Что-то, что мы можем построить

Fiorella’s, командный бар «Медведей», прятался в приземистом кирпичном здании с деревянными полами — тёмными, как деготь (и почти такими же липкими), приглушённым светом и десятками телевизоров, вмонтированных в стены. Некоторые экраны были эффектно потрескавшимися — будто по ним били кулаками или в них летели банки с пивом. За основной зоной для посетителей располагался большой зал, который в сезон часто отдавали «Медведям» под закрытые посиделки. Заведение было старым, с историей, и Шейн держался на периферии вечеринки, разглядывая фотографии команды за десятилетия — с тех времён, когда они приходили сюда праздновать победы или оплакивать поражения. Стены украшали подписанные портреты легендарных защитников и галерея командных снимков с каждого года, когда был взят Кубок. Были и фотографии игроков, которые в свой день с Кубком приносили его именно сюда — позировали с официантками и владельцами бара, пили пиво прямо из чаши. Было очевидно: это место «Медведи» любили. И город берег его как реликвию. Это было частью их наследия. Как и сам Шейн. Во всяком случае, он собирался им стать. Илья появился как раз в тот момент, когда Шейн медленно потягивал имбирный эль, добытый специально для него. Считалось, что имбирный эль успокаивает желудок, но у Шейна внутри всё скручивалось узлом. — Всё нормально? — спросил Илья, легко и дружелюбно коснувшись его плеча. Потому что теперь они вроде как должны были быть друзьями. Хотя Илья никак не мог перестать трогать его так, как трогают не совсем по-дружески. А у Шейна не хватало духу его оттолкнуть. — Да, — ответил он, прекрасно зная, что лгать он умеет плохо, а Илье — особенно. Но он и не хотел лгать. Ему отчаянно хотелось, чтобы это было правдой; хотелось, чтобы всё действительно было нормально. — У тебя хорошая команда, — сказал он искренне. — Да, — согласился Илья. — Хорошая. Мы вообще-то правда друзья, знаешь? Шейн кивнул. «Вояджеров» — по крайней мере тех, с кем он играл большую часть карьеры, — он всегда считал братьями. Возможно, есть разница между семьёй и дружбой: между людьми, которых тебе назначили такие эфемерные вещи, как случай, потолок зарплат и драфтовые лотереи, и людьми, которых ты выбираешь сам. Может, «Медведям» просто повезло больше. Его братья не встали рядом с ним. А «Медведи» выбрали его — и привели сюда, в своё логово. Плечи Шейна чуть расправились. — Я в порядке, — сказал он и впервые улыбнулся по-настоящему. Он приподнял банку и слегка ею потряс. — Просто всегда неловко быть трезвым среди пьяных, но я к этому привык. — Ты можешь напиться, если хочешь, — сказал Илья, поднимая свой стакан с крепким алкоголем. — Завтра нет тренировки. Шейн неопределённо кивнул. — Я знаю. — Хорошо, — сказал Илья. — Хочешь пройтись со мной? Я могу познакомить тебя ещё со всеми. Мы давно друг друга знаем, Холландер. Было странно стоять так далеко от Ильи — не касаться его постоянно. Шейн так привык жить с ним, пусть и всего два месяца, что разумная дистанция в шаг между их телами ощущалась как океан. Возможно, Илья прочитал это по его глазам. — Мы можем пойти домой, если хочешь. Шейн вздохнул. — Нет. Я… я хочу попробовать. Правда хочу попробовать здесь. Я хочу… Он не хотел быть для «Медведей» таким же одноразовым, каким оказался для «Вояджеров». Это было сложнее — у «Медведей» уже был Розанов, и Шейн не был настолько незаменим в составе, как должен был бы быть в Монреале. Но это просто значило, что ему придётся работать ещё усерднее. «Вояджеры» были его братьями, но заводить друзей Шейн никогда не умел. И всё же он собирался попытаться. — Иди пообщайся со своими, наверстай упущенное, — сказал он Илье. — А я начну сам знакомиться. Перестану изображать фикус у стены. Илья наклонил голову; локон упал ему на глаза. Шейн едва не потянулся, чтобы убрать его. — Фикус у стены? Это что? — Ну… знаешь, плющ — растение, которое растёт по стенам? «Фикус у стены» — это человек, который на вечеринке жмётся к стене, потому что он… стеснительный. Наверное. Тот, кто не танцует, когда все остальные танцуют. Шейн почувствовал, как краснеет. Он понял это по ухмылке Ильи — она медленно, но неотвратимо расползалась всё шире. — Вау, — пробормотал Илья. — Не знал, что есть настолько идеальное слово для описания Шейна Холландера. — Заткнись. — Нет. — Он наклонился чуть ближе. — Мой красивый фикус. — Заткнись, — повторил Шейн и осмелился толкнуть его в грудь. Даже сквозь рубашку тепло тела Ильи придавало ему сил. — Со мной всё нормально. Иди к друзьям. А мне нужно… ну, показать, что я могу стоять на своих двоих. — Да, но только если ты опираешься о стену, — сказал Илья. Его улыбка слегка поблекла. — Скажи, когда захочешь уйти, хорошо? Я вытащу тебя в любой момент. Это должно было прозвучать обидно, но вместо этого Шейну стало легче. — Хорошо. Он старался. Он знал, что не самый общительный парень и что он чертовски неловкий. Он не мог с этим ничего поделать и не понимал, как вообще можно улучшить такие вещи. В мире профессионального спорта хватало сосредоточенных, напряжённых мужиков, но там же культивировались агрессия и бесконечные пьянки — то, во что Шейн никогда не вписывался. Он не умел быть непринуждённым. Он никогда не сможет двигаться по жизни так легко, как Илья. Но представляться он умел. К счастью, «Медведи» были готовы ему помочь: большинство из них либо от природы были дружелюбны, либо искренне радовались возможности представить ещё одного крупного игрока НХЛ своей команде. Почти час Шейн метался между разными компаниями, знакомился с девушками и жёнами игроков, с друзьями, которые пришли вместе с ними, и пытался запомнить имена — не только статистику, которую и так знал наизусть. Вратари уговорили его выпить шот текилы, и Шейн решил, что это скорее поможет, чем навредит его диете. Он говорил о переездах с несколькими ветеранами команды — все они аккуратно обходили причину его обмена, сосредотачиваясь на бытовых мелочах вроде смены страны и срочного поиска жилья (и Шейн надеялся, что достаточно ненавязчиво упоминал, будто спрашивает у всех рекомендации риелторов, прикрывая свои и Ильи следы). Он пожимал руки, раздавал автографы новичкам и молодым игрокам из АХЛ, которым уже разрешили присоединиться к вылазке, и пытался шутить про возрастные ограничения на алкоголь в Канаде. Они смотрели на него с благоговением. По крайней мере, это никуда не делось. Социальные батарейки у Шейна никогда не держались долго, и он понял, что почти разрядился, когда выскользнул из очередной компании и направился обратно к бармену, обслуживавшему их закрытый зал. Некоторые «Медведи» с радостью курсировали между основным залом и их комнатой, но Шейн был благодарен за относительную приватность. Последнее, чего ему хотелось, — отвечать на вопросы или сталкиваться с обвинениями от фанатов. Он не знал, как большинство бостонских болельщиков отреагировали на его появление в команде, и предпочёл бы ещё немного пожить в счастливом неведении. Когда начнутся предсезонные игры, он покажет, на что способен. Докажет свою ценность и всё такое. — Имбирный эль, — попросил он. Тяжёлая рука легла ему на плечо. Шейн напрягся. — Как дела, брат? — спросил Клифф, плюхаясь на пустой табурет рядом. — Как оно? Видел, как ты подписывал всякую хрень для новичков. Это было мило. Я бы, наверное, поржал им в лицо. Бармену, протягивавшему Шейну его напиток, он добавил: — Мне ещё пива. Что у вас там на кране. Шейн рассмеялся, надеясь, что это звучит естественно. — Мне нравятся новички, когда они не слишком самоуверенные, — сказал он. — Забавно смотреть, насколько они… не знаю, оптимистичны. Клифф фыркнул. — Ну да, если ты не любишь самоуверенных новичков, неудивительно, что вы с Розом друг друга терпеть не могли. Рад, что теперь вы ладите, — добавил он, приподняв брови и явно выуживая подробности. — Мы никогда не ненавидели друг друга, — Шейну было приятно это прояснить. — Просто… нас поставили в такую позицию, где фанатам было весело смотреть, как нас сталкивают лбами. Лига этим воспользовалась. Это никогда не было личным — точно не для меня, и, думаю, не для Розанова тоже. — Звучит правдоподобно, — легко сказал Клифф. Он развернулся на табурете лицом к залу, оперев локти о стойку за спиной. Шейн всё это время стоял слишком прямо, неловко, сжимая стакан обеими руками, и теперь быстро сел, надеясь, что не выглядит странно. — У Рози слишком много уважения к хорошему хоккею, чтобы когда-нибудь тебя ненавидеть. — А, — сказал Шейн и быстро кивнул. — Логично. Клифф широко улыбнулся, потом отвёл взгляд, окинул зал и снова посмотрел на Шейна. — Слушай, чувак, можно я с тобой честно минутку поговорю? Шейн машинально нашёл взглядом Илью. Тот был на другом конце комнаты, спиной к ним, с наполовину пустым стаканом в одной руке и активно жестикулируя другой, громко и взволнованно разговаривал с одним из новичков. — Да. Конечно, — сказал Шейн и сделал глоток имбирного эля. — Давай. — У меня есть племянница, — сказал Клифф, чуть наклоняясь ближе. — Ей пятнадцать, и она лесбиянка. Шейн моргнул. Клифф расхохотался, хлопнув ладонью по столу. — Самая крошечная буч, какую ты когда-либо видел — её слова, не мои, чувак! — Он поднял руки, ладонями наружу. — И она просто помешана на хоккее, — продолжил он, когда Шейн так и не нашёлся с ответом. — Типа, по-настоящему помешана. И охрененно играет. За школьную команду, уже в основном составе, представляешь? Хочет быть как дядя — во многих смыслах, понимаешь, о чём я? Он снова расхохотался, а Шейн заставил себя улыбнуться и кивнуть. — Короче, большинство её кумиров — из Канадской женской хоккейной лиги, и она реально там себя видит. И это здорово, я очень рад, что у неё есть такая репрезентация, понимаешь? Даже если их лига не получает ни того внимания, ни тех денег, которых заслуживает. Шейн кивнул. Неравенство в женском спорте не было для него новой темой, но он всегда чувствовал, что ему нечего добавить по-настоящему важного. Он иногда ходил на игры CWHL в Монреале, когда выпадало свободное время (что случалось нечасто), и в редких постах в соцсетях иногда призывал приходить на матчи и поддерживать освещение в СМИ. Эта тема всегда вызывала у него тревогу и чувство вины — и он не знал, что сказать. — Ага, — сказал он. Клифф кивнул, но его весёлость исчезла почти мгновенно. Он опёр локти о барную стойку и наклонился вперёд; взгляд стал напряжённым, почти давящим. Клифф — Шейн это остро осознавал — был огромным даже по меркам хоккеиста. — В общем, я просто хотел сказать. Мне казалось, что я должен это сказать. Когда у тебя всё это произошло… ну, вся эта история, — моя племянница была очень, очень расстроена. Прямо глубоко задело. Думаю, её напугало видеть, как… ну, как с таким обходятся, понимаешь? А мы все знаем, что приём был далеко не таким хорошим и справедливым, каким должен был быть. Клифф был до невозможности искренним, и Шейн прекрасно понимал, что это вмешательство продиктовано добрыми намерениями, но он отчаянно хотел, чтобы земля разверзлась у него под ногами и поглотила его целиком. Он хотел быть в Монреале, смотреть в окно на знакомый, пусть и холодный, силуэт города. Хотел быть в домике у озера, стоять на краю причала и нырнуть в прохладную воду, скрывшись под ней с головой. — Да. Понимаю, — сказал он. — Наверное, это было… Что, чёрт возьми, он должен был сказать? — Наверное, это было тяжело, — добавил он и очень надеялся, что в его голосе не прозвучала горечь. — Да, — сказал Клифф. — Не больше, чем для тебя, разумеется! Очевидно же, чувак! — поспешно добавил он. — Но я просто подумал, что тебе стоит знать: на тебя равнялось очень много детей. И, блин, когда ты начал играть так, как играл? После слива? — У Шейна перехватило горло. — Господи, для неё это значило так много. Видеть, как ты становишься машиной, ебаным зверем — даже после всего этого, — как ты доказываешь всем этим ублюдкам, что они неправы… её это просто взорвало. Она, вообще-то, родилась и выросла в Бостоне, чувак, но, кажется, в финале конференции болела за Монреаль. А когда, блин, Скотт Хантер?.. О боже, чувак, она просто разрыдалась. — Это было очень смело, — тихо сказал Шейн. — То, что сделал Скотт. Сам Шейн никогда не делал ничего смелого. Просто жизнь происходила с ним — вот и всё. — Ага, — сказал Клифф и по-дружески толкнул его плечом. — Но первым она всё-таки равнялась на тебя, понимаешь? Она уже купила твою джерси — бостонскую, я имею в виду. Она, вообще-то, хотела «Вояджеров», если честно, но некоторые вероятности лучше не испытывать. Я хотел дать тебе немного времени освоиться и всё такое, но она хочет, чтобы я уговорил тебя её подписать. Он рассмеялся, и Шейну пришлось подавить инстинктивное вздрагивание — как и всё остальное в Клиффе, его смех был громким. — Это будет, типа, первый автограф, который ты поставишь на мерче «Медведей», как тебе такое? Чёрт, чувак, для неё это будет целый мир. — Конечно, — сказал Шейн. — И, — добавил Клифф, подмигивая и говоря ещё громче, — официально ты теперь её второй любимый игрок. Раньше был Розанов, но ему придётся смириться с третьим местом. — С третьим? — Илья появился словно по вызову — а может, Клифф просто видел, как он идёт, а Шейн был слишком выбит из колеи, чтобы это заметить. Илья закинул руку на плечи им обоим, грубо растолкав их и вклинившись между телами. — Третий, он говорит! Никогда в жизни я не был третьим, никогда, ни разу! — Смирись, чувак, — сказал Клифф, обхватывая Илью за талию своей массивной рукой и сжимая так, что у Ильи вырвалось сдавленное «уф». — Холландер теперь в команде, так что тебе больше не получится выносить нас всех в одиночку! Не могу дождаться, когда увижу вас двоих в двусторонке — хоть перестанем, как мудаки, чувствовать себя так плохо из-за постоянных поражений. — Станьте лучше, — прорычал Илья, отпуская Шейна и начиная возиться с Клиффом. Шейн сильно прижал поясницу к стойке и допил свой напиток. Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Ты в порядке, — напомнил он себе. Ты в порядке. Всё в порядке. Ты в безопасности, и у тебя есть Илья. Всё будет хорошо. Пульс замедлился. Он выдохнул. Клифф и Илья всё ещё боролись, но это было явно игриво — и удивительно осторожно, учитывая их габариты и вздувшиеся мышцы. Илья поймал взгляд Шейна. Шейн улыбнулся. — Эй, эй! — Сент-Симон подошёл к ним, держа за руку потрясающе красивую женщину с длинными косами и татуировками, оплетающими её руки и исчезающими под рукавами. — Без драк! Нас опять выкинут! Холландер, скажи им! Шейн поставил пустую банку и помог Сент-Симону в шутку растащить двух здоровяков. Женщина протянула ему руку. — Я Аманда. — Шейн Холландер. Она улыбнулась. — Я знаю. — Моя невеста! — радостно объявил Сент-Симон, подзывая бармена и заказывая всем новые напитки. — Совершенная, восхитительная, ослепительная, правда? — Ты из Бостона? — спросил Шейн. — Да, — ответила она, — и именно поэтому я в восторге от того, что ты больше не играешь за Монреаль. Ты был слишком хорош для этих мудаков, а нам, — она подняла бокал и крикнула, — нужно увидеть ещё несколько ебаных чемпионских баннеров, не так ли?! Мужчины и женщины в полузакрытом зале — все «Медведи» или как-то связанные с франшизой — повернулись к ней и разразились одобрительным ревом. — Детка, я подарю тебе чемпионское кольцо раньше, чем обручальное, — торжественно заявил Сент-Симон, обнимая её за талию и целуя в щёку. — Обещаю! Илья стащил Клиффа с табурета и толкнул его в сторону Сент-Симона и Аманды. — Иди, блядь, развлекай новичков! — приказал он, занимая освободившееся место. — Если мы собираемся выигрывать ещё Кубки, мне нужно поговорить с Холландером — наедине, мудаки. Все вон отсюда. И никакого подслушивания. Это частный разговор суперзвёзд, понятно? Это было так нагло, так прямолинейно. Илья мог говорить ровно то, что хотел, — и никто никогда ничего не подозревал. Они рассмеялись, толкнули его, улыбнулись Шейну и ушли, потому что капитан сказал. Шейн завидовал этому. Завидовал сильнее, чем мог бы выразить словами. — Ты в порядке? — спросил Илья, когда они снова остались одни. Настолько одни, насколько вообще можно было быть: укрывшись в углу бара, под постоянными взглядами, но вне пределов слышимости. Шейн завидовал ему. Он хотел быть им — и хотел его поцеловать. Хотя бы коснуться. Ему вдруг, резко и полностью, опротивела Fiorella’s. Он хотел домой. И хотел, чтобы Илья был там с ним. — Я в порядке, — сказал он. — Просто устал. Илья тихо хмыкнул и медленно кивнул. — Клифф рассказал тебе про племянницу, да? — спросил он. В его голосе звучало так, будто он уже знал ответ. Наверное, они с Клиффом это обсуждали. Может, после Матча звёзд, когда Илья и Шейн начали вести себя скорее как друзья, чем как враги, Клифф даже спрашивал у Ильи совета — как вообще поднимать эту тему. — Да. Ты знал? — Да. Клифф — мой лучший друг, — сказал он, напялив дурашливую улыбку, которая исчезла уже через секунду. — Он очень переживал за племянницу. Но сейчас с ней всё хорошо. Я сказал ему не говорить об этом с тобой, но знал, что он не послушает. — Он посмотрел на Шейна. — И… как это? — спросил он, запинаясь. — Для тебя? Слышать такое? — Каково это? — переспросил Шейн риторически. Илья задумчиво промычал. Он покрутил вопрос в голове, но самый простой ответ всё равно казался самым точным — даже после минуты размышлений. Шейн уставился на свои руки, сжимая и разжимая пальцы. — Я хочу быть примером для детей, которые хотят хорошо играть в хоккей. Вот и всё. Всё остальное… мне всегда приходилось с этим разбираться. И это просто ещё одна вещь, с которой приходится иметь дело, понимаешь? Для меня в этом нет ничего принципиально нового. — А, — сказал Илья. — Понял. Шейн вздохнул. — Я знаю. Всё нормально. Мы же разбираемся, да? — Вроде того, — сказал Илья. В баре было темно. Они сидели рядом, их бёдра под нависающей кромкой стойки разделяли всего несколько сантиметров. Илья взглянул на Шейна и улыбнулся, потом протянул руку и положил ладонь ему на бедро. С его губ сорвался неровный вдох, и Шейн накрыл его руку своими, легко зацепляя костяшки пальцев — смелый, отважный и новый в этих тенях. — Я никогда не был примером для кого-то. Тем более для детей. Шейн рассмеялся. Ему хотелось поцеловать Илью в щёку — в самую высокую точку скулы. Он решил приберечь этот импульс на потом. — Я знаю. — Ты всё равно меня любишь? — прошептал Илья. — Очень, — ответил Шейн. Это всё ещё было самым лёгким.

***

Неделя без тренировочного лагеря выматывала Шейна морально, но, по крайней мере, у него был удобный предлог — обустройство в Бостоне — чтобы отказывать на многочисленные приглашения от новых товарищей по команде сходить куда-нибудь или приехать к ним домой. Привыкание к Бостону займёт время. Шейн это знал. — Я люблю Бостон, — сказал Илья однажды утром у них дома. — А ты что думаешь? Всё ещё нравится, да? Илья облокотился на стойку, с аппетитом поедая гигантскую порцию высокобелковых хлопьев с черникой и нарезанными бананами; коробка и молоко стояли у локтя, чтобы он мог время от времени подливать всё прямо в миску. Шейн смотрел на него с благоговением, сидя на одном из новых мягких барных стульев, одетый в огромную одежду Ильи и без особого энтузиазма потягивая злаковый смузи. Это до боли напоминало тот день почти ровно десять месяцев назад — в этом же доме, — когда Илья попросил Шейна остаться, а Шейн сказал «да» и потом сбежал. Было странно осознавать, что это случилось меньше года назад. Их жизни так сильно изменились. Столько всего произошло. Неужели прошло всего десять месяцев? Матч звёзд, навсегда изменивший их отношения, смерть отца Ильи и, конечно, слив и обмен. Десять месяцев. Видимо, столько нужно, чтобы начать новую жизнь. Но на фоне их отношений (в декабре они будут знать друг друга уже десять лет) десять месяцев казались мгновением. Вспышкой. Мигом. За десять месяцев он прошёл путь от истерических рыданий в душе гостиничного номера, который делил с Хейденом, — в ужасе от чувств, разрывающих грудь, и от глубоко укоренившейся уверенности, что Илья никогда его не полюбит, — до совместной жизни. До двух общих домов — или трёх, если считать домик у озера — с мужчиной, которого он любил и с которым хотел быть всегда. Возможно, поэтому десять месяцев ощущались такими короткими. Потому что Шейн уже начал планировать всю оставшуюся жизнь. Илья поднял взгляд, вытирая предплечьем струйку молока в уголке рта, и вопросительно вскинул брови. Шейн дёрнулся, вспомнив, что ему вообще-то задали вопрос. Илья ухмыльнулся — не торжествующе, а мягко, довольным образом. — А, эм… да, мило, — сказал Шейн. — А что именно ты в нём любишь? Илья задумчиво промычал и покивал, жуя. — Иногда мне кажется, что он похож на Россию — в хорошем смысле, — сказал он, — а в других вещах совсем другой. Не знаю. Тут есть… баланс? Он резкий, люди грубые и прямолинейные, погода ебанутая. Как дома, понимаешь? Ночная жизнь нормальная, больше баров, чем клубов, и очень-очень много студентов — раньше они меня не так бесили, а теперь раздражают. Может, без постоянных поездок здесь стало бы скучно. Но это очень гейский город, ты заметил? Много радужных флагов. Приятно это видеть — открыто, постоянно. И люди смеются, когда орут друг на друга на тротуарах. Они такие ворчливые, а фанаты спорта агрессивные ровно настолько, насколько мне нравится. Мне это по душе. — Он снова улыбнулся. — Мне нравятся кирпичи. Вода здесь красивая. А осень… ты увидишь, деревья? — Он поцеловал кончики пальцев и откинул руку. — Муа! Красота. — Вау, — пробормотал Шейн, понимая, что улыбается до неприличия влюблённо — и сейчас ему было всё равно. У Ильи улыбка была не менее дурашливой. — То есть ты бы никогда не хотел переехать? Это… твой город? Илья пожал плечами. Шейн наблюдал, как под кожей перекатываются мышцы, и ухмылка Ильи вернулась в полную силу. — Я бы переехал, — сказал он. — Мне… нравится этот город, у меня здесь хорошие друзья, я люблю свою команду, и фанаты тут охуенные. Но вот настолько глубоки корни. Он поднял руку на уровень плеча, ладонь параллельно полу. — Не мелко, но и не глубоко. Пока что. — Потом опустил руку до уровня живота. — А к Москве у меня корни очень глубокие. Я там вырос, как и моя мама, и брат. Все воспоминания о них — там. Но земля там… не хорошая земля… — Бесплодная, — тихо сказал Шейн. — Там больше ничего не растёт. Она не… питает. Илья кивнул. — Да. Именно. Но, конечно, всё сложнее. Меньше хорошего. Меньше друзей, если честно. Он вздохнул и положил руку на столешницу. Шейн протянулся и взял её. — У меня тоже не было друзей в Оттаве, — признался он. Он ни с кем не поддерживал связь со времён детства или школы. — И не так уж много в Монреале, — добавил он после паузы. — Но у тебя были хорошие друзья, — твёрдо сказал Илья. — Те, кто тебя поддержал. Это важнее, чем количество. — Он сжал пальцы Шейна. — И здесь у тебя тоже будут друзья. Я помогу. Я очень… больше, чем ты, я харизма…? — Харизматичный. Илья застонал, дёрнул Шейна за руку так, что тот едва не опрокинул смузи, и рывком поставил его на ноги. — Я, блядь, ненавижу английский и ваш тупой акцент на тупых слогах! Почему, сука, всё по-разному?! Шейн рассмеялся. — Я, блядь, не знаю, — сказал он и позволил Илье притянуть его ближе, пока их бёдра не упёрлись в край стойки и они не смогли поцеловаться. Образ корней, о котором говорил Илья, не выходил у Шейна из головы весь день. Монреаль и Оттава были единственными городами, где он когда-либо жил, и между ними было всего два часа езды. Теперь он был в Америке — дальше от родного города, чем когда-либо прежде. Он много путешествовал из-за карьеры, но с драфта никогда не думал о жизни за пределами Канады. Когда в год их драфта Бостон выиграл лотерею, Шейн, считавший, что его возьмут первым номером, задумывался о том, каково это — жить в другой стране, в шести часах от родителей. Но в итоге это не имело значения. Монреаль ему подошёл больше, и он был рад остаться в Канаде. Его мама могла быть чрезмерно опекающей, но Шейн никогда не хотел быть далеко от родителей — особенно после того, как его жизнь перевернулась с ног на голову, когда ему едва исполнилось девятнадцать и он внезапно оказался в мире славы и денег. И, как ему говорили много раз за карьеру, он был очень канадцем. Обычно это означало, что он вежливый. В Бостоне он опасался, что это сделает его ещё большим чужаком. Шейн попытался представить, как пускает корни в таком городе, как Бостон — тесном, шумном, таком же старом, как Монреаль, с не менее богатой историей. Монреаль ему нравился; он чувствовал, что вписывается в его городскую квебекскую культуру, где хоккей занимал центральное место в мыслях почти у всех, даже если ночные клубы и гламур его никогда не привлекали. Но пустил ли он там корни? Он любил свою команду. Любил быть «Вояджером», носить сине-красное, любил «Белл-центр»; каждый раз, выходя на лёд, он поднимал взгляд на баннеры под потолком — те, которые помог поднять сам. Но он так и не узнал своих соседей. У него не было ни девушки, ни партнёра, ни даже постоянной интрижки в Монреале. Были рестораны, которые ему нравились, бары, которые он терпел больше остальных, и привычный маршрут для пробежек в дни, когда он был готов мириться с тем, что фанаты его останавливают. Как и Илья, он любил спортивную культуру города, то, насколько сильно Монреаль любил хоккей и как фанаты любили его лично, — но больше всего он любил это на льду и так и не привык к вниманию в повседневной жизни. Бостон был другим — он это знал. В Америке хоккей не был настолько важен, даже в городе, где спортивное безумие возведено в абсолют. Каково это — жить здесь долго? Насколько на это повлияют его отношения с Ильёй? Какую часть собственной идентичности он сможет выстроить здесь, в Америке? Илья уже менял страну ради карьеры — и делал это осознанно. Он хотел уехать из России, пусть причины для этого побега и были жестоко несправедливы. Даже в самый тяжёлый период после драфта, разочаровав всех спортивных аналитиков, предсказывавших ему первый номер, Шейн чувствовал облегчение от того, что остался в Канаде. Уезд не был его выбором. Но Илья был. — Всё нормально? — спросил Илья, взглянув на него после долгого молчания. Он ополаскивал посуду. Шейн вытирал её и убирал на места — теперь он знал, как устроена кухня Ильи. Илья разрешил ему переставлять вещи, и Шейн начинал думать, что это разрешение было искренним. Шейн снова подумал о корнях. Его корни, он знал, были в Оттаве. Домик у озера, вода, места, где он играл в детстве, прежде чем хоккей стал интенсивнее и полностью захватил его жизнь с его восторженного согласия. Это был город, где бабушка с дедушкой научили его плавать и где они были похоронены. Может быть, у него будет и Бостон. Он обвил руки вокруг шеи Ильи. Илья положил ладонь — чуть влажную, тёплую — ему на щёку. — Я в порядке, — сказал Шейн. — Я люблю тебя. — Насколько? — спросил Илья, со смешком усаживая Шейна на кухонную столешницу. — Настолько, чтобы… — начал Шейн и сбился, когда горячий, влажный рот Ильи прижался к его горлу. — Настолько, чтобы на всё. Наверное. Шейн подумал о возрождении. О корнях. О том, чтобы пустить корни.

***

Юна и Дэвид приехали в новую квартиру Шейна через два дня, перегнав его джип из Монреаля в Бостон. Чуть позже за ними подтянулся небольшой грузовик с вещами. — Всё остальное на хранении, — сказала Юна ещё до того, как они закончили обниматься. — И кое-что мы отвезли к нам, потом заберём это в коттедж. Летняя одежда, несколько предметов искусства — такое, в общем. — Хорошо, — сказал Шейн. — Я тебе доверяю, мам. Проходите. Отец присвистнул. — Неплохо тут, — сказал он. — Думаю, твои вещи отлично впишутся. Может, даже не придётся снова нанимать дизайнера. — Ха-ха, — сухо отозвался Шейн, задерживаясь у кухонной стойки и слишком уж напряжённо наблюдая за тем, как родители осматривают его новое жильё. (Скорее всего, дизайнера он всё равно наймёт, даже если не понадобится покупать новую мебель. Ему нравилось мнение профессионалов — так спокойнее, будто всё сделано правильно.) — Очень в твоём стиле, — уверенно сказала Юна. — Мне нравятся цвета стен, и всё в отличном состоянии. Вряд ли придётся что-то переделывать. — И вид, — добавил Дэвид. — Вау, сынок. — Я оставлю для вас гостевую спальню, — сказал Шейн, чувствуя, как сжимается горло. — Ну… когда захотите приехать, вы всегда желанные гости. Родители, стоявшие по разные стороны просторной гостиной, одновременно повернулись к нему. На их лицах было одно и то же выражение — сочувствие и тихая боль. Шейн опустил взгляд. Рассказать им об обмене было одной из самых сложных частей всего этого. Он никогда не преувеличивал и не шутил, когда в интервью говорил, что Юна Холландер — самая большая фанатка «Вояджеров» на свете. Часть его переживала, что она расстроится из-за того, что он больше не играет за её команду, или даже будет злиться на него за то, что теперь он в составе дивизионного соперника. Но Шейн знал: настоящая боль будет от другого — от того, что «Вояджеры» избавились от него, потому что он гей. Он был уверен, что сейчас в Монреале хватает разочарованных болельщиков: кого-то злила потеря его как игрока, а кого-то — сама причина этого бессмысленного обмена. Но для его матери это было личным. Она любила его. И она любила «Вояджеров». Слухов о команде теперь хватало — от руководства до игроков. Любой, кто хоть немного понимал хоккей, видел напряжение между Шейном и командой в конце сезона. Любой, кто следил за новостями, понимал почему. Поддержка в сети была огромной, как и волна негатива в адрес Монреаля, но это ничего не меняло. Прошлого не вернуть. — Ну, — сказала мать, нарочито бодрым голосом. — Квартира и правда очень милая. Ты говорил, тут три спальни? Одну под спортзал сделаешь? Или под йогу? — Не знаю, — сказал Шейн, благодарный за смену темы. — Может быть. Но я и так могу заниматься йогой, а Илья говорил, что в доме хороший спортзал. Я ещё не проверял. Родители переглянулись. Шейн поморщился. — Точно, — медленно сказал Дэвид. — Ты упоминал, что купил эту квартиру у Ильи? Шейн кивнул. — Ага. — И у Ильи здесь свой дом? — Да. Эм… кстати, вы приглашены к нему на ужин. Сегодня. Если хотите. Ещё один взгляд. — Конечно, мы с радостью, — сказала Юна. — Далеко ехать? — Минут тридцать, если пробки, — ответил Шейн. — Недалеко. Уединённо, учитывая близость к городу. Я почти всё время там с тех пор, как приехал в Бостон. Мы планируем жить в доме, а эту квартиру использовать, если нужно будет переночевать рядом с ареной, и… как прикрытие для меня. Дом больше, там больше пространства, больше уединения, потому что это не квартира. Он очень современный, очень «его». Его стиль. Вам понравится. Он резко замолчал. Юна и Дэвид смотрели на него. — То есть… — начала Юна и снова посмотрела на мужа. — То есть вы съезжаетесь? Шейн подумал было соврать, а потом не понял — зачем. После всего. Он нервно кивнул. — Да. Ну, у нас будет два жилья, формально квартира моя, дом — его, но… — Но вы планируете проводить большую часть времени вместе. — Да. Юна цокнула языком и отвела взгляд. — Быстро. — Нет, — Шейн рассмеялся. В голосе проскользнула почти истерическая нотка, и Юна тут же снова посмотрела на него. — Нет, это совсем не быстро. — Ах да, — тихо сказала она. Шейн рассказал родителям почти всё — или почти всё — в дни после утечки, когда они вместе с Ильёй были у него в квартире, а Светлана уехала в Россию на лето. Он не смог признаться родителям в своей ориентации по собственной воле, и бурное, неосторожное воссоединение с Ильёй после того, как тот прилетел с похорон отца, тоже не предполагало торжественного объявления об их отношениях. Но он старался объяснить — по-своему и опуская многие детали — как они с Ильёй снова и снова находили друг друга на протяжении лет, через города и страны. Летом они несколько раз ужинали вместе у озера. Родителям, как Шейн был уверен, Илья нравился, а сам Илья, казалось, находил странное удовольствие в подобии семейного уюта. Но за такой короткий срок с Шейном произошло слишком много, и откровение об их отношениях ощущалось… почти буднично. И, если честно, Шейну это нравилось. Они были вместе. Они любили друг друга. С родителями всё было не сложнее этого. — Мы будем рады его увидеть, — сказал Дэвид, и Юна тут же согласилась. — И дом посмотреть. Мы знаем, Шейн, это много всего сразу. Но мы всегда хотим быть частью твоей жизни. — Всегда, — эхом сказала Юна. — Сколько бы тебе ни понадобилось. Просто позвони — и мы прилетим. — Спасибо, — тихо сказал Шейн. — Я вас люблю. — И мы тебя, — ответил Дэвид, подошёл и крепко обнял его, затем хлопнул по плечу. — А теперь давай. Сумки сам понесёшь. Мы старые, а тебе полезно размяться. — Мне не нужно! — фыркнул Шейн. — Без споров, — сказала Юна, уже выходя за дверь. — Давай, Шейн. Лишняя силовая нагрузка тебе не повредит. У нас не весь день впереди! Хотя на самом деле — был. И ещё следующий тоже. Но Шейн всё равно поторопился.

***

Шейн был рад вернуться в тренировочный лагерь. Переезд выматывал. Контракты с брендами были сложными. Переговоры о его присутствии в сети — баланс между тем, чтобы не быть слишком на виду, но и не выглядеть так, будто он прячется или убегает, — почти убивали душу. А вот хоккей был хоккеем. Хоккей Шейн умел. И команда Ильи была… хорошей. Громкой. Агрессивной. Порой почти жестоко физической — даже по отношению друг к другу, и на льду, и вне его. Так играл Бостон: на грани фолов, с готовностью получать удаления, с парой лишних синяков. Илья доставал из морозилки дополнительные пакеты со льдом и прижимал их к рёбрам Шейна, удерживая, пока они медленно целовались. Контраст холода и тепла заставлял Шейна дрожать. Они орали друг на друга — мелочные оскорбления, в которых вспоминали голы и матерей. Орали и на Шейна. Он не мог сказать, что ему это нравилось, но эти подколы были общими, без адреса: «Да моя бабка катается быстрее тебя, Холландер», или «Мы что, Уимблдона ради этого парня отдали?», а от Сент-Симона: «Я ещё могу стерпеть квебекский акцент, но если ты, мать твою, не забьёшь в следующую минуту, я тебе клюшку об голову сломаю!» — якобы с любовью. Шейн слышал то же самое — и похуже — в адрес Ильи, их любимого капитана. Но Илья умел огрызаться. А Шейн — нет. Некоторые комментарии были неосторожно сексистскими. Некоторые почти задевали — включали его защитный механизм, его страх, что здесь его ненавидят за то, кто он есть. Даже спустя месяц он входил в раздевалку, словно втянув голову в плечи. Он всё ещё не раздевался полностью. Всё ещё смотрел только в свой шкафчик. Всё ещё ждал, пока все уйдут, прежде чем идти в душ — или старался быть первым. Кроме Ильи. Тот не оставлял его в покое ни на чёртову минуту. — Завали ебало, Вики, ты за весь день ни одного гола не забил! Ты вообще видишь эти ворота? Засунь туда шайбу, или я тебе лезвие в глаза воткну — раз ты ими не пользуешься, а?! Он дал Варкому подзатыльник и добавил: — Я однажды видел, как Уимблдон коньки на разные ноги надел. Такой тупой, что и задом наперёд бы надел, если б смог. Нам нужен плеймейкер, а не ебучий идиот. А потом, с другого конца катка, где его вообще не должно было быть слышно: — Я знаю, что твоя бабка сдохла, Кармайкл! Можешь придумать оскорбление получше?! Чаще всего они с Шейном приезжали на тренировки вместе. — Это ты у нас всё ноешь про выбросы, озон и бензин, бла-бла-бла, — ворчал Илья по утрам, когда они пили кофе (из разных кружек — в кружке Ильи было столько коричневого сахара, что Шейн не смог бы это выпить, даже если бы не сидел на диете) и ели совершенно разные завтраки. — Никто не смотрит. А если и смотрит — какая разница? Мы ездим вместе. Это нормально, Холландер. Мы теперь друзья, ясно? Ты хочешь выставить меня плохим капитаном? Типа я не приветливый? Я очень приветливый. Я тебе покажу, насколько приветливый. И чаще всего Шейн сдавался. Ночей порознь было немного. Пару раз Шейн просил Илью не идти за ним в квартиру. Иногда он чувствовал, что Илье нужно пространство, и тот сам исчезал без подсказок. Но в большинстве случаев они спали вместе — либо в привычной кровати в доме Ильи, теперь с унылыми синими простынями, которые, по словам Шейна, «лучше для кожи», либо в квартире Шейна, в обновлённой спальне с большими принтами на стенах — фотографиями коттеджа и озера с десятка ракурсов. — Красиво, — сказал Илья, впервые увидев их, постучав пальцем по стеклу. — Спасибо. Это моя идея, — с гордостью сказал Шейн и тут же вытер отпечаток рукавом. Илья улыбнулся — глупо и нежно. — Чтобы ты не скучал по дому? — спросил он, обнимая Шейна за талию. — Что-то вроде. Он всё равно скучал. Но признаться в этом меньше чем через месяц после переезда казалось глупо, и Шейн держал это при себе. Илья буквально преследовал его на тренировках. Позиция Шейна в команде всё ещё была неопределённой: то левый край в звене Ильи, то центр во втором звене — чаще всего с Паммелем справа и новичком Сидни Картером слева. Грегорс и Уимблдон, которых обменяли в Питтсбург, раньше играли на этих позициях, но звенья у «Медведей» уже несколько лет были нестабильными. ЛеКлэр говорил, что в этом сезоне они надеются на постоянство, но недели шли, а решение так и не было принято. Илья был внимательным, требовательным капитаном. Он легко проявлял привязанность — и физическую, и словесную — и Шейн быстро понял, что Илья великолепно умеет держать команду. Он не знал, как Илья общается с судьями, но в раздевалке Шейн наконец начал верить слухам о том, что в Бостоне Илью не просто любят — он там незаменим. В раздевалке Илья говорил громко и много, и почти всегда — с Шейном. Он втягивал его в разговоры, выталкивал за пределы зоны комфорта. Он раздевался до трусов и стоял так дольше, чем нужно, будто демонстрируя, насколько ему комфортно рядом с Шейном. Это было настолько прямолинейно и неуклюже, что Шейн даже не знал, с чего начать. Проще всего было просто игнорировать. Илья ещё и пытался ходить с ним в душ — это Шейн пресёк сразу. — Ты не можешь мыться один до конца карьеры, — заявил Илья после одной из тренировок, когда они были уже в квартире. — Могу, — огрызнулся Шейн, хотя сам не понимал, почему Илья считает иначе. — Я просто… осваиваюсь, ладно? Не надо за меня переживать. Очевидно, всё нормально. И я не хочу мыться с тобой публично, ясно? Это не помогает. Это, наоборот, мешает. — А, — серьёзно кивнул Илья. — У тебя снова будет стояк, и все узнают, что ты настоящий сексуальный маньяк. Шейн повалил его на пол. Они боролись. Они грубо трахались на ковре перед окнами с видом на бостонский горизонт, находя уже существующие синяки и оставляя новые поверх старых, там, где их можно было скрыть. Шейн думал, что ненавидит дополнительное внимание, которое даёт капитанство Ильи. Думал, что это будет бесить. Он удивился тому, насколько благодарным себя чувствовал. (Когда история только всплыла, когда Илья впервые увидел видео, он позвонил Шейну в семь утра по московскому времени. Первый вопрос был — один ли Шейн. Второй — в безопасности ли он. «Ты в безопасном месте? С хорошими людьми?» Это всегда было главным для Ильи. Безопасность Шейна. Шейн знал это, но лучшего доказательства у него ещё не было.) Было очевидно, что стена была выстроена ещё до того, как Шейн появился в TD Garden. Илья как-то сказал, что угрожал избить любого, кто скажет хоть слово об аутинге Шейна, но утверждал, что предупреждение и не понадобилось. После объявления обмена он удвоил усилия, уверяя Шейна, что «Медведи» вовсе не так токсичны, как кажется по их агрессивной игре. С самого начала он жёстко следил за тем, что допустимо в раздевалке, а что — нет. Но соглашались с ним не все. — Грегорс был куском говна, — сказал он прямо. — Абсолютно. Во всём. И я сломал ему нос, когда он попытался сказать какую-то херню про тебя, а потом ещё и рёбра ему отбил — и никто меня не остановил. Даже не отстранили. Руководство всё понимает. Поэтому от него и избавились. Было мерзко, что в НХЛ наказанием за гомофобию по умолчанию остаётся обмен, а не изгнание из лиги, но Шейн понимал, что Илья имел в виду. От игроков до менеджмента — у «Медведей» был чёткий кодекс. Были границы, которые не переходили. А если кому-то это не нравилось — они были достаточно умны, чтобы молчать. Шейн подозревал, что некоторые парни в команде были менее спокойны, чем Илья или Клифф, или даже Сент-Симон и Бенджи — вратарь, у которого недавно родился очень милый ребёнок. Шейну было приятно рассматривать фотографии, которые новоиспечённый отец показывал в раздевалке после короткого декретного отпуска, и он удивился, как сильно они заставили его скучать по Пайкам. Его крестникам. Технически. Клифф был агрессивно гостеприимен. Сент-Симон, Бенджи и ещё несколько игроков были искренне рады ему. Многие новички и игроки АХЛ — включая Паммела и Сидни — смотрели на него широко раскрытыми глазами. Старшие же иногда просто отводили взгляд, когда Шейн заходил в раздевалку. Но это не выходило на лёд. А это было главное. Именно этого так катастрофически не хватило в Монреале. Лёд был чистым. Его можно было обновить, сделать как новым, всего за несколько проходов «Замбони». Лёд был понятен. Это была физика. Коньки резали поверхность, шайба скользила. Шейн знал хоккей. И это было кстати, потому что сезон вот-вот начинался. В утро их первого предсезонного матча в сентябре Шейн проснулся в объятиях Ильи. Это стало привычным. Он больше не удивлялся. Ему не нужно было оглядываться или вспоминать, где он. Он знал эту кровать. Эту комнату. Он начинал узнавать город вокруг. Илья уже не спал. — Соня, — обвинил он его хриплым голосом, от которого у Шейна побежали мурашки. — Который час? — пробормотал Шейн, уткнувшись лицом между грудными мышцами Ильи. Металлический крест упирался ему в лоб. — Рано, — сказал Илья, сильнее зарывшись пальцами в его волосы. Шейн застонал от приятного ощущения. — Очень рано. У нас куча времени… Шейн приоткрыл один глаз и слегка отстранился от тепла, чтобы посмотреть на него. — Ты уверен? — В том, чтобы трахнуть тебя? — Илья приподнял бровь, а потом расплылся в самой широкой улыбке, какую Шейн у него видел. — Самое умное, что я когда-либо делал. Шейн его обожал.