Искажённое Эхо Небесных Врат

      Вернувшись в свои скромные покои, Се Лянь всё ещё ощущал ледяную пустоту внутри. Слова Цзюнь У повисли в воздухе ядовитым туманом: «Твоя душа – как открытая дверь к ней». Он машинально налил себе чаю, но даже не притронулся к чашке.       Из угла отделилась тень, и в следующее мгновение рядом с ним появился Хуа Чэн. Обычно его присутствие было для Се Ляня единственной постоянной опорой, якорем в любой буре. Но сегодня даже этот якорь, казалось, дрогнул.       — Гэгэ, — тихо проговорил Хуа Чэн, сразу поняв свое состояние. — Что случилось?       И Се Лянь выдал секрет. О своих находках в архивах, о деле Лэй Шицзи, о зловещих несоответствиях и, наконец, о разговоре с Цзюнь У. Он повторил слова Владыки, и от сквозившей в них уязвимости его голос дрогнул.       Хуа Чэн молча слушал. Но когда он говорил, его единственный глаз сузился, а лицо, обычно выражавшее лишь преданность или насмешливую холодность, стало похоже на затаившуюся бурю. Когда Се Лянь закончил, в комнате повисла тяжелая тишина.       И тут Хуа Чэн медленно повернул голову. Он уставился на дверь в покои Се Ляня. Не на ту, через которую он только что вошёл, а на ту, что вела в спальню, в самые глубины этого личного пространства. И он зарычал.       Это был не человеческий звук. Низкий, глубокий гул, вырывающийся из самых глубин горла, полный такой первобытной, животной ярости, что у Се Ляня по спине пробежали мурашки. В этом рёве не было ничего от грации Короля Призраков — это был предупреждающий рёв зверя, защищающего своё логово.       — Сань Лан...? — растерянно прошептал Се Лянь, отступая назад. Он никогда не слышал от него ничего подобного. — Что?... Что там?       Хуа Чэн не ответил. Его взгляд, устремлённый на дверь, был острым как бритва. Вся его поза выражала готовность к мгновенной атаке. Казалось, сквозь дерево и камень он увидел что-то невидимое для Се Ляня.       — Сань Лан! — Голос Се Ляня дрогнул, в нём слышались страх и замешательство. Он проследил за взглядом, вглядываясь в дверь, но увидел лишь обычную деревянную панель. — Я ничего не вижу! Что видишь ты?!       Хуа Чэн медленно, почти машинально, повернул голову к нему. Глаза его сверкали. В них не было страха, лишь яростная, концентрированная ярость.       — Они уже здесь, — его голос был хриплым шёпотом, остатками рёва. — Они пытались пройти сквозь твою тень. Пока ты говорил. Пока ты вспоминал его слова.       И только тогда Се Лянь всё понял. Цзюнь У был прав. Его душа, его воспоминания о боли и одиночестве были маяком. И Хуа Чэн, будучи частью его души, его самой верной тенью, почувствовал их приближение так, как никто другой.       Угроза была не за дверью. Она уже была здесь, пытаясь проникнуть через его самое уязвимое место — его собственную, ещё не зажившую рану. И Хуа Чэн, неспособный бороться с тем, что не имело формы, мог лишь скалить клыки в пустоту, защищая её единственным известным ему способом — чистой, необузданной яростью.