ember days

Повязки сняли. И Шото трясло. Трясло — слишком тонкое слово для этого — он практически дрожал. Его трясло так, как будто он годами без перерыва тянул тяжесть всего мира, и его конечности наконец начали отказывать. Его трясло так, будто он вот-вот вылезет из кожи. Ему хотелось вылезти из кожи. Его уже дважды рвало с тех пор, как он посмотрел в зеркало, и хотя рвота во время или после приступов паники не была для него чем-то новым (спасибо, Эндевор, огромное спасибо), его начало беспокоить то, насколько сильно его рвало в больнице. Хотя он полагал, что это имело смысл — половину времени это было связано с коктейлем боли и лекарств, а другая половина — с его запущенным ПТСР. Прямо сейчас он лежал на полу крошечной ванной в своей больничной палате, дверь была закрыта льдом, голова была между колен. Он не знал, как долго он был тут. Было достаточно сложно следить за временем, когда он всё время путал свою нынешнюю госпитализацию с предыдущей (той, где ему пришлось зашивать вены и очищать отравленный желудок), он даже не мог догадаться как долго он изолировал себя в самодельном холодильнике. Нацуо и Фуюми, вероятно, всё ещё были в его комнате, пытаясь его успокоить, уговорить выйти, — но Шото был безутешен, к тому же из-за свиста в ушах было трудно что-либо услышать. «Это не должно иметь значения», — подумал он про себя. Раньше он был весь в шрамах. Его шрам на лице был, безусловно, самым узнаваемым, но более десяти лет жестоких тренировок не оставили его невредимым. Даже два шрама, которые он оставил себе, не вызвали столь бурной реакции. Это не должно было быть иначе.  Но всё было иначе. Потому что сейчас, сейчас он выглядел как Т... Почему он не может сказать это сейчас? Он выглядит ужасно. Ожоги не были фиолетовыми, как у него, а были пятнисто-красными, похожими на шрам на лице. И они были повсюду. Его щёки, шея, плечи, руки, грудь, живот, спина, даже участки ног. Врачи сказали, что со временем они немного исчезнут; что они потускнеют до приглушённого розовато-красного цвета и потеряют свою омерзительную яркость. Но они не исчезнут. Это были шрамы. Они останутся там навсегда. Точно так же, как Т... Если бы Шото уже не выблевал всю жидкость из своего желудка, он бы наверняка сделал сейчас это ещё раз.  Как он мог быть героем, если выглядел как злодей? Как он мог успокаивать людей, если выглядел как монстр? Как он мог помочь людям, если они его боялись? Несмотря на то, что у Шото были все причины не хотеть становиться героем, он хотел этого. Он действительно хотел этого. Он всегда хотел этого, даже когда был маленьким, промывал ожоговые раны и оставлял отпечатки рук на щеках. Может быть, он мог бы внести некоторые изменения в свой костюм, что-нибудь, чтобы прикрыть всё... Серия взрывных ударов выбила Шото из собственной головы. Свист несколько приглушили.  — Эй, Половинчатый! Открывай! Половинчатый?  Что, чёрт возьми, здесь делал Кацуки? Словно прочитав мысли Шото, Кацуки постучал в дверь и сказал:  — Слышал, ты вёл себя как маленькая истеричка. Открой чёртову дверь, чтобы я смог вбить в тебя хоть немного здравого смысла. Шото не пошевелился. Он не мог позволить Кацуки увидеть его, только не сейчас. Не тогда, когда обнажились его ожоги. Он выглядел так же, как тот человек, который, чёрт возьми, похитил его, который обхватил рукой его горло и удерживал на месте, пока его проглатывали телепорты злодея. Он не мог позволить ему увидеть, он не мог сделать с ним такое, он не мог... Удар.  — Ты что, чёртову дверь приморозил? Либо расплавь, либо я взорву всё!  Не успел он отреагировать, как небольшие, контролируемые взрывы сотрясли дверь, и его аккуратная ледяная печать треснула, осколки полетели в другую сторону ванной и разбились об пол. — Нет! — крикнул Шото. Взрывы сразу прекратились. Пустота мёртвой тишины поглотила другую сторону двери. Шото не разговаривал с тех пор, как его госпитализировали. Голос, который раздался, был не похож на его: это не было похоже ни на кого, впрочем. Это звучало как... это звучало так, как будто говорил скелет, его голос терялся в глухом скрежете хрупких костей и хрипах. И чёрт возьми, это было больно. Шото почувствовал вкус крови. Ему хотелось плюнуть, но он боялся пошевелиться. Дверная ручка повернулась, и с лёгким толчком она открылась. Кацуки всё ещё был в больничной одежде, но стоял так, словно был готов сразиться с миром.  — Господи Иисусе, какой беспорядок.  Шото не осмелился поднять взгляд. Он держал своё тело свёрнутым и сгорбленным, скрывая как можно больше кожи. Халат, в который его засунули после того, как сняли повязки и обработали ожоги, был с короткими рукавами, свободным и открытым сзади, оставляя очень мало простора для воображения. По крайней мере, у Кацуки все ещё были чёртовы штаны. — Посмотри на меня.  Он приоткрыл один глаз: это не имело большого значения, дверь была слева от него. — Посмотри на меня, придурок. Чёрт возьми. Шото повернул голову так сильно, как только мог, всё ещё пытаясь скрыть обожженные щёки. Он запоздало понял, что Кацуки видит его спину. И он не... паниковал? Он выглядел озабоченным — оттенок беспокойства Кацуки, который Шото только сейчас научился распознавать, потому что он был очень похож на гнев, но тревожный. Он не выглядел испуганным или раздражённым. Он выглядел так, будто... просто смотрел на раненого друга. Друг, напомнил себе Шото, они были друзьями. Кацуки (неохотно) позаботился о том, чтобы он знал это после своего худшего дня. — Ты... чёрт возьми, ты облил себя всем этим? — он спросил. Шото посмотрел на испачканную переднюю часть своего халата. Хм. Это застало его врасплох, ведь когда он смотрел в зеркало, не оставив времени на уборку, всё было нормально. К тому же он пытался быть аккуратным. Видимо, он оказался не так успешен, как думал. — Боги, просто... давай. Тебе нужно убираться отсюда, здесь холодно. — Кацуки протянул руку, но не сделал ни шагу, чтобы приблизиться к Шото. Шото отпрянул. — Что ты... не отворачивайся от меня, блядь! Меня не волнует, ходишь ты или нет, придётся ли мне самостоятельно вытащить твою задницу отсюда — просто свали уже из ванной!  — Не... не смотри, — сказал Шото. Кацуки выглядел странно ошеломлённым, даже сбитым с толку, прежде чем вернуться к своей стандартной ухмылке.  — Тебе не стыдно носить комбинезон, в котором Эри и статисты носятся по общежитию, но теперь ты внезапно стесняешься, потому что выглядишь как подгоревший куриный наггетс? Иди сюда. Это... было не то, чего Шото ожидал от него. Он вздрогнул, как только Кацуки сказал «как», только для того, чтобы остаться с жужжащей катушкой напряжения, когда она не щелкнула при слове «Даби». (И в полумраке своего беспокойства Шото был весьма возмущён. Ему, оказывается, нравились его комбинезоны, большое спасибо.) Только после этого Шото заметил, что он удивлённо поднял голову и повернулся лицом к Кацуки. И Кацуки всё ещё не выглядел обеспокоенным. — Но... Я... я выгляжу как... Т... Кацуки закатил глаза.  — Ты действительно думаешь, что похож на этого ублюдка Джека Скеллингтона? Ненавижу тебя расстраивать, но ты по-прежнему выглядишь таким же раздражающим, как и раньше, только немного более хрустящим. — несмотря на его слова, тон Кацуки был мягче, и эта мягкость отразилась в его глазах. Он глубоко и раздражённо вздохнул, затем опустился на колени и оказался на одном уровне с Шото. — Посмотри на меня и, чёрт возьми, послушай, потому что я скажу это только один раз, и я имею в виду реально один раз. То, что твоя семья сумасшедшая, не означает, что ты такой. Хорошо? Твой отец и старший брат-психопат... — Шото вздрогнул, — взяли на себя всё безумие. Для тебя ничего не осталось. Единственное, что в тебе безумно, это то, что ты всё ещё хочешь быть героем после всего этого дерьма, и это неплохое безумие. Это хорошо. Хорошо? Блять. Людям это нужно. Я знаю, ты не поверишь, но люди не видят кого-то другого, когда смотрят на тебя. Я бы точно знал. Это просто твоё обычное, невыносимое «я». Понял, двумордый? Пришло время убраться с пола.  Шото моргнул. Дважды. Затем:  — Джек?..  Кацуки на мгновение сморщил нос в замешательстве, а затем стал выглядеть явно возмущённым.  — Ты не знаешь, кто... Я собираюсь ударить Эндевора прямо в горло, меня не волнует, что ему только что вырвали лёгкие или что-то в этом роде. Скажи статистам, что не знаешь, кто это, они, наверное, заплачут. — Бакуго поднялся и протянул руку. — Ладно, ты — отвратительный беспорядок, а твои брат с сестрой волнуются или что-то в этом роде. Пойдём.  Это было медленно и шатко, но Шото взял Кацуки за руку. Кацуки поднял его на руки с поразительной мягкостью, а затем начал выводить из ванной. — Подожди, — сказал Шото. Кацуки остановился как вкопанный. — Что? — Спасибо.  Кацуки на мгновение застыл, напрягая плечи, а затем, фыркнув, опустил их.  — Да не за что, двумордный.