Cola kiss

Глаза слезоточат. Мрак пустой гостиной разрывает свет, что извергает из себя пузатый телевизор. Титры, плывущие по чёрному экрану, смазываются в странного вида белую массу. Тихонько зевнув, Чонсоб потирает веки указательным пальцем. Теперь он вновь может видеть перед собой что-то кроме пелены. Буквы наконец приобретают форму слов, а предметы мебели — ровные углы. Фильм, по ощущениям, длился бесконечно долго. Хотя, если бы Чонсоб не смотрел его перед этим два раза, то не скучал бы так сильно. В первый раз он ходил на «Терминатора» с родителями в кинотеатр. Во второй раз посмотрел его на кассете. Сегодня же ему очень хотелось показать «Терминатора» Шоте. Чонсоб верил, что такому фанату научной фантастики он не может не понравится. Но каков итог? Шота уснул на середине фильма! Чонсоб, по логике вещей, должен хоть немного злиться, обижаться, однако его эмоции подчиняются каким-то своим неведомым правилам. Когда его взгляд падает на умиротворённое лицо, освещённое слабым светом, он не может сдержать улыбку от странного прилива нежности. Шота безмятежно сопит Чонсобу в плечо, обвив его руку своими объятиями. Приоткрытые губы блестят влагой. Шота кажется сейчас таким невинным, таким беззащитным перед этим миром. Любой лишний шум, любой скрип может вырвать его из сладких грёз. К счастью, этой ночью весь дом в их распоряжении. Ни одна живая душа не посмеет помешать им. Правда, ночевать вот так — сидя на диване с затёкшим телом — Чонсоб не планирует. Придётся пробудить друга ото сна, пока он не пропитал своей слюной рукав домашней рубашки. — Эй, просыпайся давай, — скривив рот в усмешке, Чонсоб ласково треплет чужие тёмные волосы. Лицо Шоты морщится. Из его губ вырывается хрипловатый стон, видно сигнализирующий о нежелании возвращаться в реальность. Веки тяжело приоткрываются, высвобождая мутные карие глаза. Шота касается недовольным взглядом сначала лица Чонсоба, а затем и светящегося экрана. Физиономия его вытягивается от удивления. — Уже конец? — мямлит Шота. Чонсоб не может удержать всплеск смеха. — Ага. Ты проспал половину фильма! Поднявшись с дивана, он потягивает позвоночник и направляется к выключателю, чтобы осветить комнату чем-то, помимо телевизора. От яркой вспышки Шота прикрывает глаза руками и мычит в тёплые ладони. Хихикнув, Чонсоб волочит ноги к видеомагнитофону, чтобы наконец вырвать кассету из его пасти. Поток титров растворяется во тьме экранной пустоты. Комната окунается в пучину тишины, которую беспокоят теперь лишь людские сонливые голоса. — Ну и ладно. Я всё равно не люблю боевики, — зевнув, Шота потирает глаза и тянется к открытой банке Колы, чтобы смочить пересохшее горло чем-то приторно-сладким. — А твои «Звёздные войны» не боевик, хочешь сказать? — скептично приподняв правую бровь, Чонсоб садится прямо на узорный коврик. Приоткрыв дверцу тумбы, за которой прячутся десятки кассет, он достаёт пустующую картонную коробочку и возвращает «Терминатора» на своё законное место — пылиться в темноте со своими сородичами. — Так, не трогай «Звёздные войны», это другое! — возмущённо выпучив глаза, Шота тычет указательным пальцем в сторону Чонсоба. Прилив негодования пробуждает его окончательно. — Как скажешь, — произносит Чонсоб с ноткой иронии, внутренне надеясь, что Шота её не заметит. Все три эпизода «Звёздных войн» они пересматривали раз по пять, если не больше. У Шоты наблюдается нечто вроде зависимости. Стены его комнаты облеплены плакатами с Люком Скайуокером, Дартом Вейдером и остальными героями, книжные полки забиты комиксами. А голова забита диалогами из фильмов, которые Шота по-новой врубает каждый год, заставляя Чонсоба вновь и вновь их пересматривать, пока глаза не отвалятся от яркости световых мечей. Чонсоб мог бы в любое время это прекратить, мог бы сказать твёрдое «нет», оборвав чужие уговоры, только вот язык совсем не поворачивается. Моменты, когда Шота настолько поглощается своей радостью, что напрочь забывает про весь остальной мир, кажутся Чонсобу бесценными. В такие мгновения они оба улыбаются, не переставая. Шота — смотря на экран телевизора. Чонсоб — смотря на Шоту. Каждый получает свою долю удовольствия. — Фу, выдохлась, — Шота показательно морщит своё лицо после того, как по его глотке прокатывается давно вскрытый лимонад. — Не допивай, я другую принесу. Почесав резко зазудевший нос, Чонсоб хватает со стола две жестяные банки, чьи стенки уже нагрелись комнатным воздухом. Одна из них давно опустевшая, а вторая — Шоты — оказывается почти нетронутой. Зато пачка чипсов, лежащая с его стороны стола, выпотрошена начисто. Как же он был голоден, раз съел всё так быстро… — Давай, — широко зевнув, Шота падает на спинку дивана и прикрывает веки, видно, чтобы насладиться сном ещё немножко. Хотя бы той парой минут, что Чонсоб затратит на уход и возвращение с новыми порциями Кока-Колы. Однако у Чонсоба на Шоту совершенно другие планы. — Поможешь мне? Выкинь пачки от чипсов, пожалуйста, — искусно изобразив лицом невинность, Чонсоб сверлит Шоту взглядом. За годы дружбы он научился правильно обращаться со своим другом. Главное правило, которое Чонсоб для себя усвоил — хочешь заставить Шоту что-то сделать? Хитри. Его не возьмёшь обычными просьбами, приказами, угрозами, взятием на слабо. Шота болеет тяжёлой формой упрямства, которую вылечить способны только сладкие речи. Нужны мягкий тон, улыбка, уважительные слова. В крайнем случае Чонсоб обязан убедить Шоту в его мастерстве, в том, что без него в том или ином деле никуда, убедить его в собственной важности. Приручение Шоты — искусство тонкое. Тоньше, чем искусство приручения диких зверей. Чонсоб овладел им в совершенстве. Не то чтобы он не способен сам прибрать со стола. Чонсоб бы с лёгкостью это сделал, однако вредная натура, бубнящая в его черепной коробке, не даёт позволить Шоте лежать без дела и прохлаждаться. Тот, приоткрыв один глаз, проходится зрачком по столу, на котором вокруг пустых упаковок аппетитно лежат скопища крошек. Если бы не Чонсоб, то Шота наверняка бы смёл их в ладони и заглотил в своё чрево. Но рядом с другом он пытается соблюдать хоть какие-то нормы приличия. — Ла-а-адно, — лениво тянет Шота, тем не менее вскакивая с дивана. Победная улыбка вылезает на поверхность лица Чонсоба. Развернувшись в сторону кухни, он пересекает половину просторной комнаты и ступает к мусорному ведру, стоящему возле тумбы, что переполнена снеками. Пока родители Чонсоба проводят выходные у его одинокой бабушки, они с Шотой решают оторваться по-полной. И лучше маме с папой не знать, на что Чонсоб потратил свои карманные… — Эй, ты ж не доел! — голос Шоты смешивается с громким шуршанием. Развернувшись, Чонсоб с приподнятой бровью глядит на своего друга, стоящего со смятой упаковкой в одной руке и с целой в другой. В выражении его физиономии читается неизвестный Чонсобу вопрос. Кажется, тот знает на него ответ: — Там только крошки. Можешь сам доесть, если хочешь. — Класс! — не утаивая свою радость, Шота поднимает полупустую пачку над своим лицом и засыпает в широко раскрытую ротовую полость остатки от чипсов. Чонсоб со спокойным любопытством наблюдает, как часть содержимого рыжим снегом падает на начищенный паркет. В сознании проскальзывает мысль — если бы Шота по какому-то загадочному стечению обстоятельств сделал так при матери Чонсоба, его бы уже сожрали вместе с этими крошками. Внутри что-то сжимается — то ли от потенциальной жалости к Шоте, то ли от фактической к самому себе. Когда дом опустеет, Чонсоб обязательно пропылесосит полы на всём первом этаже. И на всякий случай их помоет, чтобы ни единое крохотное пятно не смущало взгляд его родителей. Иначе карманных денег можно не ждать как минимум месяц. Сжав губами проступающую улыбку, Чонсоб поворачивается к мусорному ведру и замирает на месте. Только сейчас он осознаёт, что баночка в правой руке подозрительно тяжёлая по сравнению со второй. Рассудок будто прочищается от густого тумана, заполонившего голову. Видно, сонливость подступает широкими шагами. Но спать нельзя. Нужно по-настоящему насладиться первой ночёвкой с Шотой. Кто знает, когда вновь выпадет такая возможность? Проморгавшись, Чонсоб подходит к раковине, чтобы споить ей выдохшийся лимонад. Глаза завороженно наблюдают, как по белоснежной керамике в следующее мгновение плывёт тёмная жидкость и беззвучно стекает в зловонный мрак канализации. Шота до сих пор, в свои шестнадцать лет, утверждает, что где-то там — внизу — черепашки-ниндзя втайне ото всех поедают сырную пиццу и тренируются в боевых искусствах. Чонсоб за это Шоту и любит. Пока его семья наслаждается серостью, Шота раскрашивает мир в яркие цвета, безвозмездно делясь с близкими своими красками. — Чем займёмся? — протянув опустошённые руки, Шота растягивает рот в тёплой улыбке. Сначала Чонсоб теряется, не сразу поняв мотивы чужих действий, а после, ответно улыбнувшись, передаёт пустые жестяные банки Шоте. Те немедленно сминаются и отправляются вслед за упаковками от чипсов. — Не знаю. Можем в Контру поиграть, если хочешь, — проведя ладонью по светлым волосам, Чонсоб раскрывает пасть холодильника и забирает оттуда две Кока-Колы. Конечно, они изначально хотели оставить её на завтра, но непредвиденные обстоятельства вынуждают поменять планы. — Не-е-е. Может, лучше музыку у тебя послушаем? Расслабленно выдохнув, Чонсоб чувствует некое облегчение. В сонном состоянии он бы с трудом управлял джойстиком. А в Контре быстрая реакция — залог успеха. Правда, на прослушивание музыки Чонсоба тоже не тянет. Вероятность вырубиться в процессе очень высока. Он бы предложил Шоте прогуляться по мёртвым улицам их спящего городка, но знает наверняка, что тот скорее разнервничается, нежели получит удовольствие. Другие же предложения в голову совсем не лезут. — Ладно, пошли, — вяло соглашается Чонсоб. Протянув Шоте банку Колы, он направляется к выключателю. Через мгновенье гостиную вместе с кухней заглатывает тьма. Но прежде Шота успевает резво ухватить огромную пачку сырных шариков и прошмыгнуть в коридор, чтобы быстрее зажечь висящую над ним лампочку. Почему-то темноту он переваривает только спальную. Чонсоб неторопливо перебирает ногами, приближаясь к Шоте, что стоит возле лестницы в обнимку с сырными шариками. Молчаливо ждёт, напряжённым взглядом смотря наверх. Порой хочется узнать, что творится в его незаурядной голове. Особенно в моменты, когда он молчит и неотрывно смотрит в глубь пространства. Коснувшись выключателя, Чонсоб зажигает свет на втором этаже. Он выливается тусклым пятном на шерстяной коричневый ковёр, покрывающий ступени, растекается перед слезливыми от сонливости глазами. В сознании уставшего Чонсоба лестница отчего-то предстаёт такой крутой и длинной. Такой, какой она ему никогда прежде не казалась. Видно, организм, непривыкший к столь позднему бодрствованию, перестаёт сдерживать странные фокусы разума. — Кто последний — тот вонючие трусы моего деда! — громогласно крикнув, Шота рвётся наверх. Стены дома отражают звонкий смех. Такой светлой радостью он не напитывался уже очень давно. С тех пор, как Чонсоб повзрослел. По обыкновению, нутро дома прячет в себе строгость и ледяное спокойствие. С приходом Шоты же он понемногу оттаивает. Даже вновь приобретает подобие уюта. Вот бы эти выходные не заканчивались никогда… — Эй! Тихо хихикнув, Чонсоб хлопает по выключателю, отнимая у коридора свет. Забыв про наказания матери не бегать по дому, он с широкой улыбкой несётся Шоте вдогонку. Знает, что всё равно уже проиграл, но лишать себя наслаждения от ребячества он всё равно не собирается. Ощущение свободы от рамок дарит такое воодушевление, что кажется, будто тело освобождается от нескольких килограммов груза. Чонсоб парит. Он вбегает в изнанку своей комнаты, в которой уже во всю работает светильник, опрыскивающий желтоватым светом волосы Шоты. Тот стоит возле шкафа, забитого обилием книг, научных журналов и кассет с музыкой. Морща лицо, он вливает лимонад в свой полупустой желудок. Его красноватые глаза прыгают от одной кассеты к другой, выбирая, кто сегодня будет петь колыбельную двум человеческим существам — a-ha, Simple minds, Tears for fears, может, Blondie, а может… — Давай Билли Айдола, — решительно произносит Шота, совершая новый глоток из банки. Из его рта вырывается отрыжка. Учитывая воспитание Чонсоба, он должен испытывать к Шоте отвращение, неприязнь или, как минимум, лёгкое отторжение. Шота не ведёт себя «культурно», не ведёт себя «прилично». Так не ведут себя «хорошие мальчики». Однако вопреки всему тому, что Чонсобу вбивали в голову родители, его тянет к Шоте. Тянет с невообразимой силой. Природу таких чувств Чонсоб не способен объяснить даже самому себе, ведь он никогда подобного прежде не испытывал. Шота — это что-то запретное. Как сигареты, как алкогольное пиво, как краска для волос. Шота — олицетворение свободы, олицетворение бунта. Что-то, чем можно наслаждаться только втайне от родителей. Чонсоб отдал бы всё, чтобы хоть раз оказаться в его теле. Чтобы хоть раз почувствовать на себе, что такое — быть Хаку Шотой. — Хорошо. Стоящий на комоде аудиомагнитофон принимает в десятый раз переслушанную кассету. До встречи с Шотой Чонсоб никогда не интересовался Билли Айдолом. Если быть точнее, до момента, пока Шота не рассказал о его творчестве с такими горящими глазами, что у Чонсоба ответно зажглось сердце. Обилие странных чувств захлестнуло тогда его нутро. Хотелось кричать в подушку и много улыбаться. Если бы Чонсобу дали возможность, то он проживал бы тот день снова и снова. Перемотать бы его на начало, как фильм. Жаль только, воспоминания на кассету не записать, не проиграть по новой. Всё, что Чонсоб может — это переслушивать предпоследний альбом Билли Айдола и пытаться собирать по кусочкам лицо улыбающегося Шоты на тёмной поверхности потолка. Сбросив на пол сырные шарики и поставив на тумбу баночку с Колой, Шота запрыгивает спиной на двуспальную кровать. Глаза его безмятежно следят за Чонсобом в ожидании того, что тот присоединится. — Только свет выключи, — просит Шота. — Зачем? — Для атмосферы. Чонсоб тихо усмехается, опуская взгляд к своим ногам. Отчего-то внутри него всё переворачивается. Волнение охватывает его тело. Чонсоб всего лишь будет лежать с Шотой на одной кровати с выключенным светом. Для друзей это обыкновенное дело. Так почему же он начинает нервничать? Почему проступает пот на его прохладных ладонях? — Ладно. Глубоко вдохнув и плавно выдохнув, Чонсоб нажимает на кнопку «play». Тишина разряжается пением электрогитары. Чуть убавив громкость, Чонсоб следует к выключателю, чтобы погрузить комнату во тьму. Теперь лишь лучи фонарного света помогают не ослепнуть окончательно. Неловко потирая предплечье, Чонсоб ложится рядом с Шотой. Не слишком близко, чтобы не пробуждать внутреннюю нервозность, но и не слишком далеко, чтобы Шота не подумал будто Чонсобу неприятно рядом с ним находиться. Глаза упираются в потолок. Шота остаётся где-то сбоку, там, где его невозможно увидеть. Однако перед Чонсобом всё равно предстаёт его портрет — воображаемый, но всё ещё вызывающий много чувств. Левая сторона тела зудит от призрачного касания чужого тепла, до которого так хочется дотронуться, но Чонсоб не позволяет себе даже думать об этом. Он готов принимать прикосновения Шоты, его объятья. Но обнять сам почему-то не может. Только возникает желание — и тут же удушается невыносимым волнением. Шота начинает подпевать. Его мягкий голос забирается внутрь Чонсоба через ушные отверстия, гнездясь в его головном мозге. Будто этот голос — не более чем больная фантазия, созданная Чонсобом в качестве лекарства от одиночества. Шота сам будто является плодом его воображения. Он олицетворяет все тайные желания Чонсоба, олицетворяет того, кем Чонсобу никогда не стать. Повернувшись набок, он глядит мутными глазами на Шоту. На его расслабленное лицо, на вздымающийся кадык, на изгибы его физической оболочки. Шота красив, и даже не подозревает, насколько. Он редко смотрится в зеркало, потому что, по его словам, ему всё равно на то, как он выглядит. Причесался, умылся — и отражение ему больше не требуется. Чонсоб даже не предполагал, что существуют такие люди. В семье Чонсоба внешнему виду полагается уделять огромное внимание. Ему казалось, что по-другому и быть не может, что так абсолютно у всех. Но вот появляется он — Шота. Ему не нужно стараться. Он выглядит прекрасно сам по себе, даже когда ходит лохматый и в потрёпанной одежде. Шота идеальный в своей неидеальности. Правда, с Чонсобом так не работает. Когда состоишь целиком из недостатков, необходимо создавать видимость присутствия достоинств. Только так его любят. Шоту же любят просто за то, что он Шота. Он точно настоящий? Веки тяжелеют. Чонсоб даже не замечает, как вытекает из реальности. Всё, что его ещё соединяет с этим миром — голос Шоты. Он сопровождает Чонсоба до мира снов, напевает колыбельную. Билли Айдол перестаёт существовать. Перестают существовать переживания Чонсоба. Перестаёт существовать ощущение чужого тепла. Всё преобразовывается в пустоту, в которую Чонсоб непроизвольно проваливается. Он тонет в ней. Его сознание постепенно разъедается, сливаясь с мраком. Шота поёт. Всё ещё поёт. — Эй, Соб… Чонсоб вздрагивает, резко распахнув ресницы. Перед его взором материализуется улыбчивое лицо. Сначала показываются зубы, после нос, затем и всё остальное. Сонный мозг Чонсоба собирает лицо Шоты как пазл. — М? — мычит Чонсоб, переворачиваясь на спину. Пальцы лениво трут веки. Ему нужно окончательно проснуться. — Ты когда-нибудь влюблялся? — без стеснения спрашивает Шота. Неожиданный вопрос мгновенно разгоняет сонливость. Чонсоб подскакивает, опирая тело на локти. Его лицо нахмуривается, с подозрением глядя на Шоту. Чонсоба будто ковыряют этим вопросом. Будто пытаются обнародовать тайны его сознания, которые недоступны даже ему самому. — Ну, типа подкатывал к девчонкам, всё такое? — Нет. Никогда. Меня это не интересовало и не интересует. Чуть расслабившись, Чонсоб падает на спину. Выдыхает. Он не врёт. Говорит уверенно, не подвергая сомнениям собственные слова. На второй вопрос ответ найти ему несложно. Интерес к девушкам у Чонсоба и вправду отсутствует напрочь. Природа вырезала из него эту часть при рождении, как вырезают ненужный людям аппендикс. А влюблённость? Способен ли на это Чонсоб? Как вообще понять, что внутри зародилось чувство, которое ты прежде никогда не испытывал? — Странно, — шепчет Шота, задумчиво облизывая нижнюю губу. — А ты? Ты влюблялся? Чонсоб знает, что не хочет слышать ответ. Но всё равно спрашивает. Что-то невидимое давит на его мозг, вынуждая сцедить наружу нечто подавленное, нечто пугающее. — Думаю, я влюблён прямо сейчас, — сокровенное Шота обнажает так свободно, будто и тайны в этом никакой нет. Губы Чонсоба крепко сжимаются. Скрестив руки на груди, он направляет взгляд на книжный шкаф, смотря как бы сквозь Шоту. Лишь бы не заглядывать внутрь этих тёмных изучающих глаз. Они раскроют, вспорют, выпотрошат подноготную Чонсоба, если им поддаться. — И в кого? — звучит холодно и спокойно. На мгновение Чонсоб ощущает себя в теле собственной матери. Ощущает её рот на себе, ощущает её презирающий взор, приросший к его глазам. Начинает тошнить. От самого себя. — Пообещай, что не будешь меня осуждать, — широкая улыбка растягивает рот Шоты. Почему он улыбается? — Осуждать? За любовь осуждать странно. Мы же не можем контролировать свои чувства, — изрекает Чонсоб истину, неожиданным образом зародившуюся в его голове. — Хотя, если это твоя учительница по химии, то, прости, ничего не обещаю. Комната разражается смехом. Напряжение, сидевшее в груди, наконец пропадает. Но Чонсоб знает — оно не ушло, лишь затаилось, чтобы потом начать сдавливать его сердце ещё сильнее. — Нет! — не переставая смеяться, вскрикивает Шота. — Она же лет на тридцать меня старше! Меня не привлекают взрослые женщины! — А какие женщины тебя привлекают? Вопрос, вырвавшийся изо рта Чонсоба, повисает в воздухе вместе с образовавшейся тишиной. Взгляд Шоты убегает вбок. Его зубы принимаются сдирать с нижней губы засохший кусок кожи. Чонсоб нечасто видит Шоту таким нервным. Он необратимо заражается этой нервозностью, крепко сжимая ладонью своё предплечье. — В том-то и дело, что, наверное, никакие. Мне нравится парень, Соб. Шота возвращает свой взгляд назад — к глазам Чонсоба, что невольно расширяются от удивления. Внутри желудка что-то ворочается. Неугомонно, капризно. Чонсоб не понимает, что чувствует. Это какая-то странная смесь тревоги и облегчения. Почему? Неважно. Чувства Чонсоба сейчас неважны. Есть Шота — жующий свою губу, тяжело дышащий, с надеждой вглядывающийся в чужие широкие зрачки. Он жаждет поддержки от лучшего друга. Ему нужно понимание, принятие. Чонсоб ему отдаст всё, что имеет, лишь бы тому было спокойно. — Ну и ладно, — вздохнув, он подкладывает под приплюснутую щёку прохладную ладонь. — Бабушка мне говорила, что в людях нужно любить внутреннее, не внешнее. Если человек хороший, то какое имеет значение — парень он или девушка? С каждым произнесённым Чонсобом словом Шота всё больше расслабляется. Улыбка возвращается на его лицо. Только не та, что была прежде. В ней чувствуется что-то иное. Нежное, кроткое. Привычному Шоте несвойственное. — Он правда очень хороший. Внутри сердца покалывает. Чонсоб тяжело сглатывает, стараясь затолкать поглубже в себя комок эмоций. Шота выглядит таким счастливым. Чонсоб хотел бы взглянуть на того, кто вызывает в нём такие светлые чувства. Хотел бы понять, действительно ли можно доверять ему своего близкого друга. Шота умеет постоять за себя, безусловно, но в людях разбирается плоховато. Он полон наивности, хоть на первый взгляд так не скажешь. Лишь бы он не доверил своё сердце кому попало… — Надеюсь на это, — аккуратно коснувшись чужой руки, лежащей на пледе, Чонсоб приподнимает уголки губ. — Как ты понял, что влюбился в него? — Ну… — опустив взгляд, Шота мягко берёт чужую ладонь в свою и прижимает к груди. — Когда он рядом, я чувствую себя счастливым… Сжав губы, он приближается к Чонсобу. Расстояние между ними значительно сокращается. Настолько, что Чонсоб ощущает тёплое дыхание на своей коже. Он завороженно смотрит на Шоту, боясь пошевелить конечностями. Осознание происходящего начинает приходить лишь в момент, когда Шота жалобно вглядывается в его глаза, будто немо прося разрешения зайти дальше. — …мне хочется трогать его, обнимать, любоваться его красотой… Чонсоб чувствует, как его сердцебиение учащается. Приоткрыв рот, он жадно втягивает в себя кислород. Страх задохнуться никогда не ощущался так остро. Под желудком начинает тянуть. Но это не похоже на боль. Это нечто будоражащее, приятное. Нечто, что Чонсоб никогда прежде не испытывал. Взгляд Шоты еле заметно спускается к чужим губам и тут же резко поднимается. –…а ещё мне очень хочется его поцеловать, — осторожно, будто боясь спугнуть, Шота кладёт руку на предплечье Чонсоба. — Можно? Чонсоб молчит. Все слова он сглатывает вместе со слюной. Но никто в них по-настоящему и не нуждается. Не задумываясь о происходящем, Чонсоб поддаётся желаниям своего тела и касается своими губами чужих. Они суховатые, слегка липкие, с призрачным вкусом Колы на коже. Сладко. Чонсоб и представить не мог, что целовать человека так приятно. Что проявлять любовь так приятно. Чужое дыхание, опаляющее ротовую полость, щекотка от дрожащих ресниц, ласковые поглаживания любимыми руками — Чонсобу будто открылась новая грань, прежде им не изведанная. Хочется вдоволь ею насладиться, пропитаться чувствами, что она вызывает. Однако Шота не позволяет. Он с довольной улыбкой отстраняется и искрящими глазами оглядывает чужое распалённое лицо. Если б в комнате горел хотя бы ночник, Шота мог бы полюбоваться розовым румянцем на чужих щеках. Но всё, что ему остаётся — это дорисовывать его в своей голове самостоятельно. — И чего ты так на меня смотришь? — почувствовав острую неловкость, Чонсоб отводит взгляд вбок — к стопкам музыкальных кассет. Одна из них опасливо выглядывает за пределы книжного шкафа — испытывает свою удачу. — А что, засмущал тебя? — хитро сузив глаза, Шота за секунду меняет своё положение. Перекинув половину своего туловища через Чонсоба, он возвышается над его беззащитностью. Ухмыляется. — Иди ты! Шота получается тычок в правое ребро. Затем совсем мимолётный в левое. Не успевает Чонсоб словить наслаждение от перехватывания власти в свои руки, как Шота с криками улетает за пределы кровати и с грохотом приземляется на пол. Чонсоб благодарен судьбе за то, что живёт не в квартире, иначе сейчас бы к нему уже постучалась разъярённая соседка. — Ну всё, конец тебе! Выглянув из-под края кровати, Шота запрыгивает наверх. Готовится нападать. Кровать жалобно скрипит под его весом. Но Чонсоба не удаётся коснуться даже кончиком пальца — тот подскакивает с места и устремляется за дверь — в освещённый светом коридор, полный серых стен и скучных абстрактных картин. За спиной шумят быстрые шаги, пытающиеся нагнать. Шумят цепкие руки, желающие поймать. А Чонсоб бежит к лестнице и думает: «Вот бы эти выходные не заканчивались никогда».