Что-то, что мы можем построить

У Шейна в Монреале был распорядок. Жёсткий. Он почти никогда от него не отступал. Любые неожиданные изменения всегда выбивали его из колеи, заставляли чувствовать себя не в своей тарелке — будто нужно закрыть глаза в и без того тёмной комнате и просто пару раз глубоко вдохнуть. У него были ритуалы игрового дня, ритуалы выходных, ритуалы недели без матчей и ритуалы выездных игр. Раньше существовали особые правила на матчи против Бостона, отдельные — на игры в Бостоне, одни — когда он видел Илью, и совсем другие — когда не видел. Некоторые вещи оставались неизменными. Некоторые — менялись. Шейн всегда считал себя гибким. Он смотрел на свои ноги в носках, свисающие с края кровати, пальцы утопали в ковре. Илья приподнялся и поцеловал его в голое плечо. — Игровой день, — прошептал он, и в голосе звенело нетерпеливое возбуждение. Первый в сезоне. У Шейна ещё не было распорядка. И он играл на левом фланге. — Ты гениален, — пробормотал Илья, целуя его в шею. — Ты их всех поразишь, слышишь? Оставишь далеко позади. Шейн, мать его, Холландер. Шейн поднял руку, неловко вывернув локоть, чтобы обхватить ладонью его челюсть. — Илья Розанов, — шепнул он и потянулся, чтобы поцеловать его. А потом поморщился и отстранился. — Фу. Утреннее дыхание. — Чёрт, — сухо отозвался Илья. — А я-то думал, что наконец тебя поймал. — Никогда. Они чистили зубы бок о бок в ванной и одевались уже в разных комнатах. На тренировку поедут раздельно, потом вместе — к Шейну. Обед, сон, может быть, ещё что-нибудь. Шейн пока не знал. Илья взял его за запястье. — Шейн Холландер, — сказал он так, будто напоминал.

***

— Розанов и Холландер в первом звене, — сказал диктор по радио; в голосе отчётливо слышалось благоговение, будто эти два имени рядом были чем-то, чему стоит поклоняться. — Честно говоря, я до сих пор не могу в это поверить. — «Бостон» в этом году уже выглядит серьёзным претендентом на Кубок, и мы знаем, на что они рассчитывают. — Разложи мне по полочкам: о чём вообще думали «Вояджерс», совершая этот обмен с главным соперником по дивизиону? Ну правда! — По слухам, руководство «Вояджерс» считало, что печально известное соперничество Холландера и Розанова помешает их взаимодействию на льду. — И? В этом есть хоть доля правды? — Судя по тому, что мы видели на тренировках и в предсезонных матчах, — абсолютно нет. Холландер и Розанов выглядят дружелюбными вне льда, и я бы даже сказал, что они — родственные души на коньках. Пальцы Шейна сжались на руле. Он был рад, что Илья едет на своей машине, и надеялся, что тот слушает свою привычную бодрящую музыку, а не это предматчевое шоу. Сам Шейн обычно водил в тишине. Наверное, для психики было бы полезнее выключить радио прямо сейчас. Он его не выключил. — Так что же случилось? Что изменилось между этими бывшими заклятыми соперниками? — В заявлении Холландера об обмене этот вопрос как раз затрагивался, и Розанов с тех пор говорит то же самое в интервью: по словам этих хоккейных суперзвёзд, якобы существовавшее соперничество всегда было лишь раскруткой лиги, способом подогреть интерес к новым талантам. — То есть оно никогда не было настоящим? Или это просто красивая версия от PR-службы? — О, они, без сомнений, жёстко играли друг против друга! Вспомните борьбу России и Канады за титулы на МЧМ, их места под первым и вторым номерами драфта, а потом — легендарное первое вбрасывание в дебютном сезоне. Эти парни всегда относились друг к другу максимально серьёзно как к конкурентам. Но, по их словам, вся эта злость так и оставалась на льду! — И мы в это верим? — Судя по тому, как они сейчас играют, — думаю, да! — А как насчёт отношений Холландера с остальными «Медведями»? Я помню несколько жёстких силовых от Клиффа Марло за эти годы, да и в финале дивизиона в четырнадцатом они сошлись лицом к лицу за Кубок. Не осталось ли там неприязни? — Через это проходит каждый игрок после обмена, но Холландер явно хорошо вписался в новую команду. Хотя, конечно, все, кто следил за лигой в прошлом году, ждут неизбежного первого матча «Вояджерс» против их бывшего капитана... Шейн с силой выключил радио и сжал руль. Сначала тренировка. Потом обед. Потом сон. Потом укрепляющий перекус (по калориям — почти второй обед), затем обратно на арену. Церемония открытия. Они играли с «Вашингтоном». Не с «Монреалем». Пока что. Они выиграют. Он ослабил хватку.

***

Утренняя раскатка, тренировочные упражнения, левый фланг. В раздевалке стояла ни с чем несравнимая ни с чем энергия — она вырывалась из каждого шкафчика, от каждого игрока. Особенно смотрели на Шейна, и он это знал, чувствовал давление. Он умел играть под давлением, но сегодня отчётливо осознавал, что оно накатывает со всех сторон. Тренировка закончилась. Они собирались уехать порознь и встретиться у него в квартире, но когда Шейн направился к своей машине, Илья схватил его за руку. — Со мной, — сказал он, и Шейн был слишком вымотан, чтобы возражать — да и именно этого ему сейчас хотелось. К чёрту распорядок. Он хотел быть с Ильёй. Они сели в одну машину, Илья за руль, и поехали. — Ты нервничаешь, — тихо сказал Илья. — Да, — ответил Шейн. Врать не имело смысла. — Почему? — спросил Илья. — Ты же Шейн Холландер. Не должен нервничать. Шейн вздохнул. — Быть Шейном Холландером в прошлом году оказалось недостаточно. — А было достаточно. Более чем. «Вояджерс» играли как мусор ещё до... — Эй! — И это ты, ты довёл свою команду до финала. Третий год подряд. Сейчас будет четвёртый. И в этот раз ты не один на льду. В этот раз тебе не нужно будет постоянно оглядываться. В этот раз ты будешь играть со мной. Никакого — как ты это называл — никакого, чёрт возьми, пинбола, ладно? Ты справишься. Мы справимся. Ты хорош. — Я знаю, — тихо сказал Шейн. Он взял Илью за руку и уложил их ладони на рычаг переключения передач. — Я знаю, что ты у меня есть. Знаю, что у меня есть эта команда. Знаю, что мы охрененные. Я всё равно нервничаю. Илья посмотрел на него, но в этот раз не стал спорить. Шейн был ему за это благодарен. — Ладно. Что я могу сделать? — спросил Илья. — Что угодно? — Ты и так много делаешь, — признался Шейн. Он на мгновение задумался, насколько они видны через лобовое стекло, а потом наклонился и уткнулся щекой в плечо Ильи, не заботясь о том, как неловко пришлось изогнуться через консоль. — Более чем достаточно. — О, — хрипло отозвался Илья. — Хорошо. — Очень хорошо, — пробормотал Шейн. — Всё в порядке. Я всегда нервничаю. Иногда… я просто такой. Илья ответил не сразу. — Я это понимаю, кажется. Ну… я понимаю это чувство. Шейн поднял голову. Угол был неудобный, большую часть лица Ильи скрывала мощная линия челюсти, покрытая утренней щетиной, которую он не успел сбрить. — Правда? — Не про нервы, — сказал Илья. Он постучал пальцами под пальцами Шейна. — Но… про плохое чувство. Когда просто плохо, без причины. Иногда. Это мне знакомо. — А, — Шейн посмотрел вперёд и кивнул. — Да. — С тобой мне лучше, — настаивал Илья. Потом сделал паузу. — В основном. Шейн сглотнул. — Хорошо, — прошептал он. — Я рад. Ты мне всегда делаешь лучше. Это правда. Просто… не всегда на все сто процентов, понимаешь? — Да, — тихо сказал Илья, и в его интонации было что-то такое, что Шейн сразу понял: он действительно это чувствует. — Да, конечно. — Коне-чно, — повторил Шейн почти неслышно. — Это значит... — «Разумеется», — закончил за него Шейн. Он поцеловал его в плечо. — Я знаю. Я учусь. Илья быстро кивнул. — Мы всегда учимся вместе. Это ведь… захватывает, да? — Что, французский учить собрался? — Чёрта с два, — фыркнул Илья. — Но… я рад. Тому, что нам обоим лучше, когда мы вместе. Хорошо быть с тобой. Всегда. — Чтобы было хорошо, не обязательно быть идеальным, — сказал Шейн. — Да. Именно. — Спасибо, — прошептал Шейн, — что ты со мной, когда становится плохо. Илья кивнул, его пальцы снова тихо застучали. — Самое важное место, где можно быть.

***

Днём всё пролетело как в тумане. Как всегда, было приятно засыпать рядом с Ильёй. Они оба спали в боксёрах и проснулись обжигающе горячими, хихикая из-за пота между телами — липкого, неприятного, из-за которого пришлось принимать уже второй душ за день. — Обожаю, как у тебя кудри пушатся, — признался Шейн сквозь пар. — А у тебя щёки, — парировал Илья. — Такие розовые. Они поели достаточно, чтобы хватило на игру; Илья впервые по-настоящему присоединился к тщательно выверенной диете Шейна, загребая коричневый рис, курицу и овощи. — Ну, на игровые дни, может, и не так уж ужасно, — нехотя признал он. — По крайней мере, не хуже, чем яичный белок с протеином или какую там хрень жрёт Клифф. Шейн сморщил нос. — Фу, — сказал он, хотя за годы в лиге слышал рецепты и куда пострашнее. Илья ухмыльнулся, корча гримасу. — В следующий раз загляни в холодильник Марли, — сказал он. — Вёдра. Вёдра творога. — Он изобразил рвотный позыв, и Шейн рассмеялся. Обратно они ехали вместе — будто так и надо. На парковке были камеры, у ворот толпились фанаты. Они вышли из машины так, будто это нормально. — Я твой капитан, — гордо заявил Илья. — Может, скажу прессе, что ты без меня теряешься в страшном большом Бостоне. — В Монреале в три раза больше людей, чем в Бостоне! Он куда больше! — возразил Шейн, просто чтобы разговор не обрывался, пока они закидывали сумки на плечи и шли мимо камер, телефонов и кричащих бостонцев, не обращая на них внимания. — Бостон страшнее, — просто сказал Илья. — Вы что-то подозрительно быстро сдружились, — поддел Клифф шутливым тоном, когда их перепалка докатилась до раздевалки и наполовину дошла до надевания экипировки. Шейн замер. Илья — нет. — На вершине всегда одиноко, — протянул он певуче, и остальные «Медведи» рядом либо засмеялись, либо дружески его толкнули. — Мы из одного драфт-класса, знаешь? Давно друг друга знаем. Не можем же мы всё время драться и подъёбывать друг друга. — Дольше, чем кто-либо в лиге, вообще-то, — сумел добавить Шейн, надеясь, что это прозвучит непринуждённо. — Мы познакомились, когда нам было по шестнадцать… это долго — знать человека. — Я его самый старый друг, — громко заявил Илья. — Жалко его, правда, потому что он не мой. Он хлопнул себя по груди. — Но в моём сердце места на многих хватает, мы же все это знаем. Шейн нахмурился, но был вынужден буквально подавлять улыбку. — Ну да, — протянул Клифф. — Ну да. А потом началась игра. Шейн почти отключился во время речи Ильи — такой же жёсткой и харизматичной, как и все капитанские речи, которые он слышал раньше. Он думал об арене, о фанатах, которые уже ждали их — куда более многочисленных, чем на предсезонке. Родителей не было, но они будут смотреть. Роуз будет смотреть. Светлана — настоящий самый старый друг Ильи — сидела на трибунах, на зарезервированных местах, рядом с Сергеем Ветровым. Кто ещё был там? Кто болел за него? Кто надеялся увидеть, как Шейну Холландеру перережут горло лезвием конька ещё до конца первой игры? Речь Ильи закончилась криком. Клифф дёрнул Шейна на ноги и с силой хлопнул по плечу, возвращая его в реальность. Краем глаза он заметил взгляд Ильи, но Клифф этого не увидел. — Эй, чувак, — сказал он жёстко, встряхивая Шейна. — Ты, блядь, справишься. Играть с тобой — одно, блядь, удовольствие. Ты грёбаный монстр, бро, мы знаем, что ты вытащишь. Сент-Симон схватил его за другое плечо. — Первая игра как настоящий «Медведь», — сказал он, явно довольный. — Я даже удачи тебе желать не хочу! Ещё руки. Ещё лица. Ещё улыбки — нервные, жадные, молодые и опытные. Шейн задумался, есть ли здесь игроки, которые на самом деле не хотели видеть Шейна Холландера в Бостоне. Но он точно знал одно: в лиге не было ни одного человека, кто не считал бы его хорошим. Одним из лучших. Они вышли на лёд. — Вперед, Медведи! Вперед! Это было не «Olé!» — монреальский клич, который годами поднимал Шейна на ноги, — но это было что-то. Это всё равно было важно. Это всё равно было для него. Он услышал, как скандирование начало меняться, пока они катались кругами на стартовой разминке, швыряя шайбы в пустые ворота. — Хол-лан-дер! Хол-лан-дер! Хол-лан-дер! Он поднял взгляд. Море чёрного и золотого было непривычным, и всё же… разве он не играл на этой арене почти столько же, сколько в Монреале? Отдельные лица всегда терялись в расстоянии и массе. Даже если люди были другими, толпа оставалась той же. И это скандирование было знакомым. Илья катился рядом. Он поднял руки вверх — и рёв стал оглушительным. Это было почти похоже на соревнование, на звуковое отражение всей их карьеры: — Хол-лан-дер! Хол-лан-дер! — на высоких нотах, но в смеси голосов пробивалось: — Ро-за-нов! Ро-за-нов! — не заглушая, а вплетаясь в слоги его имени. Может, это и не было соревнованием вовсе. Может, это был хор. — Давай, — сказал Илья, всё ещё держа руки поднятыми, когда они синхронно закладывали круги, каждый шаг и толчок совпадали идеально. — Дай им то, чего они, блядь, хотят! Шейн поднял руки. Крики взметнулись под крышу, и Шейну показалось, что он взлетел вместе с ними. Игра началась. Шейн вспомнил тот затяжной период диссоциации в конце прошлого сезона. Почти в каждом матче он выходил на лёд против враждебной команды, сталкивался с игроками со всего континента, у которых были мнения о нём, о его жизни, о его личном пространстве — и его мозг просто выключался. Он чувствовал себя оторванным от тела, почти не замечал синяков, голода, боли — ни физической, ни эмоциональной. Он играл отлично, но за всю свою карьеру — за всю жизнь — он никогда не ненавидел хоккей так сильно. Теперь он стоял слева от Ильи, низко согнув колени, наблюдая. Было странно, неожиданно, чуть грустно смотреть на вбрасывание со стороны. Это больше не была его битва. Но Илья мог выиграть её за него. Он выиграл, подобрал шайбу — и они пошли. Это был первый официальный матч сезона, и смена энергии чувствовалась в воздухе. Но, несмотря на ажиотаж, это была не их лучшая игра — даже близко нет. Они ещё не вошли в ритм, не чувствовали безошибочно каждое движение и привычку партнёров. Они также не успели толком разобрать соперника, понять, как в этом году играет «Вашингтон», и подстроиться под это. Никто и не ждал от стартовых матчей чего-то выдающегося. Но, боже. Играть с Ильёй? Первый гол «Медведей» в сезоне случился на десятой минуте первого периода. Илья медленно шёл по центру, аккуратно перебрасывая шайбу с ребра к ребру клюшки, затем поднял её и замахнулся — инерция понесла его к воротам в такт движению. Вратарь плюхнулся на лёд, защитники рванулись блокировать бросок. Но когда Илья взмахнул клюшкой, он отбросил шайбу не вперёд, а назад. Прямо Шейну — открытому, без подстраховки. Илье даже не нужно было оглядываться, чтобы знать, где находится Шейн, а Шейну не нужно было видеть его глаза, чтобы понять розыгрыш: финт, ложный замах, чтобы уложить вратаря, и пас назад — и Шейн, с той точностью, что побила пять рекордов на конкурсах точности Матча звёзд, отправил шайбу точно над плечом вратаря. Первый гол. И он был Шейна. Второе очко пришло во втором периоде. Илья проиграл вбрасывание, но Сент-Симон оттеснил шайбу у соперника-новичка и выстрелил её Шейну, который потащил её через лёд. Он закрутился, подставляя спину агрессивному игроку, налетающему на него, удерживая шайбу вне досягаемости ровно столько, сколько нужно, чтобы найти Илью на другой стороне площадки, мчащегося к воротам, и рассчитать, где тот будет через секунду. Он завершил разворот, снова оказался лицом вперёд, оттеснил соперника и резко, быстро, перекинул шайбу через лёд Илье, который без колебаний отправил её в сетку с рикошета. Первое очко Ильи. Первая передача Шейна. Третий период. Прямо по центру площадки, лезвия сверкнули, Шейн вытянул руку, когда вратарь пригнулся над пятачком. Его бэкхенд чисто поднял шайбу со льда — она задрожала в воздухе, когда вратарь махнул ловушкой… и промахнулся. Загонять шайбы в ворота. Это было то, что Шейн умел лучше всего. — Ёбаный ты в рот, — выдохнул Клифф, когда Илья и Шейн рухнули на скамейку в конце второго периода, задыхаясь. — Я имею в виду… ёбаный ты в рот. — Да, — согласился Илья. — Лучше, чем секс. Намного лучше. — Заткнись, — сказал Шейн. — Для тебя? После такого? Я сделаю что угодно, Холландер. Он почти застыл. Слишком много. Слишком. Но команда рассмеялась, хлопая Розанова по спине, хватая Шейна за локти и плечи. — Вот это я понимаю! — завопил Алиу, стуча носками коньков о борт и ликуя, а фанаты за скамейкой подхватили. «Вашингтон» не забил ни разу. 3:0. В каком-то смысле — улыбаясь Илье, чувствуя, как опасно близко подступают слёзы, пока они высыпали на лёд, а фанаты ревели и топали, — это ощущалось как хет-трик. Может, даже лучше. — Хол-лан-дер! Ро-за-нов! Хол-лан-дер! Ро-за-нов! Боже, как же это звучало. И когда они уходили со льда — как Шейн делал это в каждой игре с тех пор, как перешёл в Бостон, — он сжал пальцы в кулак и прошептал: «Люблю тебя», Илье Розанову. Перед командой. Перед ареной. Перед десятком камер. И Илья ответил тем же.

***

— Вопрос к Розанову. Каково это — быть капитаном Шейна Холландера, который привёл «Монреаль Вояджерс» к трём финалам подряд и двум Кубкам Стэнли? Как это повлияло на вашу динамику? Чувствуете ли вы дополнительное давление, будучи капитаном капитана? Шейн поправил галстук. — Шейн — очень хороший капитан, — сказал Илья в микрофон. Он легко коснулся носком ботинка ботинка Шейна под столом, но сейчас этот жест не успокаивал, как обычно. — Но у нас очень разные стили. Он улыбнулся, не вдаваясь в подробности, и всё равно сорвал несколько смешков в зале. — Мы хорошая капитанская команда. Я лучше говорю речи, зато новички не так сильно его боятся. Нам подходит. И нет, я не чувствую дополнительного давления. Мы хорошо умеем слушать советы друг друга. — Шейн, хотите что-нибудь добавить? — Нет, думаю, он всё сказал. Прошло слишком много времени с тех пор, как ему приходилось сидеть здесь — под софитами, в костюме, потея под этими вопросами. Обычно Шейн умел отключаться и проходить такие выступления на автомате: выдрессированные медиа-ответы вылетали сами собой, без участия мыслей. Но он выбился из практики. «Вояджерс» не позволяли ему выходить к прессе после утечки. Пресса это знала. — Шейн, это ваша первая пресс-конференция с момента перехода в «Бостонские Медведи». Как проходит адаптация к новой команде, новому городу и новой стране? — Отлично. По крайней мере, не придётся повторять то же самое по-французски. — «Медведи» — потрясающая команда, и я невероятно рад остаться частью клуба из Original Six. У нас с Розановым была отличная химия на Матче звёзд в прошлом году, и здорово было превратить это во что-то постоянное. В горле щёлкнуло. Он надеялся, что это не попало в микрофон. — Я всё ещё привыкаю к Бостону, но фанаты здесь невероятные. — Это также ваша первая пресс-конференция после теперь уже печально известной утечки частного разговора между вами и Роуз Ландри в прошлом сезоне. Есть ли что-то, что вы хотели бы прокомментировать? Он так отчаянно хотел сказать «без комментариев», что эти слова буквально стояли на языке. Но это было бы бесполезно. Илья прижал всю ступню к его ноге под столом — крепко. — Я уже подтверждал это, — сказал Шейн, проговаривая заученный текст, который знал так хорошо, что он словно отпечатался на внутренней стороне век, — я гей. Очевидно, это был не мой выбор — делиться этим с миром таким образом, но назад уже не вернуть. И я бы не хотел, — солгал он. — Я рад жить в согласии с собой, — снова солгал. — Думаю, хоккейные болельщики, как и спортивные фанаты в целом, осознают, что наша профессия не всегда отражает всех — особенно хоккей, временами. Важно делать шаги вперёд, а не назад. Пресно. Обобщённо. Команда была права, называя его лжецом. — Считаете ли вы, что решение «Вояджерс» обменять вас после вашего легендарного плей-офф прошлого сезона стало шагом назад для НХЛ? По крайней мере, это было просто. — Без комментариев. Следующий вопрос. — Вы в курсе, что ваша бывшая команда также выиграла свой первый матч сезона сегодня, под руководством нового капитана Джошуа Эббота? — Теперь — да, — сухо ответил Шейн. — Только интересные вопросы, пожалуйста, — вмешался Илья. — Шейн, в видео с Роуз Ландри вы упоминали, что у вас были партнёры. Состоите ли вы сейчас в... — Никаких личных вопросов, — громко сказала одна из PR-менеджеров «Медведей», молодая женщина по имени Уиллоу. — Шейн, как вы считаете, повлияло ли вынужденное раскрытие на вашу динамику с «Медведями»? Думаете, ваш опыт отличается от опыта Скотта Хантера в «Адмиралах»? Он знал, что это прозвучит. Они все это знали. Это было похоже на то, как стоять перед расстрельной командой, надеясь поймать пулю зубами. — Я не могу говорить за опыт Скотта Хантера, — коротко сказал он. — «Медведи» — отличные игроки и хорошие люди. Меня здесь приняли очень тепло. — Шейн, некоторые бостонские фанаты в сети активно ставят под сомнение целесообразность вашего обмена. Что вы скажете тем, кто считает, что ваше появление может навредить имиджу команды? — Так, всё, блядь, хватит, — рявкнул Илья, хлопнув ладонью по столу. — Заткнитесь нахрен. Мы теперь говорим о хоккее, ясно? Клюшки и шайбы, знакомо? Мы выиграли всухую, он забил дважды — вам не о чем поговорить? — Вообще-то, на этом всё, — объявила Уиллоу, отодвигая микрофоны и жестом показывая им встать. — Спасибо всем, доброй ночи. — Илья, — сказал Шейн. Он не мог на него смотреть, пока они быстрым шагом уходили от щёлкающих камер и жадных, строчащих репортёров. — Иди нахуй. — Я? — вспыхнул Илья. Уиллоу, положив руку каждому из них на плечо, буквально проталкивала их по коридору. — Я нахуй? Да пошли они нахуй! Ты должен был сказать это. Должен был их, блядь, заткнуть. Зачем вообще отвечать на их тупые вопросы? — Илья, — процедил Шейн сквозь зубы, но на большее его не хватило. — Хватит, — резко сказала Уиллоу. — Вы закончили. Езжайте домой. Отпразднуйте. Не лезьте в соцсети и ничего не публикуйте. Мы свяжемся. Илья развернулся к ней. — А ты почему ничего не сказала? Ты собираешься позволить им весь сезон по нему ездить!? — Илья! — Шейн схватил его за руку и вжал в стену. — Отъебись! Оставь её в покое! Я не... ты не... просто пошёл ты нахуй. — Эй! Как будто зрителей было мало, из раздевалки вышли Сент-Симон и Клифф — оба в костюмах для своих пресс-выходов. Сент-Симон поднял руки, но взгляд его задержался на лице Шейна, сочувственный. Они, наверное, смотрели трансляцию. — Может, нам стоит присесть и немного перевести дух... — Я еду домой, — огрызнулся Шейн. Он с трудом подавил автоматическое «не иди за мной», которое едва не бросил в Илью. Сделал вдох. — Спасибо, — сказал он Уиллоу, а потом грубо протиснулся мимо Ильи, когда тот попытался его схватить. — Хорошая, блядь, игра, парни.

***

С тех пор как они съехались, Шейн уже бывал в новой квартире без Ильи. Но нечасто. Он сорвал с себя костюм, едва переступив порог — злой и расстроенный настолько, что чуть не порвал швы на брюках, когда сдёргивал их. Он мылся резко, почти яростно, продирая пальцами волосы и стараясь ни о чём не думать. Из всех моментов, когда он мог бы уйти в диссоциацию — почему не сейчас? Почему нельзя просто… выключиться? Заснуть? Разобраться с этим утром? Нужно было что-то съесть, но от одной мысли о еде к горлу подкатывало. Он стоял на кухне — в носках, спортивных штанах и растянутом свитере — и смотрел в дальнее окно на ночной Бостон. Что вы скажете фанатам, которые считают, что ваш приход может навредить команде? Что ему было сказать? Простите. Вот и всё. Он просто, блядь, извинялся. Стук в дверь его не удивил. Его удивило, что Илья не воспользовался ключом — потому что, конечно же, он всё ещё был у него. Шейн подумал о том, чтобы оставить его снаружи. Игнорировать. Посмотреть, сколько времени понадобится Илье, чтобы сдаться и уйти — или просто вломиться без приглашения. Но злость всё ещё бурлила в животе, как бензин на поверхности воды, ожидая искры. — Чего? — рявкнул он, распахивая дверь. Илья протиснулся внутрь. — В смысле — «чего»? — напряжённо спросил он. — Ты думаешь, мы так это оставим? Ты просто свалишь? Нет. Мы, блядь, будем говорить. Потому что, угадай что, Холландер, мы взрослые люди. Мы можем разговаривать. — Можем, — согласился Шейн, захлопывая дверь и поворачивая замок, а потом ещё и засов. — Только ты меня всё равно никогда не слушаешь. Он обернулся. Илья, стоящий посреди комнаты, имел наглость выглядеть удивлённым. — Что? Что значит — не слушаю? Я слушаю. — Нет, Илья, не слушаешь. Шейн отвернулся и зашагал на кухню, чувствуя себя капризным ребёнком. Он открыл холодильник, уставился на почти пустые полки и захлопнул его. — Чёрт. — Что я не слушаю?! — потребовал Илья. — Меня, — огрызнулся Шейн. — Ты не слушаешь меня. Не в этом. У тебя в голове есть какая-то версия того, как я чувствую себя по поводу… по поводу каминг-аута. Но ты не слушаешь, когда я пытаюсь сказать, как мне на самом деле. — Это неправда! — взорвался Илья. — Я знаю, как ты себя чувствуешь! Я был рядом! Я знаю, как это для тебя ужасно. Как ты можешь говорить, что я не понимаю? — Ты был рядом, но это случилось не с тобой, Илья. Всё это случилось со мной. Мне с этим жить. — Тогда дай мне помочь тебе, — сказал Илья так, будто это было очевидно. Шейн фыркнул. Он опёрся локтями о столешницу и уронил голову в ладони, проводя пальцами по волосам. — Ты не можешь мне помочь. Не с этим. В голосе Ильи прозвучала обида. — Почему, блядь, нет? Шейн с силой хлопнул ладонями по столу и поднял голову, оскалившись: — Потому что, Илья, потому что я, блядь, гей! Потому что это видео утекло, и у меня не было выбора, и теперь все знают! И ты не понимаешь, насколько это для меня дерьмово! — Это было дерьмово в Монреале, потому что «Монреаль» — идиоты, — огрызнулся Илья. — Здесь не обязательно будет так же, ясно? Здесь всё по-другому! Команда другая! — Для меня — нет. Он зарычал от злости. — Нам плевать, — жёстко сказал Илья. — Им всем плевать. Никого не ебёт, с кем ты трахаешься. Просто не ебёт. Я знаю, ты не можешь поверить мне на слово, я знаю, тебе нужно увидеть это самому, но, Шейн, команде плевать. Не как в Монреале. Никого не волнует, что ты гей. Их волнует только одно — что ты охуенно играешь в хоккей. А ты — один из лучших. Понял? Ты это слышишь? Шейн сделал ровный, успокаивающий вдох. — Знаешь, что ты упускаешь, Илья? Насколько мне, блядь, стыдно. Мне кажется, ты этого не понимаешь. Илья действительно выглядел ошарашенным — а потом мгновенно разъярённым. — Какого хуя? Почему стыдно? Ну гей ты, и что? Почему это вообще должно быть стыдно!? Шейн дёрнулся. — Нет, потому что я, блядь, не об этом говорю! — заорал он. Рот Ильи захлопнулся. Шейн на секунду подумал о соседях — и тут же решил, что ему насрать. — Я не про то, что я гей, и не про то, что люди знают, что я гей, Илья! Я говорю про это чёртово видео! Про тот разговор! Это был, блядь, самый интимный, самый уязвимый разговор, который у меня когда-либо был и, скорее всего, вообще когда-нибудь будет — и его увидели все. Ричард, мать его, Кромвель его видел. Мои родители его видели. Все наши партнёры по команде — тренеры — ты его видел. Видел, как я, блядь, рыдаю в ресторане, пока моя бывшая — кинозвезда — вытягивает из меня признание, что мне нравится член. Это было… это было личное. Моё. Эти слова были моими, а кто-то, блядь, их украл, и теперь они принадлежат всем. Мне пиздец как стыдно, Илья. Мне унизительно. Я не могу даже думать об этом, не желая вышвырнуть себя нахрен из окна! — Глаза Шейна блестели от непролитых слез. — Эй, — резко сказал Илья, и Шейн вздрогнул. — Прости. — Нет. Чёрт, нет. — Илья с силой провёл руками по кудрям, окончательно их растрепав. — Нет, прости. Это я, блядь, прости, ладно? Я не должен был… Ты можешь продолжать. Я слушал. Клянусь, я, блядь, слушал. — Правда? — В этот раз — да, — сказал он. — Обещаю. Правда. Шейн закрыл глаза. — Ладно. — Эй. Эй. Ладони — чистые, но огрубевшие годами бесконечной работы — обхватили его подбородок. — Эй. — Илья, — выдохнул Шейн, с мокрыми глазами хватая его за запястья. Он глубоко вдохнул. — Ты не можешь продолжать так меня трогать, — сказал он, хотя сам прижимал руки Ильи к своему лицу, не давая их убрать. — Потому что ты не хочешь? — спросил Илья. — Или потому что ты переживаешь за меня? Шейн устало вздохнул. — Конечно… конечно, я хочу, чтобы ты меня трогал. Я всегда хочу, чтобы твои руки были на мне, Илья. Но... — Значит, мне можно тебя трогать, — упрямо сказал Илья. — Когда тебе плохо, мне можно держать твоё лицо и обнимать тебя. Пока ты сам не скажешь «нет». Только ты имеешь право сказать «нет». А они, — он кивнул в сторону входной двери, словно указывая на весь мир, — они, блядь, не имеют никакого права решать, могу я тебя трогать или нет. Если я хочу тебя держать — я буду тебя держать. Мне плевать, что они думают. Шейн. Он провёл большим пальцем по его щеке. Шейн моргнул — и слеза сорвалась, прокатилась вниз и столкнулась с краем большого пальца Ильи, а потом скатилась по его запястью. — Я знаю, тебе не всё равно. Я знаю, для тебя это по-другому, — тихо сказал он. — Но для меня — не так. Я не буду трогать тебя, если это тебя нервирует, но меня это не нервирует, понял? Мне похуй, что они думают. Шейн всхлипнул. — Прости… но мне — не похуй. — Я знаю, — прошептал Илья. — Тебе можно переживать. Но они не знают, Шейн. Они не знают про это. Про нас. Всё в порядке. Я могу держать тебя здесь. Они не знают. — Я не могу… — в животе разверзлось что-то тёмное и болезненное. — Я не могу пройти через это снова. Это не может случиться снова — ещё один аутинг, ещё одна утечка. Это не может повториться, Илья, боже мой, я не переживу это ещё раз. Он тихо зашикал — не заставляя замолчать, а успокаивая. — Не случится, Шейн. Не случится. — И с тобой тоже не может случиться, — яростно сказал Шейн, сжимая крепче, вдавливая ладони Ильи в своё лицо. — Я не смогу это видеть. Я не выдержу, если это случится с тобой. — Слушай, — сказал Илья. — Теперь твоя очередь слушать. Со мной это не может случиться, Шейн, потому что мне. Не. Плевать. Они могут знать про меня. Мне всё равно. То, что произошло с тобой, со мной бы никогда не произошло. Шейн покачал головой, не в силах в это поверить. — Ты не понимаешь. И ты так не думаешь на самом деле. Тебе кажется, что было плохо, когда это был только я? А если бы они узнали про нас, если бы нас так же вскрыли — вместе, в одной команде, и ещё Россия... — Тогда я женюсь на тебе и получаю канадское гражданство, — быстро сказал Илья. — Или твои родители меня усыновят — я знаю, они бы это сделали, они, блядь, теперь меня обожают. Смех вырвался из груди Шейна помимо воли — рваный, почти болезненный, но всё равно приятный. — Так это не работает. — Да что ты говоришь? — драматично возмутился Илья. — Ничего себе. Надо же. А я-то никогда в жизни не думал загуглить, как вообще получают гражданство. Ни разу не приходило в голову. — Заткнись. — Иди сюда, — сказал Илья и притянул Шейна в объятия, обхватывая за плечи, прижимая ладони к затылку. Шейн вцепился в него отчаянно. — Я не хочу, чтобы ты проходил через это один, — пробормотал Илья, крепко прижимая его к себе. Они оба были слишком сильными; когда они держались друг за друга, когда пальцы впивались в кожу, они могли так легко оставить синяки. — Я не хочу, чтобы кто-то хоть на секунду подумал, что ты один. Они должны знать. Они, блядь, должны знать, что у тебя есть я. Всегда. В каждый момент. — Я знаю, — быстро сказал Шейн. — Я знаю. Это самое главное. Илья на мгновение замолчал. Шейн разрывался между благодарностью за то, что Илья не видел сейчас его лица, и раздражением от того, что сам не мог видеть Илью. — Прости, — прошептал Шейн. — Просто… я не думаю, что это возможно сейчас. Я знаю, что это твой выбор… — Не сейчас. Пальцы Ильи зарылись ему в волосы. Он почесал один раз, другой — и всё оставшееся напряжение растеклось, утекло из тела Шейна. — Не сейчас. Нам не нужно решать это сейчас. Он поцеловал его в висок и снова уткнулся лбом. — Это вообще был Шестой шаг, если что. — Что? — пробормотал Шейн. — Шестой шаг моего гениального плана, помнишь? Что, ты не слушал? Так и знал. Кто тут теперь не слушает? — Заткнись. — Вот! Ты признал! Ты не хочешь, чтобы я говорил, ты меня затыкаешь, Холландер! Шейн рассмеялся — громко, мокро — в изгиб шеи Ильи, почти переходя в рыдание. — Тш-ш, — сказал Илья, покачивая его. — Шестой шаг: рассказать миру. Таков был план. Но сначала мы должны выиграть Кубок Стэнли — это Шаг Четвёртый. Потом заканчиваются контракты, и мы решаем, где хотим быть, может, снова в Канаде. Шаг Пятый. И Шаг Шестой — рассказать миру. — Ты правда помнишь все шаги? — тихо спросил Шейн. — Прямо по номерам? — Конечно, — пробормотал Илья. — Это всё, о чём я вообще думаю. Шейн всхлипнул. Он держал его. — Сначала Кубок Стэнли? — прошептал он. — Ладно. Ладно. А потом… потом разберёмся. Он попытался быть храбрым. — Думаю, я смогу. — Самоуверенный, — сказал Илья. — Тебе нравится. — Я это обожаю, — сказал Илья. — Да. Потом разберёмся. Они долго не отпускали друг друга.