Похорони меня под лилиями

      Женщина, чей возраст уже уходил за шестой десяток, стояла у окна с чашкой чая. Она не помнила, как оказалась здесь. По правде, она не знала даже то, когда именно подошла сюда. Тело держалось уверенно, будто и без ее знания знало, где находится.       Чай был горячим — значит, стояла она недолго. Или кто-то вложил чашку в руки, пока она не первый час смотрела вниз, на большой участок земли. Она не знала.       Женщина медленно провела взглядом по темному кругу напитка, по чистому краю фарфора и снова всмотрелась в сад за стеклом. Пространство было выстроено строго. Живая изгородь тянулась ровной линией, без провалов; высокие деревья стояли на одинаковом расстоянии друг от друга. Земля выглядела утрамбованной, без следов случайного роста. Здесь не оставляли места дикости, все было сдержано, почти клинически аккуратно.       Она отвела взгляд от сада и обернулась. Комната была слишком большой для одного человека. Это не требовало размышлений — расстояние между мебелью говорило само за себя. Личных вещей не было. Даже легкого бытового беспорядка. Взгляд скользил, не находя зацепок, лишь книга на столике в центре комнаты выглядела чуждой интерьеру.       Женщина подошла ближе и взяла ее в руки. Покрутила ее, пытаясь найти хоть какой-то знак принадлежности, но безуспешно. Тогда она аккуратно раскрыла ее. Ни имени автора, ни указания содержания. Однако с первых страниц стало понятно, что это чей-то личный дневник, а не безымянный фолиант. Все записи были рукописные, почерк ровный, аккуратный, элегантный, насколько в принципе может быть таким росчерк чернил на бумаге. Она пролистнула несколько страниц, провела пальцами по корешку. Внутреннее ощущение настойчиво требовало рассмотреть книгу целиком, и она подчинилась. После нескольких минут, она уже готова была решить, что в ней не было ничего интригующего, когда взгляд зацепился за короткую надпись в углу нахзаца.

Ради моей увядающей лилии.

      Она задержалась на этих словах. Почерк был тем же, но нажим явно изменился. В отдельных буквах появилась угловатость, резкость, которой не было в основном тексте. Женщина не имела понятия, с каких пор ей была доступна информация по анализу рукописи, но была уверена в своем вердикте: надпись в конце была написана намного позже чем наполнение. Возможно тогда, когда автор письма был уже в другом возрасте, более зрелом или даже пожилом.       Женщина закрыла книгу и задержала ладонь на покровном материале чуть дольше, чем требовалось.       — Вам не стоит долго стоять у окна.       Статный голос с легкой хрипотцой и металлической нотой прозвучал за спиной. Она с испугом обернулась, сразу заметив человека, который остановился у дверей. Мужчина, примерно ее возраста, может, немного моложе. Держался прямо, без показной выправки. Темная одежда сидела просто, без деталей, по которым можно было бы судить о вкусе или намерениях, но за этой лаконичностью чувствовались блеск и изысканность, которые невозможно было скрыть полностью.       — Простите, вы..? — Спросила она сощурив глаза, с неловкой улыбкой.       Он не вошел внутрь, продолжая стоять у дверей, и ничуть не удивился ее вопросу. Однако во взгляде незнакомца что-то сверкнуло на краткий миг, но она не смогла прочесть, чем являлся данный блеск.       — Ваш дворецкий, мисс Грейнджер, — ровно ответил он. — Мистер Моргерт.       Ее улыбка стала чуть более искренней, когда ответ уложился в допустимую картину происходящего. Книгу, все еще теплую от рук, она убрала в просторный карман кардигана и коротко кивнула.       — Я, должно быть, задумалась, — сказала она, скорее себе, чем ему.       Он слегка наклонил голову и сделал шаг ближе к ней. Вытащив палочку, он убрал чашку с подоконника, испаряя в воздухе, затем поправил белые тканевые перчатки и просто выпрямился, смотря на нее.       Она стояла безмолвно.       — Если хотите, — сказал он, обращаясь к ней, после несколько минут тишины, между ними, — можно выйти в сад. Там сейчас спокойнее.       — Да, думаю, да, — произнесла женщина, нахмурив брови и кивнув сама себе.       Он открыл дверь и отступил, пропуская ее вперед. В коридоре свет ложился ровно, без резких теней. Она шла медленно, сверяясь с каждым шагом. Мужчина вышел следом и осторожно шел рядом, не опережая и не отставая, сохраняя одинаковую дистанцию. Путь к саду был проложен через два поворота, неимоверно широкую лестницу и длинный проход. Только преодолев это, она поняла, что находилась скорее в замке, чем в обычном доме.       Но она знала это, почему же удивлялась..?       Когда дверь открылась, прохладный, свежий воздух коснулся лица сразу. Она вдохнула глубже и чуть расправила плечи, насколько позволяли закостеневшие суставы.       Дорожка начиналась сразу за порогом. Камень под ногами был ровным, знакомым телу, хотя она не могла сказать, почему. Она пошла первой, он был сбоку, на полшага позади. Аккуратная и подстриженная живая изгородь тянулась вдоль пути. Проведя по листьям кончиками пальцев, она задержала руку и задела росу. Влага еще некоторое время оставалась на подушечках пальцев, но затем исчезла. В саду было тихо. Их шаги были мягкими, и с каждым шагом она начала двигаться увереннее, словно ее ноги имели свой ритм, прокладывая дорогу вперед.       — Вы были правы, — сказала она и слегка повернулась, чтобы зацепить своему вниманию его вид, — здесь действительно спокойней.       Мужчина сначала замер глазами на горизонте, а после немного одарил ее кривой слабой улыбкой и кивнул.       Они шли дальше. Дорожка плавно вела вперед, открывая новые участки сада. Цветы и кусты сменяли друг друга без резких переходов: аккуратные клумбы, высокие стебли, плотные соцветия. Все выглядело ухоженным, по всей видимости человек рядом с ней прекрасно выполнял свою работу.       Через несколько шагов она решилась заговорить.       — А вы давно у нас работаете, мистер Моргерт?       — Давно.       — С тех пор как… — она замялась, подбирая слово. — Как я здесь живу?       Он не посмотрел на нее.       — Да.       Она кивнула. Этого было достаточно. Некоторое время они шли молча. Сад раскрывался дальше. Ноги шли увереннее, дыхание выровнялось.       — У меня, должно быть, большая семья, — сказала она вдруг, словно проверяя мысль вслух. — В таком доме иначе было бы… странно.       Он чуть замедлился.       — Да, — ответил он. — Ваш муж в отъезде, сын живет отдельно, приезжает обычно на выходных.       Она остановилась не сразу. Сделала еще шаг, потом замерла. Брови слегка сошлись, во взгляде появилось сомнение. Она медленно обернулась к собеседнику.       — Сын. У него есть семья?       — Да, — ответил он слишком быстро. — Вашему внуку будет четыре в следующем месяце, внучка родилась этим летом.       Она кивнула, не задавая больше вопросов. Тот факт, что ее вопросы не вызывали в нем ни удивления, ни досады, только подтвердил то, что она о себе подозревала. Это осознание не было легким, но и не принесло тяжести, лишь прояснение. Они свернули с основной дорожки. Здесь сад становился менее парадным. Цветы росли гуще, ближе друг к другу. Ароматы смешивались. Она проходила мимо, отмечая их лишь краем сознания, пока резко не остановилась.       Она сделала шаг в сторону, почти с тропы, и наклонилась чуть ближе к кусту, цепляя нежно стебли пальцами.       — Эти… — сказала она медленно. — Эти другие.       Перед ними росли лилии. Белые, но не такие, какими мир привык их представлять. Лепестки были тоньше, края — неровные, словно привычные цветки слегка надломились под гнетом времени. Они изгибались мягко, почти ажурно. Тычинки выступали далеко вперед, нарушая привычную симметрию.       — Они должны были уже отцвести, — сказала она тихо, не поднимая взгляда. — Если это лилии.       Он подошел ближе и вгляделся мягким взглядом, но на переносице изгибы стали резче.       — Lilium speciosum — поздноцветущие гибриды, известны своими поникающими цветками и сильным ароматом, — сказал он, поворачиваясь уже к цветам. — Не замечал за вами любви к лилиям.

Ради моей увядающей лилии.

      — Я… да, никогда их не любила, — сказала она после паузы. — Просто… привлекли внимание.       Она не стала уточнять, почему именно. Книга осталась в кармане, плотно прижатая к боку, будто ее можно было выдать прикосновением.       — Почему же мои нелюбимые цветы растут в моем саду?       В голосе было чистое, почти детское любопытство. Лилии слегка покачивались от ветра. Лепестки дрожали, держались на упрямстве, неуместном для прохлады октября.       — Они были здесь до вас, — ответил он. — Вы решили их не убирать.              Кивок вышел чужим, словно за нее ответила совсем другая личность. Стоило ей приблизиться еще немного, как лицо исказила гримаса, резкое, почти осязаемое амбре ударило в нос, становясь невыносимо густым.       Моргерт позволил губам дрогнуть в мимолетной ухмылке. В ней не было и тени веселья.       — Не самое мудрое решение, не находите? — добавила она, и голос ее ощутимо смягчился, переходя в полу-шепот. — Их божественный вид лишь маска, за которой…       — …За которой скрывается «удушливое» торжество смерти, — закончил он за нее.       Она вскинула голову. Несколько мгновений они завороженно смотрели друг на друга. Женщина не имела и намека ясности — по какой причине Моргерт знал, что она собиралась сказать. Но от этого по телу прошлось странное тепло.       — Кажется вы слишком хорошо меня знаете для обычного служащего, — высказала она, поднимая собственные глаза к дымчата серым. — Могу ли я считать вас другом, мистер Моргерт?       — Разумеется, — ответил он безэмоционально. — Нам следует вернуться, становится довольно морозно.       Он предложил ей руку, согнув ту в локте, она помедлила, борясь с секундным сомнением, и все же оперлась на него. Эта рука не казалась чужой, что привело ее к глубинным размышлениям по дороге обратно. К тем, которые она осознанно не желала вскрывать. Она попыталась отстраниться от этого чувства, но оно не поддалось.       Слова, запахи, ощущения переставали быть изолированными. Между ними появлялись связи, которых не должно было быть. Она нахмурилась.       — Вам нехорошо? — спросил он, не останавливаясь.       — Нет, — ответила она после короткой паузы. — Видимо просто устала.       Это прозвучало правдоподобно. Даже для нее самой. Он чуть изменил хват, поддерживая ее уверенней. Это снова отозвалось внутри странным откликом. Сад остался позади, но ощущение его плотности не исчезло. Воздух внутри показался свинцовым, чем должен был быть.       Она остановилась у входа в комнату. Силы ушли внезапно, без предупреждения. Не резко, а окончательно.       — Сейчас, — сказал он, осторожно направляя ее к креслу.       Она позволила усадить себя, спина нашла опору, голова откинулась назад и она выдохнув прикрыла веки.       — Простите, — сказала она тихо. — Со мной бывает так?       Он не ответил сразу, левитируя из шкафа плед. Она слышала лишь стук закрывающейся дверцы и тяжесть шерсти на ногах.       — Иногда, — сказал он, поправляя плед.       Она приложив усилие, открыла глаза и именно в этот момент ткань его сюртука сместилась чуть выше, чем должна была. Между краем перчатки и манжетом показалась кожа. На внутренней стороне предплечья натянутый неровный след с мертвенно бледным центром. Форма была слишком узнаваемой. Изломанные линии складывались в очертание головы змеи, будто она выглядывала наружу, насмехаясь над ней.       Взгляд Гермионы застыл. Ее пальцы вцепились в край пледа.       — Нет… — вырвалось у нее, почти беззвучно, дыхание сбилось.       Он понял не сразу, проследил за ее взглядом, только после рука дернулась. Ткань сюртука опустилась, но было уже поздно.       — Нет, — сказала она громче. — Нет, нет, нет.       Руки задрожали. Плед соскользнул с колен. Она прижала ладони к груди, будто пыталась удержать что-то внутри, не дать ему вырваться. Спазм сжал горло мертвой хваткой. Попытка вдохнуть обернулась неудачей: воздух обернулся густым маревом. Мир вокруг померк, и остался лишь узкий, словно подсмотренный в замочную скважину, фрагмент       — Это… — слова рассыпались. — Это ты.       Она вжалась в кресло, пытаясь исчезнуть в его складках. Он тут же оказался рядом, опускаясь на пол у ее ног.       — Посмотри на меня, — бросил он настойчиво, но голос предательски дрогнул. — Дыши, Гермиона. Просто дыши.       — Уходи! Прочь! — ее крик сорвался на высокой, чужой ноте.       Руки дрожа поднялись к лицу, частично закрывая его. В голове загудело распирающим изнутри давлением. Обоняние обострилось до предела: душный аромат, колкий холод воздуха, запах старой шерсти и резкий, отчетливый привкус металла во рту.       — Это ты… — прохрипела она, захлебываясь слезами. — Все… все это твоих рук дело.       Гермиона плотно зажмурилась, но темнота не принесла избавления. Воспоминания, интонации и жесты больше не подчинялись логике — они сталкивались и дробились в хаосе. Ее тело непроизвольно выгнулось, словно какая-то невидимая тяжесть тянула ее вниз, к самой земле.       Он замер на одном колене, не делая резких движений, как приближаются к раненому зверю, который в любой момент может нанести неожиданный удар. Постоянно повторял ее имя, мягче чем говорил с ней ранее. Попытался перехватить ее, стиснуть в объятиях, чтобы унять эту дрожь, но она отпрянула с такой силой, будто его руки были из раскаленного железа.       — Гермиона, умоляю… — его голос окончательно надломился.       Слова долетали до нее, лишенные смысла. Внутри пульсировала лишь боль.              — Ты должна вспомнить, — он уже не скрывал собственных слез. — Пожалуйста, вспомни.       Это замкнутое кольцо страха и мольбы продолжалось на протяжении двадцати минут, прежде чем вспышка ярости угасла, а ее тело стало чужим и тяжелым. Она обмякла, ловя ртом воздух, пока ее глаза закатывались, уходя в белое беспамятство.       Он прижал ее голову к груди, оберегая падение.       — Это я, — выдохнул он ей в макушку, и голос его почти слился с тишиной, — твой Драко.       Последняя судорога пробежала по ее телу, и она окончательно затихла в его руках. В наступившем безмолвии комнаты слышно было лишь его собственное громкое прерывистое дыхание.