навестил моего друга, будучи не в самом лучшем состоянии духа. Холмс полулежал на кушетке в красном халате; этот халат мне не особенно нравился, шелковый был ему больше к лицу. Халат был запахнут небрежно, что было не свойственно для Холмса с его неизменной склонностью к аккуратности. На меня же после бессонной ночи такой вид моего друга оказал удивительное воздействие: я не мог оторвать взгляда от того, что предстало перед моим взором, а именно: от изящной шеи Холмса и его острых ключиц. Так я и пялился на всю эту красоту, как идиот, не в силах переключиться на что-то другое; Холмс же как будто ничего не замечал: ни моего смятения, ни моей бесцеремонности. Он пролистывал одну за другой утренние газеты и складывал их в уже начатую стопку слева от кушетки. — Я вам не помешал? — осведомился я. Разумеется, я понимал, что перешел границы приличия, так пристально разглядывая Холмса, так что нехотя отвел взгляд и уставился в стену. — Нисколько, — ответил мой друг. — Напротив, я ждал вас еще вчера. Однако, как вижу, вас что-то заинтриговало в моем облике, и вы не осмеливаетесь мне об этом поведать. Не хотите ли присесть? С этими словами он сел и жестом предложил мне расположиться рядом с ним. Я опешил от столь откровенного предложения, но принял его. Сгорая со стыда и чувствуя, как внутри меня горит огонь, я сел. Огонь этот разгорелся во мне давно, но суть его я окончательно осознал одним сентябрьским утром, что заставило меня срочно съехать с нашей общей квартиры. Я боялся, что позволю себе лишнего и мы с Холмсом не сможем и дальше сохранять дружеские отношения. Он воспринял мои путанные объяснения о необходимости отдельного жилья с пониманием, хотя и был несколько огорчен. Но не мог же я сказать правду! И вот теперь я попался. Я всего лишь задержал взгляд дольше обычного, а он все понял, не мог он не понять. Кто, как не он, отлично разбирался в нежных чувствах других людей? — Ну так что же с вами такое творится? — спросил Холмс. Серые глаза его весело сверкали, как будто бы я представлял для него сложную загадку, тогда как, по моему скромному мнению, я был сейчас перед ним как на ладони, беспомощный перед его препарирующим взглядом и сгорающий от стыда. — Что со мной творится? — растерянно повторил я. — Вы уставились на меня, когда вошли, тогда как выгляжу я как обычно. И как-то драматически молчали. Вот я и подумал, что-то с вами случилось. Вы не заболели? — Можно сказать и так, мой дорогой Холмс, — произнес я и замолчал. Смотрел на Холмса и млел, сердце мое билось о грудную клетку раненой птицей. Я бы прописал себе что-нибудь, но, как врач, знал, что от любовного томления нет лекарства. — Мой дорогой Уотсон, не могли бы вы выразиться яснее? Холмс терпеливо ждал моего ответа, и я, повинуясь нахлынувшему чувству, взял его за руку, поднес его ладонь к губам и поцеловал его пальцы. В тот момент я даже не понял, что на меня нашло; возможно, я плохо соображал после бессонной ночи. Вообще-то я уже был так измучен, что сегодня намеревался сделать Холмсу признание, но опасался, что это положит конец нашей дружбе, потому и медлил. Холмс не отнял руки и наблюдал за мной с явным интересом. Такой умный человек уже должен был все понять, так почему он молчит? Отчего по его лицу ничего невозможно прочесть? Испытывает ли он теперь презрение по отношению ко мне или гнев? Укажет ли он мне на дверь навсегда или позволит остаться для него хотя бы добрым знакомым? Я смиренно ждал его решения. Окончательно смутившись, я разжал пальцы, но вдруг он молниеносно перехватил мою руку, поднес к губам и тоже поцеловал. От этого неожиданного поступка я испытал недоумение, смешанное с восторгом. — Если я не ошибся и с вами происходит ровно то же, что и со мной, — осторожно начал Холмс, — то я не понимаю, отчего вы так робки, что вас сдерживает? Выражение лица его стало очень серьезным. Я никогда не видел его таким прежде. — Холмс. Мой дорогой Холмс. Я не смел и надеяться, — горячо зашептал я. — Меня сдерживало лишь то, что нашей дружбе придет конец, если я откроюсь вам и не найду понимания. — Ну что же. В этом вы оказались правы, — задумчиво произнес Холмс. Не успел я ужаснуться и уточнить, что именно он имел в виду, как он преодолел разделяющее нас короткое расстояние и коснулся моих губ своими. Я замер в изумлении и радости. И от отчаяния: в тот краткий миг я вообразил, что Холмс решил даровать мне единственный поцелуй с тем, чтобы после расстаться навсегда. — Ведь после этого наша дружба уже не будет прежней, — закончил свою мысль мой дорогой Холмс. — Теперь наша дружба превратится во что-то совершенно иное, мой дорогой Уотсон. Его прекрасные тонкие губы, вкус которых я едва ощутил, тронула лукавая улыбка. И глядя в его сияющие, как звезды, серые глаза, я и сам просиял.