Комсомолка

Утро в лагере никогда не приходит тихо.     Сначала — далёкий гул: хлопнула дверь, кто-то пробежал по коридору, скрипнула половица. Потом — резкий голос из коридора, ещё хриплый, не до конца проснувшийся:      — Подъё-о-ом!     Я проснулась сразу.     Резко, как по команде. Будто кто-то дёрнул за невидимую нить.      Медленно вдохнула. Выдохнула. Потянулась — и тут почувствовала странное.      Лицо.     Что-то тянуло кожу над губой. Сухо. Неприятно. Машинально провела пальцами по лицу — и замерла.     Пальцы стали липкими.      — …что за… — выдохнула почти беззвучно.     Рядом Валя зашевелилась, сонно повернулась ко мне, протёрла глаза — и тут же вздрогнула.      — Надя?.. — голос дрогнул. — У тебя… у тебя…     Но договорить она не успела. С другой стороны раздался хриплый, злой вопль:      — ДА ВЫ ЧТО, ОХРЕНЕЛИ?!     Жанна подскочила на кровати, села, волосы торчком, глаза мутные от сна. Она провела рукой по щеке, потом по лбу — и уставилась на ладонь, измазанную белыми разводами.      — ЧТО ЭТО ЗА ДЕРЬМО?!     Лёлик вскочила следом, запутавшись в одеяле.      — ААА! — завизжала она, подбегая к зеркалу. — ДА ВЫ ИЗДЕВАЕТЕСЬ?!     Комната взорвалась звуками. Скрип кроватей, шаги, крики, хлопанье тумбочек.     Валя медленно села, коснулась щеки — и замерла. Посмотрела на пальцы, потом на Надю. Глаза наполнились растерянностью, почти детской.      — Это… это что?.. — тихо спросила она, будто всё ещё надеялась, что ей показалось.     Молчание.     Я посмотрела в зеркало.     Белые, аккуратные полосы над губой. Ровные. Чужие. Насмешливые. Узнаваемые до омерзения.       Не просто мазня.       Усы.       Лицо будто не её.     Внутри что-то холодно осело. Не паника. Не истерика. Глухая, тяжёлая тишина, как перед тем, как падаешь.      — Это… — Жанна резко развернулась, глаза сузились. — Это они. Я вам отвечаю.      — Эти придурки, — выплюнула Лёлик.     Валя сжалась, будто старалась стать меньше.      — Я… я ничего не слышала… — пробормотала она. — Я спала…      — А я, значит, нет?! — взорвалась Жанна. — Это вообще нормально?!     Медленно взяла полотенце. Намочила его слюной, начала стирать пасту с лица. Белое сходило не сразу, кожа под ним покраснела.      — Они… — Лёлик посмотрела на неё. — Они тебе…      — Да, — спокойно ответила я, не глядя. — Я вижу.     В комнате на секунду стало тихо. Даже Жанна замолчала.     — Ну всё, — наконец сказала она, стиснув зубы. — Это они зря. Очень зря.     Подняла взгляд в зеркало ещё раз. Усы почти смылись, но след остался не только на коже. А ещё где-то глубже. Теперь стало ясно как меня видят другие, может это и безобидная шутка, но характерный рисунок виднеется только на моём лице.     Я вдруг подумала не о том, кто это сделал, а о том, кто смотрел. И от этой мысли стало по-настоящему неприятно в голове.     Из коридора снова донёсся голос вожатого:      — Девочки, быстро умываться! Через десять минут завтрак!     Жизнь лагеря шла дальше. Как будто ничего не произошло.    Кожа у меня нежная, поэтому неудивительно, что вышла я умываться не в самом лучшем виде — красная, с ощущением, будто лицо стянули чужими руками. В коридоре кто-то прыснул со смеху, не особенно скрываясь. Я не подняла головы. Смешки шли волной — не громкие, но липкие, как сама эта паста, будто её до конца так и не смыли.     Девочкам повезло больше. У Жанны и Вали не осталось и следа — только злость да сонная хмурость. У Лёлика ещё держалось лёгкое раздражение, кожа на лбу розовела, но это было пустяком. А у меня — будто отпечаток. Не видимый, но ощущаемый каждым вдохом.     В умывальнике пахло хлоркой и холодной водой. Я наклонилась над раковиной, плеснула в лицо ещё раз. Потом ещё. Вода стекала по щекам, капала на пол, а я всё смотрела на своё отражение — слишком пристально, словно пыталась убедиться, что это всё ещё я.      — Надь… — Валя нерешительно остановилась рядом. — Ты как?      — Нормально, — ответила я автоматически.     Она кивнула, будто поверила, и отошла. А я осталась, вытирая лицо жёстким лагерным полотенцем, пока кожа не начала пощипывать. Лучше уж так. Боль понятнее, чем это странное, липкое чувство внутри.

***

    Я сидела у входа в дружинный дом и наблюдала за ребятнёй. Скамейка была тёплой от солнца, дерево под ладонями чуть шероховатое, настоящее. Передо мной кипела жизнь: вожатые носились с младшими, смеялись громко, по-настоящему, будто сами снова стали детьми. Кто-то ловил мяч, кто-то убегал с визгом, кто-то падал в траву и тут же вскакивал, будто ничего не случилось.     Воздух был наполнен шумом — не раздражающим, а живым. Крики, смех, топот ног, чьи-то команды, переплетённые с музыкой из динамика. Всё это складывалось в один большой, летний звук, от которого внутри становилось легче.     Солнце пробивалось сквозь ветки деревьев, ложилось пятнами на землю, на лица, на яркие галстуки. Казалось, будто сам лагерь дышит — глубоко, ровно, уверенно. И я вместе с ним.     В какой-то момент мне стало ясно: вот он, настоящий смысл всего этого. Не идеалы на плакатах, не громкие слова на линейках, а вот такие простые моменты — когда кто-то смеётся, когда рядом безопасно, когда день идёт так, как должен идти день.     Вдруг из здания вылетела взбешённая Жанка — именно вылетела, иначе и не скажешь. Щёки пылают, глаза сверкают, волосы растрепались так, будто она не по коридору шла, а через бурю пробиралась. Следом, почти спотыкаясь, неслась Лёлик. Они промчались мимо меня, даже не заметив, как я вздрогнула от их внезапного появления.      Странные.     Я провела их взглядом. Девочки стремительно направлялись туда, где чуть в стороне стояли Бекля и его дружки. Они что-то оживлённо обсуждали, лениво опираясь на перила и явно не ожидая нападения.     Жанка подлетела к ним первой.     Даже отсюда было видно, как она жестикулирует — резко, широко, будто каждое слово сопровождалось ударом воздуха. Лёлик стояла рядом, поддакивала, вставляла свои реплики, временами подпрыгивая на месте от возмущения.     Может, из-за ночного? Мысль мелькнула сама собой.     Я присмотрелась внимательнее. Нет. Рукоприкладства не было. Никто никого не толкал, не хватал за одежду. Бекля стоял расслабленно, чуть склонив голову набок, слушал — или делал вид, что слушает. Его друзья переглядывались, кто-то ухмылялся, кто-то демонстративно закатывал глаза.     Я вдруг почувствовала странную усталость от этого зрелища и отвела взгляд.     И как раз в этот момент рядом остановились лёгкие, быстрые шаги.      — Новикова…     Я подняла голову.     Передо мной стояла Вероника Генриховна – молодая вожатая. Она внимательно посмотрела на меня, затем слегка наклонилась ближе. Её взгляд остановился чуть выше моих губ.      — Новикова… — повторила она тише. — А это ж какая гадина с тобой сделала?     Она осторожно указала пальцем на почти незаметный, но всё ещё розовеющий след.     Я машинально коснулась лица. Кожа тут же отозвалась лёгким жжением.      — Да так… — пожала я плечами. — Всё нормально.     Слова прозвучали слишком ровно. Слишком привычно. Я даже сама услышала, как автоматически они сорвались с языка — как заученный ответ на любой неудобный вопрос.     Вероника Генриховна нахмурилась. Не резко — мягко, но заметно. Она явно не поверила.      — Новикова, — сказала она уже серьёзнее, — если тебя кто-то обидел, ты можешь сказать. Это не считается жалобой. Это называется — защищать себя.     Я посмотрела в сторону. Там Жанка всё ещё что-то доказывала Бекле, а он стоял неподвижно, засунув руки в карманы.      — Правда всё нормально, — повторила я тихо. — Просто глупая шутка. Бывает.     Вероника Генриховна вздохнула. Не раздражённо — скорее обеспокоенно.      — Ладно… — сказала она, но по голосу было понятно, что «ладно» её совсем не устраивает. — Если вдруг передумаешь — я в штабе или возле младших отрядов. Хорошо?      — Хорошо, — кивнула я.     Она ещё секунду посмотрела на меня, будто хотела сказать что-то ещё, но передумала. Затем улыбнулась — тёпло, почти по-домашнему — и пошла к ребятам, которые уже начинали спорить из-за мяча.     Я осталась сидеть на скамейке.     Солнце всё так же играло в листве, дети всё так же смеялись, лагерь жил своей громкой, беззаботной жизнью.     А я вдруг поймала себя на мысли, что иногда проще сказать «всё нормально», чем объяснить, почему внутри совсем не нормально.     Ребята уже успели договорить и разойтись: мальчишки зашагали в сторону того самого Валеры Лагунова — того, что поднимал флаг вместе с Серпом, — а девочки направились ко мне.      — Надька, ты представляешь, чё утворил этот Лагунов! — Жанна, подлетев ко мне, резко остановилась, всматриваясь в моё лицо. — Ой, боже… какой ужас… Эти усики, конечно… Давай я тебе тональный крем дам? Замажешь хотя бы.      — Та нет, не нужно, — спокойно ответила я. — Смысл уже, если весь лагерь успел увидеть.     Жанна недовольно цокнула языком, скрестив руки на груди.      — Всё равно. Не обязаны они на тебя пялиться.      — Да пусть пялятся, — пожала я плечами, стараясь говорить равнодушно. — Не развалюсь.     Лёлик фыркнула, усаживаясь рядом на скамейку.      — Слушай, ну Лагунов вообще страх потерял.       — Мы номер выбирали на концерт для родителей, — начала она, перебивая саму себя. — Анастасийка со своей «Куда уходит детство» вылезла. Стоит, вся такая трогательная, глаза вниз, голосок тоненький…      — А мы «Шизгару» готовили, — перебила Жанна. — Весело, нормально, народ бы раскачали. Вероника Генриховна посмотрела — и выбрала нас.      — Ну да, — кивнула Лёлик. — Мы уже выходить собрались, а эта Анастасийка стоит, губы поджала, будто её лично предали.     Жанна резко усмехнулась.      — И тут Лагунов вылез. Герой, блин, — Жанна закатила глаза так выразительно, что Лёлик даже прыснула.      — Начал распинаться, что Анастасийка, мол, «действительно поёт лучше», что номер у неё «душевный». Стоит, умничает, руками машет, будто его в жюри записали.      — Я ему и сказала, чтобы не лез не в своё дело, — Жанна дёрнула плечом. — Спокойно сказала, между прочим. Ну… почти спокойно.     Лёлик тихо хмыкнула, но спорить не стала.      — Мы вообще просто хотели эту Анастасийку немного припугнуть, совсем чуть-чуть, — продолжила Жанна. — Чтоб не строила из себя трагическую артистку. Без рук, без ничего. Чисто поговорить.      Она на секунду замолчала, вспоминая, потом резко всплеснула руками.      — А этот как полез! Представляешь? Подскочил, начал меня отталкивать — типа «отойди от неё». Я даже не ожидала. Он меня толкнул — я назад отлетела прямо на ребят, которые за нами сидели. Чуть вместе со стулом не грохнулась!     Жанна возмущённо фыркнула, волосы упали ей на лицо, она раздражённо их отбросила.      — И самое противное — все заржали. Вот прям все. Даже те, кто минуту назад молчал. Будто цирк устроили. Да я бы ему… — Жанна сжала кулак, но договорить не стала, только резко выдохнула     Я слушала молча, глядя на носок своей кеды, которым медленно чертила полоску в пыли. Внутри поднималось странное чувство — не сочувствие, не раздражение.      — Надь, ты вообще нас слушаешь? — Жанна щёлкнула пальцами у меня перед лицом.      — Слушаю, — кивнула я.      — И что скажешь? — прищурилась она.     Я немного подумала, прежде чем ответить.      — Скажу… что концерт всё равно будет, — спокойно произнесла я. — И все будут смотреть не на драки, а на то, кто как выступит.     Жанна фыркнула, но уголок её губ дёрнулся — она поняла, что я не спорю и не поддерживаю, просто ставлю точку.     Лёлик потянулась, закинула руки за голову.      — Ладно… если нас снимут с номера из-за этой возни — я лично кого-нибудь придушу, — лениво сказала она.

***

    Я вернулась в корпус, когда в коридоре уже почти никого не было. Только где-то хлопнула дверь, и из дальнего крыла доносился приглушённый смех — будто лагерь на минуту сделал вдох между делами.     В комнате было тихо.     Слишком тихо для нашего отряда.     Валя сидела на своей кровати, подтянув ноги к груди. Одеяло лежало рядом, аккуратно сложенное, как будто она машинально привела всё в порядок, лишь бы занять руки. Она смотрела в окно, но не так, как смотрят на пейзаж. Скорее — сквозь него.     Дверь тихо скрипнула, когда я её прикрыла. Валя обернулась.      — Ты уже пришла… — сказала она негромко.      — Угу, — ответила я, проходя к своей кровати.     Я села, провела рукой по покрывалу, разглаживая несуществующие складки. Некоторое время мы молчали. Тишина была не неловкой, но плотной, как тёплое одеяло, под которым трудно пошевелиться.      — Там Жанна с Лёликом опять ругались, да? — осторожно спросила Валя.     Я кивнула.      — Из-за концерта.     Она вздохнула и уткнулась подбородком в колени.      — Они всегда так… громко всё переживают, — сказала она тихо. — Я иногда даже завидую. У них всё сразу наружу выходит.     Я невольно посмотрела на неё внимательнее.      — А ты? — спросила я.     Она пожала плечами.      — А я сначала думаю… потом думаю ещё… а потом уже поздно что-то говорить.     Я усмехнулась едва заметно. Это звучало слишком знакомо.     Солнечный свет пробивался через занавеску, ложился на пол длинной полосой. Пылинки медленно кружились в воздухе, будто время в комнате слегка замедлилось.     Валя вдруг посмотрела на меня пристальнее.      — Надь… тебе всё ещё больно? — спросила она, кивнув на моё лицо.     Я машинально коснулась кожи над губой. Жжения почти не было, только лёгкая сухость.      — Нет, — ответила я. — Уже прошло.     Она кивнула, но взгляд не отвела.      — Мне утром показалось… — начала она и запнулась. — Ты будто… не здесь была. Как будто ты куда-то очень далеко ушла.     Я задумалась. Подбирая слова, которые не звучали бы слишком серьёзно — и всё равно получались такими.      — Может, и ушла, — тихо сказала я. — Иногда проще сделать шаг назад, чем сразу бросаться вперёд.     Валя немного помолчала, переваривая услышанное, потом осторожно улыбнулась.      — Ты всегда так говоришь, будто в книге живёшь.      — Это плохо? — спросила я.      — Нет, — она покачала головой. — Просто… красиво. И немного грустно.     Мы снова замолчали.     Вдалеке засвистел чайник в столовой или что-то очень на него похожее. Лагерь продолжал жить своей шумной, беспокойной жизнью.     Я легла на кровать поверх покрывала, глядя в потолок. Белая краска там местами чуть потрескалась, и если долго смотреть, трещины складывались в странные узоры.     В комнате было спокойно. Почти безопасно.     И почему-то именно в этой тишине мысли звучали громче всего.      — Валя, а ты умеешь рисовать?     Она будто слегка растерялась от вопроса. Моргнула, выпрямилась, опустила ноги с кровати и затеребила край футболки.      — Ну… умею, наверное, — осторожно ответила она. — Не так, чтобы прям хорошо. Просто… люблю.     Я повернула голову в её сторону.      — Что рисуешь?     Валя чуть оживилась. Это было заметно сразу — плечи перестали быть такими напряжёнными, в голосе появилась мягкость.      — Разное. Цветы чаще всего… окна люблю рисовать. Не знаю почему. Окна и море. Иногда людей… но люди у меня странные получаются. Будто не до конца живые.     Она смутилась собственной откровенности и быстро добавила:      — Я обычно никому не показываю.      — Почему?     Она пожала плечами.      — Боюсь, что скажут — глупо. Или некрасиво. Или начнут советовать, как «правильно».     Я медленно села на кровати, поджав под себя одну ногу.      — А ты можешь… меня нарисовать?     Валя замерла. Совсем. Даже дыхание будто задержала.      — Тебя? — переспросила она тихо.      — Угу.     Она смотрела на меня так, словно пыталась понять, серьёзно ли я говорю. Потом взгляд её скользнул к моему лицу — к месту над губой, где ещё держалась слабая розоватая тень.      — Прям сейчас? — спросила она осторожно.      — Если хочешь.     Валя на секунду задумалась, потом вдруг резко встала, подошла к своей тумбочке и начала что-то искать. Я услышала, как тихо зашуршала бумага, стукнулся о дерево карандаш.     Она вернулась с потрёпанным альбомом и коробкой, на которой когда-то были нарисованы акварельные цветы. Села напротив меня, по-турецки, поджав ноги, и открыла чистый лист.      — Только… ты не двигайся сильно, ладно? — попросила она.      — Постараюсь.     Она взяла карандаш, покрутила его между пальцами, будто примеряясь. Несколько секунд просто смотрела на меня — внимательно, спокойно, без неловкости. Это был странный взгляд. Не оценивающий. Не любопытный. Скорее изучающий, как будто она пыталась увидеть не только лицо, но и что-то глубже.     Первый штрих лёг тихо, почти неслышно.     Слышно было только, как карандаш скользит по бумаге и как за окном кто-то пробежал по дорожке.      — Ты всегда такая… — вдруг сказала Валя, не поднимая глаз.      — Какая?     Она чуть нахмурилась, подбирая слово.      — Будто держишься ровно, даже когда тебе совсем не ровно внутри.     Я невольно усмехнулась.      — А ты всегда так точно подмечаешь?      — Только когда рисую, — честно ответила она.     Я отвела взгляд к окну. Солнечный свет уже сместился, полоса на полу стала уже и длиннее. Время тихо ползло вперёд, и в этом было что-то неожиданно успокаивающее.      — Валя… — сказала я спустя минуту.      — Мм?      — Если у меня получится выглядеть на рисунке… нормально — я разрешу тебе его оставить.     Она впервые за всё время улыбнулась шире — тихо, но очень искренне.      — Договорились.     Карандаш снова зашуршал по бумаге. А я сидела неподвижно, чувствуя, как внутри впервые за день появляется ощущение, будто меня не рассматривают… а пытаются понять.     Я не заметила, сколько прошло времени. Сначала старалась сидеть ровно, потом мысли начали расплываться, звуки лагеря за окном смешались в один далёкий фон. Где-то смеялись, хлопали дверями, кто-то пел песни — слова долетали обрывками и растворялись.     Карандаш у Вали шуршал всё реже.     Потом совсем затих.      — Всё… — тихо сказала она.     Я перевела взгляд на неё. Валя сидела, опустив руки на колени, будто только что закончила что-то очень важное и теперь боялась спугнуть результат даже движением.      — Можно? — спросила я.     Она кивнула, но альбом сразу не протянула. Сначала сама посмотрела на рисунок ещё раз, будто проверяя, не убежало ли с бумаги что-то важное. Только потом осторожно развернула его ко мне.     Я наклонилась ближе.     На листе была я. Не совсем такая, какой я привыкла себя видеть в зеркале — спокойнее. Чётче. Лицо было повернуто чуть в сторону, взгляд — куда-то мимо, будто я смотрела не на человека, а на мысль.     Валя очень точно передала линию подбородка, прядь волос, выбившуюся из косы, складку на лёгкой летней рубашке. Даже напряжение в плечах — лёгкое, почти незаметное, но настоящее.     И след над губой там тоже был.     Только не грубый, не чужой. Валя нарисовала его очень мягко — почти как тень. Как намёк на то, что произошло, но не как насмешку.     Я долго молчала.      — Если не похоже, ты скажи… — быстро проговорила Валя, и голос у неё дрогнул. — Я могу переделать. Или вообще порвать. Я не обижусь, правда.      — Похоже, — сказала я.     Она замерла.      — Правда?      — Да.     Я ещё раз посмотрела на рисунок. Было странное чувство — будто я увидела себя не снаружи, а со стороны, где обычно не бываю.      — Только… — добавила я тихо.     Валя напряглась.      — Что?      — Я здесь выгляжу сильнее, чем чувствую себя.     Она несколько секунд смотрела на рисунок, потом на меня.      — Может… ты просто не всегда это замечаешь, — осторожно сказала она.     Я не ответила. Только провела пальцем по краю листа, стараясь не задеть линии карандаша.     В комнате стало светлее — солнце окончательно выбралось из-за веток и легло прямо на кровать Вали, на альбом, на её руки. Бумага будто засветилась изнутри.      — Ты оставишь его себе? — спросила я наконец.     Валя посмотрела на меня с удивлением.      — Ты же говорила… если нормально получится — я могу оставить.      — Я говорила, — кивнула я. — И не передумала.     Она осторожно закрыла альбом, будто прятала что-то хрупкое.      — Спасибо, — сказала она почти шёпотом.     За дверью послышались быстрые шаги и знакомый голос Жанны — громкий, возмущённый, живой.     Я сама не заметила, как на моё лице появилась улыбка.     Тишина в комнате закончилась, но мне уже не хотелось, чтобы она возвращалась.

***

    После уже почти привычных криков отбоя в корпусе сначала стало тихо — той особенной лагерной тишиной, когда все вроде легли, но никто ещё толком не спит. Скрип кроватей, шёпот, приглушённые смешки из соседних комнат.     А потом в коридоре началась суета.     Сначала быстрые шаги. Потом голоса — напряжённые, резкие, совсем не похожие на обычные вечерние уговоры «ложитесь уже спать».      — Проверьте умывальники!      — Он точно был на перекличке?      — Кто последний его видел?     Я приподнялась на локтях. Валя тоже села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Жанна моментально свесилась сверху, перегнувшись через спинку кровати.      — Чё там происходит? — прошептала она, но шёпот у неё получился громче обычной речи.     Дверь в комнату распахнулась. На пороге стояла Ирина Михайловна — волосы торчат в разные стороны, щёки раскраснелись, глаза тревожные.      — Девочки, извините, — сказала она быстро. — Пропал мальчик из четвёртого отряда. Лёва Хлопов. Может, кто-то видел его вечером?     Мы переглянулись.      — Нет, — первой ответила я. — Мы весь вечер были в корпусе.     Она кивнула, будто и не ожидала другого ответа.      — Если кто-то из вас не спит и готов помочь — собираются добровольцы. Только с разрешения вожатых, не самовольно. Понятно?     Жанна уже собиралась что-то сказать, я это увидела по её вдоху, но Ирина быстро добавила:      — Лес, темно. Если страшно — лучше оставайтесь здесь.     Она исчезла так же быстро, как появилась.     Дверь закрылась.     Несколько секунд мы молчали.      — Я пойду, — сразу сказала Жанна, спрыгивая с кровати. — Малой же. Мало ли куда ушёл.      — Ты серьёзно? — прошептала Лёлик с соседней кровати. Она, оказывается, не спала. — Ночь вообще-то.      — И что? — Жанна уже натягивала кофту. — Если он где-то в лесу бродит?     Валя посмотрела на меня. Очень внимательно. В её взгляде был вопрос, который она не решалась произнести вслух.      Я почувствовала, как внутри медленно поднимается знакомое ощущение — холодная собранность, которая всегда приходила, когда нужно было принимать решение.     Где-то в коридоре снова хлопнула дверь. Послышались мужские голоса — старшие вожатые переговаривались быстро и коротко.      — Я тоже пойду, — сказала я, уже вставая.     Валя резко выпрямилась.      — Надь… там же темно…      — Поэтому и пойду, — ответила я спокойно.     Жанна довольно хмыкнула.      — Во, Новикова — человек, — сказала она, застёгивая молнию.     Лёлик застонала, уткнувшись лицом в подушку.      — Вы обе ненормальные…     Я накинула кофту, сунула ноги в кеды. Пол в комнате был холодный, окончательно прогоняя сон.     Валя всё ещё сидела на кровати, крепко сжимая край одеяла.      — Ты останешься? — спросила я мягче.     Она кивнула.     В коридоре уже собирались ребята. Кто-то шептался, кто-то нервно смеялся, кто-то пытался выглядеть храбрым, но выходило не очень. Свет ламп казался слишком ярким для ночи.     Снаружи через открытые двери тянуло прохладой и запахом хвои. Лагерь выглядел иначе — будто тот же самый, но снявший дневную маску.      Я вдруг подумала о мальчике, которого никогда толком не видела. Лёва Хлопов. Просто имя из переклички. А теперь из-за этого имени весь лагерь стоял на ногах.     Нас разбили на небольшие группы и вывели за территорию лагеря. Фонари выдали не всем — только вожатым и старшим ребятам, остальные шли, привыкая к темноте. Лес ночью оказался совсем другим. Днём он казался дружелюбным, почти декоративным, а теперь стоял плотной стеной, полной шорохов и теней, которые всё время двигались краем глаза.     Хвоя под ногами мягко пружинила, иногда трещали ветки. Воздух был холоднее, чем ожидалось, пах сырой землёй и смолой.      — Лё-ё-ё-ва! — разносилось то справа, то слева.     Голоса перекликались, растворялись между деревьями и возвращались приглушённым эхом.     Я шла рядом с Жанной и ещё парой ребят из нашего отряда. Мы светили фонариком по кустам, заглядывали за стволы деревьев, вслушивались в каждый подозрительный звук. Сердце билось ровно, но чуть быстрее обычного — не от страха, скорее от напряжения.      — Малой мог к реке уйти, — пробормотала Жанна. — Там тропинка есть.      — Его бы уже нашли, — ответил кто-то сзади.      — Лёва! — снова позвала я, чуть громче.     Ответа не было.     Мы вышли ближе к опушке. Сквозь деревья уже проглядывала тёмная полоса футбольного поля, освещённая редкими фонарями лагеря. Там казалось безопаснее — открытое пространство всегда почему-то успокаивает.      — Разделимся, — сказал старший вожатый. — Проверим периметр поля.     Я свернула чуть в сторону — и почти сразу услышала шаги позади.      — Новикова, ты всегда такая инициативная или только по ночам? — лениво прозвучал знакомый голос.     Я даже не обернулась.      — А ты всегда появляешься там, где тебя не ждут, Бекля?     Он тихо усмехнулся. Я услышала, как он идёт рядом, чуть позади, будто специально не догоняя полностью.      — Я вообще-то тоже доброволец, если что.      — Конечно, — кивнула я. — Просто совпадение. Ты, ночь и неприятности.      — Неприятности обычно начинаются, когда появляешься ты, — спокойно парировал он.     Я всё-таки повернула голову. В свете фонаря его лицо казалось резче обычного, тени ложились под скулы, делая взгляд тяжелее.      — Значит, тебе стоит держаться подальше, — сказала я.      — А ты бы хотела? — он прищурился.      — Мне всё равно.      — Врёшь.     Я коротко усмехнулась.      — Самоуверенность — это у вас семейное или ты отдельно тренируешься?     Он хотел ответить, но в этот момент с другой стороны поля раздался крик:      — Нашёлся! Тут он!     Мы оба одновременно повернули головы и ускорили шаг.     Лёва Хлопов шёл к нам на встречу со стороны футбольного поля. Рядом уже стояли вожатые и несколько ребят. Фонари освещали его лицо — бледное, но удивительно спокойное.     Мы подошли ближе.      — Лёва, ты нас слышал? — мягко спросил старший вожатый.     Мальчик поднял голову. Взгляд у него был пустой, даже слишком взрослый для его возраста.      — Слышал, — ответил он тихо.      — Почему ушёл?      — Мне было плохо и я уснул.     Он говорил ровно, без дрожи, без паники.      — Ты понимаешь, что мы весь лагерь подняли? — спросила одна из вожатых, стараясь звучать строго, но голос всё равно дрогнул.     Лёва стоял так, будто его учили стоять по линейке.      — Понимаю, — сказал он. — Больше такого не повторится. Честное пионерское.     Он стоял по струнке, руки по швам, смотрел прямо перед собой. Ни испуга, ни слёз. Это спокойствие даже немного пугало.     Вожатые переглянулись. Один из них аккуратно положил руку мальчику на плечо.      — Пойдём обратно.     Ребята вокруг облегчённо зашумели, кто-то тихо засмеялся, напряжение разом спало, как натянутая верёвка.     Я выдохнула, даже не заметив, что всё это время держала плечи напряжёнными.      — Ну вот, — негромко сказал рядом Бекля. — А ты уже, наверное, представляла драму с поисковыми отрядами до рассвета.     — Я просто делала то, что нужно, — ответила я.      — Конечно, — он кивнул. — Ты всегда делаешь то, что нужно. Ни шагом в сторону.     Я посмотрела на него.      — А ты всегда делаешь наоборот?     Он усмехнулся уголком губ.      — Иногда.     Несколько секунд мы смотрели друг на друга, пока мимо нас проходили ребята, переговариваясь и смеясь уже слишком громко — от облегчения.      — Новикова, — вдруг сказал он, чуть тише. — Ты бы меньше думала… легче жилось бы.      — Беклемишев, — так же тихо ответила я, — ты бы больше думал… меньше проблем было бы.     Он коротко рассмеялся. Без насмешки. Скорее удивлённо.      — Счёт ничейный, — сказал он.      — Мы не играем, — ответила я.      — Все играют.     Я ничего не сказала. Только отвернулась и пошла вслед за остальными к лагерю. За спиной ещё слышались шаги и голоса, но лес уже казался менее чужим, чем час назад.     А ночь — чуть короче.

***

    К завтраку дали по две дольки арбуза. Сладкий, прохладный, с тонкой корочкой, которая приятно хрустела под пальцами. Сок стекал по ладоням, лип, но никто на это особо не обращал внимания — в столовой и так стоял привычный утренний гул.     С Валей мы разговаривали с самого утра. Она будто окончательно оттаяла после вчерашнего рисования. Говорила больше обычного, даже смеялась — тихо, но уже без той настороженности, которая раньше всё время пряталась в её голосе. Я ловила себя на том, что слушаю её внимательнее, чем нужно, и всё равно чувствовала лёгкое, упрямое чувство вины. Оно не мешало разговаривать — просто сидело где-то внутри, как заноза, о которой забываешь, пока случайно не заденешь.     За соседним столом четвёртый отряд устроил целое представление. Кто-то начал бросаться хлебом, потом к нему подключились ещё двое, и через минуту по столовой уже летали крошки и скомканные салфетки. Повариха вылетела из кухни так быстро, будто только этого и ждала. Одному из самых активных прилетело тряпкой по плечу — звонко и метко.     Столовая взорвалась смехом.      — Вот это педагогика, — хмыкнула Жанна, появляясь рядом и бесцеремонно усаживаясь к нам за стол. Она была в своих джинсовых шортах и яркой футболке с каким-то иностранным логотипом, который она явно носила с особой гордостью. Волосы она собрала в высокий хвост, и выглядела так, будто только что выиграла маленькую войну.      — Чего вы такие приличные сидите? — она окинула нас взглядом. — Будто на приёме у министра образования.      — Мы просто едим, — спокойно ответила я.      — Скучно живёте, — фыркнула она, но без злости. Скорее по привычке.     Она ловко подцепила вилкой кусок омлета с моей тарелки, даже не спросив. Я подняла бровь.      — Это был мой омлет.      — Был, — согласилась Жанна невозмутимо. — Теперь общий.     Валя тихо прыснула, тут же прикрыв рот ладонью.     Я посмотрела на Жанну внимательнее.      — Ты всегда так решаешь вопросы собственности?      — Только если вещь вкусная, — она пожала плечами. Потом вдруг прищурилась, разглядывая меня. — Слушай… а ты сегодня выглядишь получше. Почти как человек.      — Спасибо за высокую оценку, — сухо сказала я.      — Да не за что, — кивнула она, будто искренне считала, что сделала комплимент. — Я вообще, если честно, думала, ты после вчерашнего будешь ходить с выражением трагической героини.      — Это твоя специализация, — спокойно ответила я.     Жанна замерла на секунду. Потом неожиданно рассмеялась — коротко, резко.      — Ого. Комсомолка умеет кусаться. Запишем.     Она ткнула меня локтем — несильно, скорее проверяя реакцию.      — Ладно, живи. Мне такие нравятся. Не сразу, правда… но нравятся.     Я не ответила, только чуть заметно улыбнулась, уткнувшись в арбуз.     За столом четвёртого отряда в этот момент стало неожиданно тихо. Я невольно посмотрела туда.     Лёва Хлопов сидел прямо, словно на линейке. В полной форме — рубашка застёгнута до конца, галстук аккуратно подтянут. Он держал ложку ровно, ел медленно, почти механически. Лицо спокойное, но взгляд — холодный, отстранённый, будто он находился не здесь, а где-то очень далеко.     — Смотри, — тихо сказала Валя.     — Угу, — кивнула я.     — Он же раньше постоянно носился, — пробормотала она. — Даже на месте сидеть не мог.     — Перепугался, наверное, — сказала Жанна, тоже бросив взгляд туда. — Или теперь строит из себя образцового.     Она пожала плечами, но посмотрела на мальчика чуть дольше обычного.     Я снова вернулась к арбузу. Сок оказался неожиданно холодным, почти ледяным. От этого по телу пробежала лёгкая дрожь.      — Новикова, — вдруг сказала Жанна,— ты сегодня после обеда куда?      — Пока не думала.      — Пойдёшь с нами на репетицию. Нам там человек с серьёзным лицом нужен. А то нас Вероника скоро на детский утренник переквалифицирует.      — Это приглашение? — уточнила я.      — Это приказ, — невозмутимо ответила она. Потом добавила, уже тише: — Но можешь считать приглашением. Я сегодня добрая.     Валя улыбнулась, переводя взгляд с неё на меня.     Я сделала паузу, будто обдумывая, хотя решение уже было принято.      — Хорошо, — сказала я.     Жанна кивнула так, словно именно этого и ожидала.      — Вот и отлично. Будешь следить, чтобы мы не опозорились.      — Я не обещала.      — Значит, будешь честно смотреть, как мы позоримся, — поправила она. — Тоже полезно.     Она встала, подхватила свой поднос и уже уходя бросила через плечо:      — И доешь арбуз, Новикова. Он сегодня подозрительно хороший. Вдруг больше не дадут.     Я проводила её взглядом.     И вдруг поняла, что её резкость почему-то больше не раздражает. Скорее… бодрит. Как холодная вода утром — сначала неприятно, а потом просыпаешься.

***

    В дружинный дом я пришла чуть раньше остальных. В коридоре ещё стояла утренняя прохлада, пахло древесиной, гуашью и чем-то сладковато-пыльным — будто здесь постоянно жили краски и бумага, а люди только иногда приходили к ним в гости.     В кабинете было тихо. Солнечный свет падал на длинный стол, разрезая его на светлые прямоугольники. На одном из них лежали коробки с карандашами, банки с водой, аккуратно сложенные кисти. Я провела пальцами по столешнице — она была шершавая от старых следов красок.      — Ранняя пташка, — раздался знакомый голос.     Я обернулась. В дверях стоял Альберт — тот самый, которого ребята звали Аликом. Волосы, как всегда, спадали почти до плеч, рубашка была расстёгнута у воротника, а в руках он держал стопку ватманов.      — Просто люблю, когда тихо, — ответила я.      — Тогда тебе у нас понравится, — он положил ватманы на стол. — Пока остальные не пришли.     Он прошёлся вдоль стола, проверяя баночки с водой, будто это был маленький утренний ритуал.      — Сегодня решаем, что будем делать на концерт для родителей, — сказал он. — Нам доверили оформление сцены и один номер. Так что без фантазии никуда.     Постепенно начали подтягиваться остальные ребята. Девочка с короткой стрижкой по имени Инна сразу полезла перебирать карандаши. Двое мальчишек — братья-близнецы, кажется, из второго отряда — начали спорить, кто будет рисовать лучше.     В комнате быстро стало шумно и живо.     Я села ближе к окну, достала карандаш и машинально начала штриховать край листа — просто чтобы занять руки.     Алик хлопнул ладонями, привлекая внимание.      — Так, художники. Есть идеи. Есть концерт. Есть сцена, которая выглядит так, будто её собирали из остатков школьного спортзала. Нужно это исправить.      — Можно сделать огромный плакат с пионерами! — сразу предложила Инна. — Такие, знаешь, радостные, с флагами.      — Банально, — буркнул один из близнецов, кажется Вадимом зовут.      — Сам ты банальный, — огрызнулась она.      — Можно сделать коллаж из фотографий лагеря, — предложил второй мальчик Серёжа. — Типа воспоминания смены.      — У нас нет фотографий половины отрядов, — заметил Алик. — Нас за это съедят.     В комнате снова загудели голоса.      — А если сделать сцену как… открытку? — неожиданно сказала я, даже не сразу поняв, что произнесла это вслух.     Все повернулись ко мне.     Я немного растерялась, но продолжила:      — Ну… не просто плакат. А будто лагерь как место, куда хочется возвращаться. Лес, корпуса, поле… И можно добавить силуэты ребят. Не конкретных, а просто… чтобы было ощущение, что это про всех.     Алик заинтересованно наклонил голову.      — Продолжай.      — Можно сделать несколько слоёв, — сказала я, уже увереннее. — Передний план — сцена, флагшток, может, костёр. Дальше — деревья. И где-то в глубине — корпус. Чтобы казалось, будто пространство уходит вдаль.     Инна задумчиво закусила губу.      — Красиво звучит…     — И можно добавить ленты или ткани, чтобы они двигались от ветра, — добавила я. — Тогда всё будет… живым.     Несколько секунд стояла тишина.      — А мне нравится, — сказал один из близнецов.      — Да, атмосферно, — поддержал второй.     Алик улыбнулся — не широко, а как-то по-особенному, будто отметил что-то важное.      — Новикова, ты случайно не декорации в театре собиралась делать?      — Нет, — ответила я. — Просто люблю, когда картинка рассказывает историю.      — Тогда делаем историю, — он хлопнул ладонью по столу. — Решено. Берём идею с лагерем как пространством воспоминаний.     Он быстро начал распределять задания:      — Инна, ты отвечаешь за цветовую гамму. Близнецы — фоновые элементы, деревья и корпуса. Я займусь композицией сцены.     Он посмотрел на меня.      — А ты, Надя, сделаешь центральный эскиз. Нам нужно понять общее настроение. И также показать Веронике Генриховне для утверждения.     Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то приятно напряглось — смесь ответственности и вдохновения.      — А номер? — спросил кто-то.      — О, номер тоже нужен, — оживился Алик. — Есть предложение. Пока на сцене будет смена декораций, художники могут выйти и прямо на большом листе дорисовать часть картины. Типа всё создаётся на глазах у родителей.      — Это сложно, — заметила Инна.      — Зато красиво, — ответил он.      — И можно включить музыку без слов, — добавила я. — Чтобы не отвлекала.      — Вот! — Алик щёлкнул пальцами. — Мне нравится, как вы думаете.     Ребята заговорили сразу все, перебивая друг друга. Кто-то уже искал нужные кисти, кто-то спорил о цветах.     Я разложила перед собой ватман. Провела ладонью по белой поверхности.     Лист казался слишком чистым — почти пугающим. Но рука уже сама тянулась к карандашу.     Я начала с линии горизонта. Потом добавила силуэты сосен. Маленький флагшток сбоку. Дорожку, уходящую вглубь лагеря.     Штрихи ложились мягко, уверенно. Шум вокруг постепенно растворялся, превращаясь в фон.      — Родителям понравится, — сказал Алик, подобравшись сзади. — Потому что это будет не отчёт. А память.     Я задержала карандаш над бумагой.     И вдруг поняла, что впервые за всё время в лагере чувствую себя… на своём месте. Не как пример. Не как чужая. А просто как часть общей картины.

***

   После обеда воздух стал тяжёлым и ленивым. Солнце стояло почти неподвижно, расплавляя дорожки и выжимая из сосен густой, смолистый запах. Хотелось лечь в тень и не двигаться, но обещание — даже если оно было полушутливым — почему-то не давало мне свернуть к корпусу.     Я поправила юбку и направилась к актовому залу, где проходили репетиции. Издалека уже доносилась музыка — приглушённая, ритмичная, с каким-то странным иностранным звучанием. Судя по всему, это и была та самая «Шизгара», о которой говорила Жанна.     Дверь в зал была приоткрыта. Я остановилась на секунду, прежде чем зайти, и прислушалась.      — Лёлик, ты опять опаздываешь на поворот! — раздался раздражённый голос Жанны.      — Я не опаздываю, я импровизирую! — возмущённо ответила та.      — Ты импровизируешь так, будто забыла, где у тебя ноги!     В зале было душно и пахло пылью старых кулис. Свет падал через высокие окна полосами, в которых медленно кружились пылинки. На сцене стояли Жанна и Лёлик — обе в своей одежде: Жанна в коротких джинсовых шортах и яркой майке, Лёлик — в широкой футболке и цветастой юбке, которая явно мешала ей двигаться, но она упорно не хотела её снимать.     Музыка щёлкнула и остановилась.      — О, явилась, — Жанна упёрла руки в бока, глядя на меня сверху сцены. — Контроль качества прибыл.      — Ты сама звала, — спокойно ответила я, подходя ближе.      — Я звала, но не думала, что ты реально придёшь, — она хмыкнула. — Ладно, раз уж пришла — смотри и говори честно. Если что — мы обидимся. Но не сильно.      — Она обидится сильно, — буркнула Лёлик.      — Замолчи и включай музыку, — отрезала Жанна.     Музыка снова заиграла. Резкая, бодрая, с ударными, которые будто подталкивали вперёд.     Они начали танец. Жанна двигалась резко, уверенно, с какой-то дерзкой лёгкостью, будто сцена принадлежала ей по праву. Лёлик была мягче, чуть запаздывала, но старалась повторять каждое движение, иногда добавляя что-то своё — не всегда удачно, зато искренне.     Я прислонилась плечом к стене, наблюдая.     На одном из поворотов Жанна резко остановилась и щёлкнула пальцами.      — Всё! Стоп!     Музыка оборвалась.      — Ну? — она повернулась ко мне. — Говори. Только без этих твоих вежливых дипломатий.     Я немного подумала.      — Смотрится бодро, — сказала я. — Но вы будто танцуете каждая сама по себе.     Лёлик сразу нахмурилась.      — В смысле?      — В том, что у Жанны движения резкие и… направленные. А у тебя — мягкие, — объяснила я. — Если соединить, будет интересно. Но сейчас вы как два разных номера.     Жанна задумчиво наклонила голову.      — Продолжай.      — Может, в начале двигаться синхронно, — сказала я, сама удивляясь, как легко формулируются мысли. — А потом уже расходиться. Тогда будет ощущение, что вы сначала вместе, а потом каждая показывает себя.     Лёлик переглянулась с Жанной.      — Это, кстати… звучит нормально, — признала она.      — Ну конечно нормально, — фыркнула Жанна. — Это потому что я изначально гениальна, просто не до конца раскрылась.      — Ты изначально вредная, — буркнула Лёлик.      — Не путай.     Жанна снова повернулась ко мне.      — Покажи, где ты это видишь.      — Я не танцую, — спокойно ответила я.      — А ты покажи руками, — отмахнулась она. — Мы додумаем.     Я подошла ближе к сцене и, немного смущаясь, показала общий рисунок движения — где, по моему мнению, им стоит совпасть, где разойтись.     Жанна смотрела внимательно. Очень внимательно — без привычной усмешки.      — Лёлик, давай попробуем, — сказала она неожиданно серьёзно.     Они снова включили музыку. Теперь движения выглядели собраннее. Когда они одновременно сделали поворот, зал будто на секунду ожил.     Жанна остановилась, тяжело дыша.      — Слушай… — она посмотрела на меня прищурившись. — Ты точно комсомолка, а не тайный хореограф?      — Я просто люблю, когда всё логично, — ответила я.      — Логично ей, — пробормотала Лёлик, но улыбнулась.     Жанна спрыгнула со сцены и села рядом со мной прямо на пол, вытянув ноги.     Лёлик плюхнулась рядом с нами, обмахиваясь ладонью.      — Я сейчас умру. Если родители не оценят — я лично выйду и объясню им, что они ничего не понимают в искусстве.      — Ты сначала поворот научись не заваливать, — спокойно сказала Жанна.      — Я тебя сейчас столкну со сцены.      — Попробуй.     Они посмотрели друг на друга — и одновременно рассмеялись.     Я поймала себя на том, что смеюсь вместе с ними.     В зале всё ещё было душно, солнце медленно ползло по полу, музыка тихо шипела в магнитофоне. Но внутри вдруг стало удивительно легко.     И я неожиданно подумала, что, возможно, обещание прийти на репетицию оказалось не обязанностью, а тем что я сама хотела…      — Вы поёте и двигаетесь не так уж плохо. Даже… хорошо.     Лёлик сразу расправила плечи.      — Слышала?      — Слышала, — буркнула Жанна, но уголок её губ дёрнулся вверх. — Продолжай, Новикова. Сейчас будет подвох.     Я покачала головой.      — Подвоха нет. Просто… я думаю, Лагунов тогда не из-за номера выступил.     Обе уставились на меня.      — В смысле? — одновременно спросили они.     Я немного замялась, но всё же сказала:      — Мне кажется, ему просто понравилась Анастасийка.     Жанна моргнула. Потом громко фыркнула.      — Ой, ну конечно. Рыцарь печального образа.     Лёлик прыснула со смеху.      — А ведь похоже…      — Да стопудово, — продолжила она, уже оживившись. — Он же возле неё всё время крутится. Помнишь, как на линейке она ему помогла с ответом деду этому? Тогда-то всё и началось.     Жанна закатила глаза.      — Вот только этого нам не хватало. Любовная трагедия в четвёртом отряде.     Она прошлась по сцене туда-сюда, потом резко остановилась.      — То есть он не потому, что мы плохо выступаем, да?      — Я так думаю, — спокойно ответила я. — Он говорил слишком… лично. Не про номер.     Жанна задумалась. Это было редкое зрелище — когда она не язвит и не спорит, а действительно переваривает мысль.      — Ну… — протянула она наконец. — Если так, то пусть идёт и поёт ей серенады. Наш номер трогать не надо.      — Вот! — поддержала Лёлик. — Я вообще считаю, у нас весело. Родители любят весёлое.     Жанна посмотрела на меня снова — уже мягче, но всё ещё с привычной колкостью в голосе.      — Новикова, ты иногда говоришь такие вещи, после которых даже ругаться неудобно.      — Это плохо? — спросила я.      — Это подозрительно, — ответила она, но улыбнулась.     Лёлик хлопнула в ладоши.      — Всё, давайте ещё раз прогон. Теперь я чувствую вдохновение. И злость на Лагунова — тоже отличная мотивация.      — Главное — не перепутай движения с местью, — хмыкнула Жанна, включая музыку.     Я снова отошла к стене, наблюдая, как они начинают сначала — уже увереннее, громче, свободнее. И в этот раз я точно видела: номер у них действительно получался. Не идеальный, но настоящий.     А иногда именно этого хватает, чтобы запомниться.

***

    Саша Беклемишев в актовый зал заходить не собирался. Вообще. Он просто шёл мимо. Если кто спросит — он бы так и сказал.     Из-за приоткрытой двери тянулась музыка — бодрая, прилипчивая, та самая, от которой потом ещё полдня гудит в голове. Он уже собирался пройти дальше, когда внутри раздался голос Жанны:      — Лёлик, ты опять заваливаешь поворот!     Саша усмехнулся и притормозил. Дверь он толкнул плечом совсем немного — только чтобы заглянуть. Оставшись в тени, прислонился к косяку и скрестил руки на груди.     На сцене всё происходило привычно: Жанна объясняла что-то на ходу, Лёлик путалася в шагах, они спорили и снова начинали движение. Саша уже видел это раньше и почти не смотрел.     Пока не заметил её.     Новикова стояла у стены.     Она не участвовала и даже не делала вид, что участвует. Просто смотрела. Слишком внимательно — будто отмечала для себя каждое движение. Иногда едва заметно наклоняла голову, почти незаметно отбивала ритм пальцами по руке.     Саша нахмурился.     Он привык видеть её одинаковой — спокойной, правильной, немного отстранённой. Такой, которая всегда всё делает как надо. Сейчас она выглядела иначе. Всё так же сдержанно, но как будто по-настоящему включённо в происходящее.     Музыка оборвалась. Девчонки сразу заговорили наперебой.     Саша уже ожидал, что Новикова просто останется у стены. Но она вдруг шагнула ближе.     Он чуть сильнее прищурился, пытаясь расслышать разговор, но слов не разобрал. Только видел, как она объясняет движения — спокойно, без резкости, показывая руками поворот, паузу, смену шага. Без спешки. Без желания спорить.     Жанна слушала внимательно. Это почему-то удивило его больше всего.     Когда музыка снова заиграла, Саша поймал себя на том, что смотрит уже не на сцену. На Новикову. Она стояла всё так же спокойно, но в лице появилось что-то мягкое — почти незаметное. Будто ей было важно, чтобы у них получилось, и она радовалась этому тихо, без лишних слов.     Он сам не заметил, как отлип от стены и шагнул ближе к дверному проёму.     Музыка закончилась. Девчонки рассмеялись и сели прямо на сцене. Новикова тоже улыбнулась — коротко, словно случайно позволила себе это. Улыбка мелькнула и исчезла, будто её и не было.     Саша задержал дыхание и сразу отвернулся, сам не понимая почему.      — Тоже мне… — пробормотал он почти беззвучно.     Он привык, что люди либо тянут внимание на себя, либо стараются держаться в стороне. Новикова как будто умудрялась быть и там, и там одновременно.     Она снова отошла к стене, освобождая сцену, и это движение выглядело таким естественным, будто она изначально там и должна была стоять.     Саша ещё несколько секунд смотрел в её сторону. Потом резко оттолкнулся от косяка двери, словно поймал себя на чём-то лишнем, и вышел в коридор.     Музыка осталась позади — приглушённая стенами.     На улице солнце ударило в глаза. Он прищурился и пнул носком кроссовка сухую шишку.      — Чокнутая она… — пробормотал он.     Прозвучало без насмешки — скорее задумчиво. Он постоял немного, потом тряхнул головой и направился к спортплощадке.     И всё-таки, шагая по дорожке, он неожиданно понял, что пытается вспомнить, как именно она улыбнулась.     Он не смог.     И почему-то это задело сильнее, чем он хотел бы признавать.