Мама будет мной гордиться

Мы сидим на облаках, на самой их кромке, в каких-то километрах от красной земли. Её чуть затягивает дымка, земля розовеет и темнеет от смога — такая она далёкая и близкая. Скоро мы нырнём туда. Смог разгонят наши белые крылья. Хорошо, когда есть крылья за спиной, только непривычно. Не надо никаких самолётов и парашютов... Воздушно-облачный десант. Жаль только, что до пуль и пороха на Небесах никто не додумался: мы сжимаем копья и алебарды. Ждём приказа. Где-то вдалеке наш главнокомандующий Адам даёт распоряжения. Он в забавном шлеме и похож на белую рождественскую ёлку. Говор у него скверный, одна матершина. Он, может, и прав, но у нас в монастыре к этому строго относились — всё-таки грешно. На небесах, стало быть, можно! Награда для терпеливых. Мы ждём. Всё наше воинство. Командующий обходит наши ряды, чтоб убедиться в готовности к бою. Он остановился за моей спиной, положил руку на шлем. — Роберта! — удивительно, что он запомнил это имя. — Ссышь? Твой первый вылет! Не ссы! Я молчу. Чувствую, если заговорю, то выдам себя. Он проходит дальше. Мы ждём... И тут — оно. Атака! Пробил час! Мы отталкиваемся от Небесного утёса и ныряем Туда. Ветер обдаёт тела и ласкает перья, пока собранные, сосредоточенные. Больше дюжины жемчужных стрел падают, их наконечники блестят самым чистым райским светом, их любит жизнь, их принимает ветер, они необузданны и всесильны! На красной земле рисуются прямоугольники построек. Воздух горчит, оседает песком, отдаёт серой, метаном и углём. В шлеме становится душно — но без него мы вовсе задохнёмся здесь. Тут одна за другой оперяются белые стрелы: мы распахиваем крылья. Я делал так только на учениях, и меня сносило искусственным ветром. Естественный ветер бьёт в оперение, как в парус, и сбивает меня с траектории. Меня несёт, как бумажку, и я врезаюсь в товарища. Правая рука командующего, Лют, кричит: — Не ломать строй! Я кое-как сворачиваю крылья и чудом возвращаюсь на позицию. Мы летим мимо небоскрёбов и светящихся башен. Везде электричество и пёстрые вывески: столько, сколько я не видел даже в столице! Внизу целый калейдоскоп, от которого кружится голова. Сейчас для меня существует только это месиво цветов, только жесткий ветер и голос Лют: — Копья готовь! Цельсь! Бей! Стрелы плавно, быстро и красиво огибают вышки и крыши, проносятся меж проводами и лавируют в путаных улицах. Чистые, ловкие, неостановимые. Непобедимые. У меня перехватывает дыхание. Я едва поспеваю за ними, сжимая копьё. Мне больше некого бить: за командирами остаётся только кровавый след по всему дрянному городу. Вдруг — страшная команда. Врассыпную! Мы теряем всякое сознание. Бьём стёкла, врываемся в убежища, загоняем в углы, преследуем на дорогах. Безостановочно. Безустанно. Безумно. На острия копий как бы сами налетают головы, туловища. До чего уродливы эти черти! Свиньи, ящерицы, жабы, ожившие кусты, химеры, огненные гривы, зубы, рога — их нельзя не истреблять. Нельзя! Мы теряем себя в этой бойне. У чертей есть пушки, есть винтовки, они стреляют — и мы бьём их, потому что они стреляют, потому что они отвратительны. Я затерялся в тёмных кварталах. Тут ни души: всех забрало моё копье. Тут целая кровавая куча из тел уродцев. У одного широко раскрыты красные кроличьи глазки, из пасти лезут два жёлтых прямоугольных зуба. Воздуха не хватает, чтоб отдышаться, вид чернеет, сердце бежит, словно это новое, астральное тело — такое же мясо с такой же кровью и такими же жилами, как смертное. Крылья устали. Я не знаю, как заставить их сделать ещё один взмах, как подняться в воздух и хотя бы посмотреть, где я. Что теперь? Подать сигнал? Ждать подмоги? Тут, на месте, я рискую попасть в окружение. У чертей есть пушки! Они по нам стреляют! Они слабее, они уродливее, глупее — но их полчища! Я забираюсь на крышу дома по пожарной лестнице. Он невысокий, за ним какие-то трущобы: хижины из чего попало громоздятся одна на другой. Дырявые куски кровли перекрывает брезент, вместо дверей висят тряпки. Любая стена изрисована, на любой земле битое стекло, бутылки, окурки, мешки — те, что побольше, медленно пульсируют, будто дышат. Скоро нужно покидать позиции, но я почему-то не могу отвести глаз. Это убожество глядит на меня в ответ: дверными проёмами, пустыми оконными рамами, оно глядит и спрашивает на незнакомом языке. Нужно покидать позиции! Мы улетаем с победой и без потерь. Я прибился к строю, когда светлый клин прорезался в адском смоге, и как-то незаметно выбился вперёд. Теперь-то крылья работают! Теперь-то им хочется унестись подальше от трущоб и свалок и крови, почувствовать небесный бриз. Нас встречает золотой свет, мы опускаемся на облака, встряхиваем перьями, кладём копья. Снимаем шлемы и все вместе, радостно, много, щедро дышим благоуханным и весенне-чистым, садовым, небесным воздухом. У нас красивые женские лица, светлые волосы, бледная кожа, чуть блестящая от пота. Только Адам не снимает шлем. Он снова громко сквернословит, поздравляет всех с победой, хвалится тем, что убил едва ли не десяток тысяч чертей. — Эй, ты! — это он мне. — Чё, хорошо же, да? Весело? С почином! Колись, сколько зарезала? — Не считала, — я смотрю на копьё, потемнеашее от грязной крови. — Учись считать! Не, понимаю, это мужская тема, — он берёт копьё и делает им колющие удары. — Вот это, я имею в виду. С непривычки бывает. Но и ты не последняя баба! Слушай, короче, приказ: явиться в штаб в восемь вечера. Буду учить считать, пока не научишься. Поняла? — Так точно! Командир доволен. Все понимают, что стоит за приказом, да и Адаму незачем лукавить. Только живые не знают, как он охоч до женщин. Настроение у нас приподнятое. Все делятся передрягами, будто только что вернулись с какой-то весёлой игры. Я присаживаюсь рядом. Трепать языком не хочется. Просто радостно это: знать, что именно Ты добился невозможного. Смертный, умерший, в женском отряде, уничтожаешь чертей. Да, волосы мои розовые и лицо гладко — настолько, что даже Адам ничего не заподозрил. Это помогает. И где-то там, в далёком мире живых, матушка моя радуется. Ведь ей всегда хотелось дочку, а не сына. Хорошо исправлять ошибки. Только снова построившись, мы поняли, что не досчитались бойца.