(Т|П)лен

Однажды я посмотрю в зеркало и не узнаю себя. Ибо во мне не останется ничего от прежней Гермионы Грейнджер.

Лишь потрескавшаяся, иссохшая, дряхлая оболочка, а внутри — кровоточащие осколки боли.

Боль будет течь из моих глаз, из носа, из ушей, и ее будет так бесконечно много, что рано или поздно я в ней захлебнусь.

      Когда-то, будто бы сотню лет назад, Гермиона, Рон и Гарри обсуждали самый болезненный и жуткий вопрос между собой, зная, что в будущем им обязательно предстоит столкнуться с этим лицом к лицу.       Насильственная смерть. Убийство.       Эта тема до дрожи в поджилках пугала их, но еще в детстве став их вечным спутником, вынуждала готовиться к худшему.       Гарри знал, что должен был убить Волан-де-Морта. За отца, за мать, за всех невинно пострадавших, чья кровь была на руках обезумевшего тирана. За магическую Британию, утонувшую во тьме Гражданской войны. За себя в конце концов.       Гарри часто повторял: «Я должен убить его». «Я должен». Но был ли он готов? Отнюдь. Когда пришло время, он отдал жизнь за них — за каждого волшебника, обреченного на смерть из-за одержимости Волан-де-Морта абсолютной властью. И Гарри выжил, ибо жертва ради любви была зачтена ему в небесной канцелярии. Однако любовь не способна убить кровавого диктатора, не способна изничтожить зло.       Любовь призвана созидать и воспевать жизнь, а не отнимать ее. Чтобы убить, нужно отринуть любовь и наполнить сердце слепым гневом или ледяным равнодушием, что ранит сильнее любой агрессии. Чтобы убить, необходимо отказаться от себя — от своей человечности и стремления жить и любить. Чтобы убить, придется стать безвольным орудием ненависти, мести или холодного расчета. Гарри был не готов к этому, вернее, это было не в его природе. Гермиона не озвучивала свои мысли, но она не представляла, как Гарри реализует пророчество: «…один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой». Гарри Поттеру, как и повелось с самого начала, должны были помочь везение и друзья, но сыграют ли они свою роль, когда придет время?       Рональд на этот счет имел конкретную позицию: «Я бы убил его, если бы мог. Но я не так силен, как ты, Гарри. Пророчество не обо мне». Гермиона часто слышала от него, что все Пожиратели должны издохнуть в муках, а их господин должен сгнить заживо, невыносимо страдая, как все его жертвы, вместе взятые. Сердце Рональда точили ненависть, боль и жажда мести, что наконец вылилось в смертоубийство. И его душа раскололась. Иногда Гермиона видела прежнего своего друга, надежного и преданного, но чаще нового — незнакомого ей чужака — холодного, колючего и пугающего.       Сама Гермиона не знала, сможет ли убить, если придется, если судьба не оставит ей выбора, если от ее решения будет зависеть жизнь любимого человека. Она готова была защищать самое ценное для себя до последнего вдоха, отдать все, что у нее есть, — пожертвовать собой, но поднимется ли рука?..       Друзья могли расчитывать на нее, но смогла бы она убить Сивого, если бы от этого зависела жизнь Рона? Он смог ради нее.       Сивый — конченый подонок, он и не человек, и даже не зверь, — мразь, отнявшая столько невинных жизней, что небо давно должно было покарать его смертельным разрядом молнии в голову. Вроде, ответ очевиден. И все же Гермиона сомневалась. В душе она была убеждена в том, что не имеет права отнимать жизнь ни у кого, будь то даже последняя сволочь. Она не способна была воскрешать и убивать не имела права, возомнив себя богом на земле. Убийство — противоестественное деяние. Убить значит предать свою человеческую природу — потерять человечность. Однако эти идеалистические взгляды все больше подвергались критике жестокой реальности.       Лишь спустя время Гермиона осознала, что они трое — она, Гарри и Рон — уже были убийцами. С самого первого курса, когда ввязались в эту бесконечную борьбу с Волан-де-Мортом, первой жертвой которой стал профессор Квиррелл.       Они убивали врага раз за разом, уничтожая куски его изуродованной души, заключенные в крестражах. Все трое были убийцами задолго до того, как перед ними встал реальный выбор, и все же это не помогло справиться с Волан-де-Мортом. Гарри умер за них, но и это не спасло волшебный мир. Их стараний и жертв всегда было недостаточно. Кровожадный бог войны требовал еще и еще, вечно оставаясь недовольным и голодным. Так где же предел? Конечная черта? Была ли она вообще или человек, ввязавшийся в войну, был обречен вечно падать в бездну, у которой нет дна?       Война есть горнило для плавки всего живого, и стоит искре попасть в него, как та разгорится, требуя подкидывать все больше дров в топку. И, чем сильнее огонь, тем больше нужно топлива для его поддержания, — этот процесс бесконечен и необратим. Самопроизволен. До тех пор, пока хоть один из участников намерен продолжать борьбу.

───── ⋉ 77 ⋊ ─────

      — Защищайся, Рон!       Он безвольно опустил палочку, потерянно посмотрел на Гермиону невидящим взглядом и медленно отвел его в сторону и вниз, словно ища спасения на пыльном полу чердака, где они битый час безуспешно пытались провести плановую тренировку.       Потолок был довольно низкий, так что высокий долговязый Рональд почти задевал его головой, уборкой тут никто, конечно же, не занимался, да и места было немного, однако другого подходящего пустого помещения в доме попросту не было.       — Рон! — призвала его к порядку Гермиона, нахмурив брови, ей отчаянно хотелось подойти к нему и встряхнуть, чтобы пришел в себя. — Ты рассеян. Соберись.       — Я не… может, в следующий раз, — его голос звучал глухо и отстраненно, будто он был вовсе не здесь, не с ней.       — Рон! — обеспокоенно позвала она. — Что?.. — ей все-таки пришлось подойти к нему, оставляя заметные следы от обуви в пыли. — Что случилось?       Он оторвал глаза от пола и мрачно взглянул на нее, яркая голубизна радужек отдавала чувством вины и скрытой болью, готовой вылиться наружу.       — Рон? — ее голос невольно смягчился, понизился до шепота, дрогнул. — Ты сам не свой, — она протянула к нему руку, желая утешить, неосознанно считывая его внутренние метания.       — Нет, все норм… — Рональд снова опустил взгляд, кашлянул. — Нормально.       — Поговори со мной, — интуитивно обняв его и придвинувшись ближе, она встала на носочки, чтобы доставать подбородком до его плеча.       — Миона, — неожиданно он рефлекторно крепко обнял ее в ответ, зарывшись лицом в ее наэлектризованные распушившиеся волосы. — Миона, — смакуя ее имя на языке, прошептал он с некой нежностью и горечью. — Я сделал… — и шмыгнул носом, голос надломился, став тусклым, безжизненным. — Снова.       Она молчала, ожидая, что он скажет, сердце беспокойно стучало в груди, его объятия душили, становясь слишком близкими, сильными, давящими.       — Убил, — всхлипнул он, проглатывая окончания слов. — Никто не видел… Я не знаю, как…       — О, Рон, — сердце болезненно сжалось — сожаление, сочувствие и опасение смешались в водоворот, запустив мурашки ужаса по шее, куда он тяжело дышал, опаляя жаром кожу.       — Никто не узнает, — как-то озлобленно выдавил он, вглядываясь в ее глаза с ожесточением, которое не имело к ней никакого отношения и все же вызывало дрожь по телу, и все же пугало. — Миона, я больше не могу это контролировать. Это сильнее меня…       — Я понимаю, — машинально ответила она, не зная, что сказать и как отреагировать, не желая показывать и признаваться самой себе, что порядком напугана и растеряна.       Он обхватил ее лицо ладонью, сжав подбородок большим пальцем до боли, потянул его на себя, заставляя ее смотреть прямо в глаза, второй рукой обхватив ее спину так, что она запаниковала. Пульс подскочил, глаза широко распахнулись.       — Все твари, служащие Волан-де-Морту, заслуживают смерти, ведь так? — отчеканил Рональд убежденно жестко, выплевывая каждое слово ей в лицо с затаенной агрессией, на что она моргнула, непроизвольно приоткрыла рот и кивнула. — Так какого хрена мы не используем Непростительные? Это ведь бред, скажи? — отчаянно потребовал он, светлые глаза потемнели, брови нахмурились, маска ненависти застыла на лице. Ей казалось, что, если она попробует высказать свое искреннее мнение, то Рональд раздавит ее, настолько отчаянно он нуждался в поддержке — в подтверждении своей правоты, в оправдании поступка, лежащего на душе неподъемным грузом.       Мерлин, что с тобой стало? Я не узнаю тебя.       Она давно потеряла своего лучшего друга — он погряз в ненависти и боли, в дешевом алкоголе и табаке, в запрещенных веществах и опрометчивых поступках, продиктованных отчаянием и желанием отомстить.       — Рон, — выдохнула она с тяжелым сердцем. — Мне жаль, что тебе вновь пришлось… Темная магия…       — Решила бы все наши проблемы. Мы же в полной жопе, — перебил ее он с лихорадочно горящими глазами — такого взгляда она у него еще не видела. — Только тебе я могу довериться, Миона, ты поймешь меня. Ты… — яркая вспышка в его затуманенных глазах, под которыми залегли темные тени, стала последним, что она увидела перед тем, как его сухие губы страждуще впились в ее собственные.       Глаза испуганно округлились, взирая на то, как его веки опустились, лицо разгладилось и расслабилось. Рональд прерывисто дышал, издавая тихие полустоны, скользя губами по ее прикрытым губам, пытаясь проникнуть влажным грубым языком ей в рот. Поначалу Гермиону будто парализовало, губы онемели, безвольное тело подалось, когда он жадно прижал его к груди, вдавливая в себя. Словно пытался поглотить ее, найти в ней утешение, раствориться в ней. Неприятный застарелый запах пота, табака, перегара и угловатого тела, которое она не хотела ощущать в непосредственной близости, ударили в нос, заставляя поморщиться и запаниковать. Поймав себя на том, что испытывает отторжение и даже некую брезгливость, Гермиона, предприняв усилие, немедленно отстранилась и отклонилась назад, выставив руки перед собой в защитном жесте.       — Что ты делаешь? — голос предательски дрогнул.       — Я думал…       Он смотрел на нее с непониманием, но не выпускал из рук, словно приросших к ее напряженному телу, и эмоции быстро сменялись на его помрачневшем лице — от жалобного выражения до обиды.       — Послушай, мы с тобой столько пережили… — дипломатично начала Гермиона и поджала губы, боясь сказать лишнего и ранить. — Рон, ты так много значишь для меня, но…       — Молчи, Миона! — отрезал он и настолько резко выпустил ее, что она покачнулась и еле удержалась на ногах. — Молчи.       Отшатнувшись от нее как от прокаженной, Рональд стремглав пошел на выход, делая тяжеловесные шаги, словно втаптывая их дружбу в старый деревянный пол.       — Рон! — сдавленным шепотом.       Горло сжалось, причиняя боль, эхом отзывающуюся в сердце.       Он не обернулся, и его ссутулившаяся спина говорила громче слов.       Слезы сожаления невольно катились по ее горящим щекам. И почему Гермиона чувствовала себя виноватой, разбитой, жестокой? Ей было жаль себя, но больше жаль его — несправедливо, что она не могла ответить ему взаимностью. Ей бы хотелось дать ему все, чего он так желает, все, чего он по праву заслуживает, быть нежной и любящей, но она не могла. Почему-то не могла.

───── ⋉ 80 ⋊ ─────

      Населенные маглами округа Шотландии горели. Ренфрушир и Норт-Ланаркшир были охвачены адским пламенем полностью. Местные власти не могли справиться с пожарами, а Министерство магии отказало в помощи, сославшись на то, что волшебство в деле не замешано. Когда разведчики принесли эту весть, Гермионе показалось, будто земля разверзлась и ушла из-под ног. Охваченная паникой и ужасом, она бросилась в кабинет Люпина, не помня себя, требуя, чтобы ей выделили группу для отправки на тушение пожаров.       Никогда она не забудет лица Римуса, на котором застыла маска боли и сочувствия, однако он сухо отказал ей: «Мы не можем, Гермиона».       Мы? Не можем?       Кто это «мы»? Почему «не можем»?       Кажется, это была первая ее прилюдная истерика. На крик к открытому кабинету сбежались члены Ордена, потревоженные жуткой новостью. Артур готов был поддержать ее и выступить немедленно, но Молли, вцепившись в мужа, сжала его руку до боли, ее искаженное горем и страхом лицо говорило само за себя. Она не намерена была больше терять близких. Смерть любимого сына навсегда изменила ее отношение к гриффиндорскому геройству, которое в шутку величали «слабоумием и отвагой».       Грюму даже не отправили патронус с запросом, поскольку всем было доподлинно известно, что он действует строго по собственному плану и не собирается расточаться на помощь маглам.       Римус пытался обнять и успокоить ее, твердя «это ловушка», но Гермиона вырвалась и в слезах убежала, не обращая внимания на растерянные, сочувственные и недоумевающие, любопытные взгляды собравшихся. Возможно, ее посчитали чокнутой, не зря же ходили слухи о том, что она замкнулась в себе и всех избегает. Справедливости ради — слухи не врали.       Она сбежала по лестнице в подвал и кричала от боли и отчаяния под звукоизоляцией до тех пор, пока Малфой не затряс решетку своей камеры настолько сильно, что грозился вырвать ее с корнями. Он смотрел на нее так пронзительно и понимающе, что она не стала закрывать заплаканное лицо — сползла по стене на свой матрас, бессильно осела, свесив голову и молча страдала, шмыгая носом и глотая слезы, больше не беспокоясь, что Малфой о ней подумает, — его взгляд внушал доверие и безопасность. Его солидарное молчание чувствовалось как поддержка. Они не обмолвились ни словом, но казалось, что он все понимает, что он испытывал то же самое и, как никто, знает, каково быть беспомощным и бесправным посреди ужаса войны.       Каково это — не иметь возможности помочь, когда сердце разрывается на куски от сострадания.

───── ⋉ 89 ⋊ ─────

      Холод обнимал ее, сковывая в своих объятиях, ледяными щупальцами проникал глубоко внутрь, чтобы обшарить каждый уголок, колючими иголками покрывал худощавое тело, так нуждающееся в тепле и уюте. В подвале вовсе не было холодно, скорее, наоборот, но Гермиона отчаянно мерзла, и это никак не было связано с температурой в помещении или с состоянием здоровья.       Ужас войны всегда заползал к ней в постель ночью, караулил момент, когда она расслабится, готовясь ко сну, и атаковал. Вдали от всех, наконец свободная от дел, забот и бесконечных тревожных мыслей Гермиона попадала в ловушку жестокой реальности, заставляющей посмотреть в свои кроваво-красные глаза. Пока будничная суета отвлекала от осознания того, что тьма почти поглотила их, почти растворила в себе, можно было крутиться как белка в колесе, предаваясь заблуждению о том, что они еще способны что-то сделать, способны держать удар. Но стоило отбросить наносную шелуху бесполезной бурной деятельности, как приходило осознание, что Орден обречен. Их силы были на исходе. Они выживали, лишь уповая на чудо, лишь за счет призрачной надежды на мальчика-который-выжил — их символ борьбы, их светоч, что неотвратимо угасал с каждым днем.       Гермиона догадывалась, нет, она точно могла сказать, что огонек этой тихой надежды давно погас в глазах Грюма. Кингсли Бруствер, их иностранный агент и дипломат, появлялся в лагере настолько редко, что в эти особые моменты казалось, что сей холеный чародей прибыл к ним из другой вселенной — солнечной, мирной и благополучной. Один лишь Люпин оставался оплотом сопротивления, поскольку постоянно находился в убежище, следил за жизнеобеспечением и знал, что происходит с каждым из вверенных ему членов Ордена. Однако его глаза тоже были тусклыми, а речи не особо воодушевляющими. Все они смертельно устали. И все же продолжали каждый день вставать и выполнять свои обязанности ради далекой цели, которая с каждым днем казалась все более недостижимой.       Проснувшись поутру, Гермионе снова придется надеть свои ментальные доспехи — быть включенной, энергичной и деятельной, натянуто улыбаться друзьям и соратникам, подбадривать их и помогать, выполнять свою функцию, отправляться на опасные вылазки, добывать информацию и делать вид, что все под контролем, что она действительно приносит пользу, и все они приближаются к победе. Лишь ночью можно было скинуть тяжелые доспехи, натершие плечи, давящие на грудную клетку, и выдохнуть. Признать, насколько же в действительности они далеки от конца войны, каким бы он ни был.       Положа руку на сердце, Гермиона могла бы признаться себе в том, что война давно проиграна, поскольку жалкая борьба сопротивления — кучки беглых волшебников, большинство из которых были детьми, — это ничто по сравнению с мощью разросшейся армии Волан-де-Морта, с его нечеловеческой злой мощью, поработившей магическую Британию. Он был узурпатором, чья железная воля смертельным молотом давила всех непокорных. Одного за другим.       Однако Гермиона, много размышляя об этом, старалась не поддаваться упадническим мыслям, иначе это стало бы началом конца. Стоит орденовцам разувериться в том, что они могут хоть что-то изменить, как тьма поглотит их окончательно, и апокалипсис неотвратимо наступит. Она знала, что главная война всегда ведется не снаружи, а внутри. Лишь вера в свет, справедливость и в свои силы могла рассеять тьму.       Гермиона плотнее укуталась в одеяло, подоткнув края под себя, став словно куколка бабочки, и все равно нещадно замерзала, будто внутренности ее покрылись тонкой коркой льда.       Она подолгу не могла уснуть, прокручивая в уме сотни пугающих, тревожных, навязчивых мыслей, от которых невозможно было избавиться, — чем дальше, тем дольше ей приходилось лежать и ворочаться, прежде чем усталость и изнурение отключат тело и мозг, измученные напряжением, и получится наконец-то заснуть. Возможно, не она одна мучилась бессонницей, но в лагере не обсуждали подобные темы — принято было делать вид, будто все в порядке, и каждый играл свою роль послушного винтика в системе.       В последнее время Гермиону все больше тяготила эта лицемерная игра, поскольку она отнимала больше сил, чем прямые обязанности. Дежурная улыбка, принятая за завтраком и адресованная таким же не выспавшимся и измученным орденовцам, как и она сама, приклеилась к лицу, но не приносила облегчения. Лишь челюсть сводило от напряжения. В коконе общепринятой лжи — видимости нормальной жизни — становилось невыносимо тесно и больно.       Крамольные мысли все чаще посещали Гермиону с пониманием того, насколько ей одиноко среди самых, казалось бы, близких людей и сторонников, разделявших ее взгляды. Стоило ей прислушаться к себе, как внутренний голос нашептывал ей о том, что она изгой среди «своих». Она чувствовала себя чужой и совершенно потерянной, ведь с течением времени стало ясно, что ее ценности все же отличаются. Откровенно говоря, Гермионе было невыносимо находиться в состоянии войны — ей было противно быть частью борьбы, быть непосредственным участником боевых действий, приносить людям, кто бы они ни были, увечья и страдания. Будь ее воля, она бы моментально прекратила все это, но истина состояла в том, что Гермиона была абсолютно бессильна перед вселенским злом.       Сердце кровью обливалось из-за того, что и она, и остальные орденовцы все глубже погрязали в жестокости и насилии, и с этим тщетно было бороться, поскольку все их силы уходили на выживание. Казалось, что никто не замечал, как все они неотвратимо менялись, черствея, обрастая непроницаемой броней или ломаясь под давлением войны. Ни один из них не остался тем беспечным ребенком, каким был в Хогвартсе не так уж давно.       Подтянув согнутые ноги к себе, Гермиона подложила руку под подушку, пытаясь удобнее устроиться на боку настолько компактно, чтобы сохранить тепло, однако холод проник в самую сердцевину, и глаза, влажные от невольно набежавших слез, обратились в сторону, нащупывая в темноте силуэт Малфоя. Он спал беззвучно, будто его здесь и не было. Но спал ли он на самом деле? Или лежал, мучительно пытаясь заснуть, как и она?       Гермиона прикрыла глаза, слезы покатились на подушку, смачивая волосы. Желание тепла преобразовалось в запретную сцену того, как Малфой оказывается рядом и крепко обнимает ее — лишь для того, чтобы согреть. Уставшая от тотального одиночества и пустоты Гермиона больше не прерывала эти странные, волнующие образы, и в воображении Малфой забирался под ее одеяло, обволакивал ее жаром своего тела, прижавшись к спине, обвивал сильной рукой, даруя безопасность, и становилось легче. Невообразимо легче и теплее — настолько, что ей в конце концов удавалось уснуть.

───── ⋉ 95 ⋊ ─────

      Гермиона подтянула колени к себе, удобнее устроившись на подоконнике, широком и пыльном, однако от частого сидения он был уже достаточно протертым, и ее это не волновало. Ступни в прохудившихся носках холодила гладкая деревянная поверхность, в которую больно упирались тазовые кости, но оно того стоило — единственная возможность поймать редкое дневное солнце, что показывалось теперь по ощущениям раз в столетие. Она повернула лицо к окну, обозревая унылый серый пейзаж, который не спасали даже солнечные лучи, казавшиеся такими же тусклыми и холодными, как и все вокруг. Как и сама Гермиона.       Живоглот, подбежав с просительным мяуканием, легко запрыгнул на край подоконника и протиснулся между согнутых ног хозяйки, все громче требуя внимания.       — Ты уже ел, — вздохнула она, укоризненно посмотрев на рыжего попрошайку. — Больше мне нечего тебе предложить.       Кот, не согласный с ней, потерся головой о ее бедро, лег между ног и протянул лапы к ее животу, не выпуская когти. Мягкие невесомые лапки попеременно перебирали плотную ткань ее толстовки — с недавних пор она настолько мерзла, что надевала в убежище как минимум два слоя одежды. Да, в доме было холодно из-за проблем с отоплением, сквозняки завывали по углам, однако Гермиона замечала, что остальные мерзнут не так сильно, как она, и думала, что дело в стремительном похудении.       Взглянув на Живоглота оценивающе, она погладила его по макушке, нежно и бережно, тщательно приминая густую шерсть, и он запрокинул голову, довольно замурчав.       — Как думаешь, Глотик, я ему нравлюсь?       Кот открыл один глаз, прикрытый было от удовольствия, и изучающе уставился на нее.       — Ты знаешь, о ком я, — смущенно прошептала она.       В ответ он лишь снова прикрыл желто-зеленый глаз и поднырнул головой под ласкающую его руку.       — Ты прав, — она задумчиво уставилась в окно невидящим взглядом. — Какая же чушь лезет в голову.       Живоглот ничего ей не ответил, предпочитая держать свое мнение при себе, и Гермиона была ему благодарна за понимание и за то, что его горячая мягкая тушка согревала ее в холодный промозглый день.

───── ⋉ 101 ⋊ ─────

      Поманив Гарри за собой, Гермиона завела его в общую спальню (самую лучшую в доме), которую занимала команда Избранного, как негласно называли их дружескую компанию в лагере. Комната была разделена перегородкой на мужскую и женскую стороны, которые сообщались с помощью прохода у дальней стены. Одну половину просторного помещения занимали Гермиона и Джинни, другую — Рон и Гарри, что позволяло им оставаться неразлучным «трио плюс один» — так о них тоже говорили за спиной. На девчачьей стороне располагалась комфортабельная ванная комната, что было неслыханной привилегией для орденовцев — остальные довольствовались общими уборными, и оттого наверняка тайно завидовали «избранным» — и такое прозвище было в быту в отношении их четверки.       Гермиона постоянно испытывала чувство вины из-за того, что благодаря тесной дружбе с Гарри Поттером ей достались особые условия проживания, отчасти именно поэтому она предпочитала пропадать в подвале, на что друзья справедливо обижались.       — Фу, Рон, — поморщилась Гермиона, почуяв запах застойного табачного дыма, уже въевшегося в стены и мебель, хотя в этот раз в нос ударил более сильный концентрат. — Опять здесь накурено.       — Что? Что случилось? — недоумение и любопытство, что редко возникали на лице Гарри, казались забавными, и она не могла сдержать улыбки. — Ты хотела о чем-то поговорить?       — Лучше, — плюхнувшись на кровать друга и подогнув под себя ноги, она села в удобную позу лотоса и похлопала по измятому покрывалу, собранному в кучу, — Гарри не любил заправлять постель. — Я хочу показать.       — О, это… — он присел рядом, вопросительно уставившись на нее и заметно оживившись. — Ты уже?.. Гермиона?       — Да-да, — радостно подтвердила она и, вытащив из кармана маленькую черную коробочку, повертела ей перед его носом и расплылась в улыбке, испытывая восторженное предвкушение. — Не знаю, понравится ли ей. Мне пришлось трансфигурировать свои старые золотые серьги и брошку, которая валялась…       — Ох, мне так неудобно, — забеспокоился Гарри, заерзав на месте и от нетерпения заламывая руки. — Как ты теперь без них?       — Да неважно, Гарри. Это мой вам подарок, — отмахнулась она, довольная собой, сжимая в руке заветную коробочку. — Главное, чтобы ей понравилось. Ничего лучше граната, к сожалению, не нашлось. Зато это камень любви и страсти, и цвет ей определенно подойдет.       — Ну же, Гермиона, показывай!       — Хорошо, — она затаила дыхание и открыла крышку, прикусив нижнюю губу в ожидании реакции.       — Ого! — только и выдавил он.       На темной подкладке блестело тонкое золотое кольцо, сплетенное из нескольких невесомых нитей, обвитых в виде лепестков вокруг небольшого кроваво-бордового граната, отливающего, как ей показалось, зловещим блеском.       — Ну как? — взволнованно потребовала она, поскольку Гарри молчал, уставившись на украшение, словно воды в рот набрал.       — Это… — он сглотнул, еле справляясь с обуревавшими его эмоциями. — Фантастика!       — Правда? Тебе нравится? — растроганно спросила она, передавая ему коробочку, которую он тут же схватил и начал пристально изучать кольцо.       — Ей понравится, я уверен, — его зеленые глаза, в которых отражались кровавые всполохи от камня, сверкали. — Оно такое огненное. Как и моя Джинни.       — О, я так рада! — искренне воскликнула она, ликуя, ведь работа над обручальным кольцом заняла у нее уйму времени, тем более, что день за днем ей приходилось выкраивать драгоценные минуты для того, что тайно заниматься трансфигурацией так, чтобы никто не заметил и ничего не заподозрил.       Гарри порывисто обвил ее руками, не выпуская коробочку из хватки, и Гермиона со всей теплотой и любовью ответила ему, приняв друга в свои искренние объятия, почувствовав их крепкую нерушимую связь, что бывало теперь весьма редко.       — И когда вы собирались мне сказать? — прозвучало словно выстрел в тишине. Обиженно и обвинительно.       Гермиона встрепенулась и с удивлением уставилась на Рональда, появившегося в проеме из ниоткуда с сигаретой между пальцев. Гарри растерянно выпустил ее из объятий. Оба испытали смущение и стыд, словно их поймали на месте преступления.       — Ты курил на нашей стороне? — возмущенно выпалила она, поддавшись паническому импульсу и привычке поучать. Гермиона не выносила запах табачного дыма и множество раз отчитывала Рональда за это.       — Ты все равно здесь не ночуешь, Миона, — цинично изрек он с убийственным выражением лица, и был, к сожалению, прав, решая ее права вновь пристыдить его. — Кстати, какого хрена?       Гермиона напряглась всем телом, ощущая, как краска приливает к лицу, и щеки печет.       — Рон, я бы сказал тебе, — спохватился Гарри, охваченный собственным чувством вины. — Просто… ты же понимаешь, ты ее брат. Я хотел… — растерянно проговорил он. — Сюрприз.       — Ну да, пока мы искали крестражи и болтались по лесам и оврагам, вы так же вдвоем шушукались по углам, — обвинительно бросил он им в лица, решительно подходя и выхватывая коробочку из рук Гарри, — следующую фразу он сказал непосредственно гранатовому кольцу. — Растяпа Рон, конечно же, все только портит, на него нельзя положиться.       — Зачем ты так? — в ее глазах застыли слезы, все подавленные чувства по отношению к Рональду разом нахлынули на нее, душа и мешая дышать. — Мы никогда не обделяли тебя…       — Мы, да? Ты слышишь себя, Миона? Вот именно, что «мы»! — прорычал он злобно, швырнув кольцо на постель между ними. — Я у тебя всегда на вторых ролях. Есть Избранный, вы с ним отличная команда — умница и герой, а есть Рон — третий лишний.       — Постой, давай не будем нагнетать, — вклинился Гарри, порывисто вставая с кровати. — Ты все смешиваешь в кучу, я бы сказал тебе перед самым предложением. Мне ведь нужен шафер.       — Катись ты знаешь, куда? Мальчик, вокруг которого все скачут на задних лапках, — процедил Рон сквозь зубы, потушил пальцами сигарету, шипя и морщась, и бросил ее под ноги Гарри, после чего обдал их холодным презрением. — И девочка, которая считает себя особенной. Катитесь оба!       — Ох, Рон, — понимание того, что она снова ранила его, прибило ее к месту.       Гарри бросился было за другом, но тот, громко топая, стремительно покинул комнату, оставив их наедине с собственными раздерганными чувствами.

───── ⋉ 109 ⋊ ─────

      Он плавно провел бритвой по подбородку, изящно и точно совершая движения, которых не мог знать раньше, и Гермиона поразилась тому, как быстро волшебник-аристократ научился пользоваться магловским прибором. Малфой неотрывно смотрел в зеркало, приоткрыв рот от сосредоточенности, и она не могла оторвать от него глаз. Поймав себя на преступлении, Гермиона зарделась, но не отвела взгляд, лишь задержала дыхание, жадно рассматривая длинные бледные пальцы с идеальной формы ногтями и заметные на утонченной, но жилистой руке синеватые вены. Они вились змеями и выпирали от каждого его напряженного движения, и ей казалось, что из ванной комнаты выкачали весь воздух. Остался лишь Малфой — его манящий запах, перемешанный с ароматами ее шампуня и душистого мыла, его высокая, словно специально вытянутая к потолку фигура, благородная белизна его кожи.       Легкие сжимались и раздувались, но не могли насытиться кислородом, ребра болели от скованности, охватившей ее тело, пронзившей мурашками, опутавшими ее с головы до ног. Учащенное дыхание отдавало тягучей болью в низ живота, где тянуло и завязывалось в узел нечто непостижимое. Вязкое. Томное.       Гермиона моргнула, потом снова и снова, отгоняя наваждение, но мурашки только сильнее впились в разогретую будто под палящим солнцем кожу. У нее начиналась одышка или поднялась температура? Ей явно было плохо, а может, слишком хорошо? Она не могла разобраться, пока затуманенный взор прикипал к пальцам Малфоя, держащим обычную старую бритву. Черт возьми, в этом момент Гермиона жаждала стать гребаной бритвой в его руке. Мерлин, от этой мысли между ног стало влажно — она могла поклясться, что ее организм самовольно творил непотребное, без ее ведома. Но это было бы ложью.       Соски напряглись, набухли и затвердели, натянув тонкую хлопковую ткань. Насколько распущенно Гермиона выглядела в этот момент? Эта сладостная мысль щекотала нервы, дразнила и подначивала. Что, если?..       Ты сошла с ума?       Тебе нужно на улицу — проветрить мозги.       Она покачнулась и, невольно прислонившись к двери, закусила нижнюю губу, прижав бедра друг к другу, сокращая мышцы в месте сосредоточения возбуждения, — стон чуть не сорвался с ее губ, отяжелевшие веки прикрылись. Послышался тихий всхлип — черт, ее собственный. Гермиона спохватилась, но было уже поздно — он пристально изучал ее серым взглядом — острым, обнажающим постыдные тайны.       Черт-черт-черт!       Воздух застрял в горле. Она попыталась сглотнуть, поперхнулась, сдавленно закашлялась. Голова закружилась, локти уперлись в дверную поверхность, холодную и жесткую, глаза прикрылись, а щеки пекло так, что кожу кололо иголками.       — Грейнджер? — его тихий хрипловатый голос разлился по ее кровеносным сосудам, и, резонируя с ее желанием, запульсировал внутри.       Она инстинктивно выгнулась, запрокинув голову.       Мерлинов стыд!       Малфой шагнул к ней, будь он проклят, только этого ей не хватало. Если он прикоснется к ней сейчас, она рассыпется на миллионы жаждущих, одержимых его прикосновением молекул.       Гермиона выдохнула и отвернулась к двери, прижавшись к ней лбом, уперлась ладонями в твердую поверхность, чтобы большей площадью оголенной кожи почувствовать холод и твердость, которые должны были ее отрезвить. Зажмурила глаза и задышала глубоко, беззвучно.       — Грейнджер? — он стоял за ее спиной. И она ощущала натянутыми нервами и взбудораженными чувствами его энергетику, заполнившую комнату.       — Нет… все… — ее голос оказался предательски слабым и глухим.       Он осторожно коснулся ее плеча. Разряд тока взорвался на коже фейерверком ощущений, и она жалобно ойкнула — скорее простонала, сильнее зажмурив глаза.       Боги! За что?       — Душно, — с трудом выдавила она.       — Невыносимо, — подтвердил он подозрительно тихо и хрипло.       Малфой был так близко за ее спиной, что это должно было пугать и лишать воздуха и покоя от волнения, и так и было, но чертово волнение оказалось совсем другого рода. И чертов испуг — не тот, что Гермиона должна была ощущать, когда враг за спиной, а она безоружна. Ей отчаянно захотелось прижаться к нему вот так, не поворачиваясь, лишь немного поддавшись навстречу — дура?       Гребаный Малфой — почему он не приблизился к ней еще немного — совсем немного, чтобы ощутить его ягодицами и спиной, впитать это чувство горячей твердой опоры? Чувство безопасности, но не только… Что-то дикое, сводящее с ума. Что-то ей неведомое.       Гермиона плотнее прижалась к двери, чтобы не отпустить себя, не сделать ненужного опасного шага назад, о котором позднее наверняка пожалеет. Она не могла двигаться, совладать с собой, контролировать себя — настолько уязвимой Гермиона себя еще не чувствовала в присутствии другого человека. Мужчины.       Мужчины всегда были ей понятны. Безопасны, просты и предсказуемы. Отец, друзья, однокурсники, профессора. Только не Малфой.       Малфой пугал, но не так, как следовало бы. Ее пугала скорее собственная реакция на него, чем он сам. Его пальцы невесомо опустились на область между ее лопатками, медленно прошлись подушечками вниз по спине, так нежно и легко, будто крылья бабочки, будто их там и не было — ей лишь показалось. И все тело, предательское, слабое и неподготовленное, отозвалось на эти призрачные прикосновения. Мурашки проникли внутрь, скрутились узлом в животе, взорвались покалываниями, разойдясь волнами в каждый закоулок организма, отдались тягучим сладким напряжением в заострившихся сосках и в паху.       Чертово безумие!       Гермиона сжала зубы, сдерживая всхлип-полустон, разрывающий изнутри. Из глаз посыпались искры, во рту собралась вязкая слюна, между ног — густая влага. Не владея собой, она сползала по двери прямо в руки Малфоя, пока рассудок не уколол ее укором в самое больное место — совесть.       Небеса, что она творила? В своих мыслях? В душе? В теле? В каждой клетке ее организма происходила истерика от прикосновений Малфоя и шла борьба с самой собой. И побеждали вовсе не совесть и ответственность. Вовсе не здравый смысл.       Дернув ручку, Гермиона рывком вывалилась в коридор, чуть ли не падая, и, как можно более бесшумно прикрыв за собой дверь, прислонилась к ней, прерывисто дыша. Прохлада, созданная сквозняками из всех щелей прохудившегося дома, немедленно обдала ее пылающее тело, резко охлаждая и возвращая с небес на бренную землю. Холод пробрался под одежду, вновь покрывая распаренную кожу мурашками, но уже другими — противными и болезненными.       Она чуть не сорвалась.       Что это было, черт возьми?

───── ⋉ 112 ⋊ ─────

      Гермионе приходилось подгадывать момент, когда на кухне никого не было, чтобы забирать еду для Малфоя — орденовцы были не в восторге от того, что им приходилось делить жалкие крохи с врагом.       Если была ее очередь готовить, ситуация осложнялась тем, что под дверью крутились голодные ребята, которые временами заглядывали на кухню справиться «готово или нет». Гермионе приходилось ждать, пока все поедят, чтобы вынести поднос в подвал. Она взяла за правило сразу откладывать порцию для Малфоя, иначе бы еды не хватало, поскольку «добавки» у нее просили с завидной частотой.       В дни кухонных дежурств других орденовцев приходилось договариваться заранее, и поначалу доходило даже до скандалов. Фраза Рональда стала крылатой и ее повсеместно повторяли: «Этот мерзкий слизняк обойдется и без жратвы».       Каждый раз Гермиона сжималась, чувствуя себя побитой собакой, но упорно отстаивала свою позицию. Ей дорого стоило добиться того, чтобы питание Малфоя стало привычной темой, не вызывавшей пересудов и фырканья. Вскоре на это перестали обращать внимание.       Однако в этот раз ей не повезло. На кухне засели Невилл и Луна, которые задержались после завтрака, не найдя, видимо, лучшего места, чтобы побыть вдвоем за чашкой остывшего чая. Они так влюбленно смотрели друг на друга, что Гермиона тайно завидовала этой иллюзии нормальной жизни. Чтобы не смущать пару, Гермиона наконец перестала делать вид, что копошится в шкафах в поисках чего-то важного, и, схватив приготовленный поднос, пошла на выход.       — Это для него? — послышался за спиной спокойный выдержанный голос Невилла. — Для Малфоя?       — Да, — рассеянно скользнув по нему взглядом, кивнула Гермиона.       — А долго он? Я имею в виду, сколько еще продлится?.. — кажется, Невилл тут же пожалел, что полез не в свое дело.       — Если ты о том, о чем я думаю, то я не знаю, — устало пожала она плечами, испытывая неловкость и горячее желание немедленно аппарировать прямо в подвал. Она невозможно устала держать оборону в одиночку.       — Но он ведь знает? Знает то, что нам нужно? — проговорил Невилл заговорщически, будто стены могли их подслушать.       — Среди всех нас он точно знает об этом больше всех, — невесело пошутила она.       — А что с ним будет потом?       Гермиона напрягалась всем телом и сфокусировала взгляд на Невилле, который выглядел озабоченным и действительно заинтересованным.       Луна ласково взяла его за руку, что-то тихо произнеся одними губами лишь для них двоих.       — Я не… просто все об этом говорят. Извини, я лишь озвучил, — виновато пробормотал он больше для пристально смотрящей на него возлюбленной, чем для Гермионы.       — Она не хочет говорить об этом, — уверенно заявила Луна и, как обычно, была бестактно права, игнорируя правила хорошего тона.       — Если бы я знала, — тихо выдохнула Гермиона себе под нос.       Она надеялась, что Малфоя не настигнет судьба Боба Стоуна — это пугало ее больше, чем она хотела бы.       Невилл больше ничего не спрашивал — Луна будто загипнотизировала его, и Гермиона тихо покинула кухню, ускорив шаг.

***

      — Опять овсянка?       Гермиона покосилась на Малфоя, принимая свой коронный строгий вид.       — Как видишь.       — Опять на воде?       Вот бы вырвать ему кадык, он ведь от скуки ее донимает. Волна гнева поднялась к горлу и сжала, но под ребрами мягко защекотало от острого, то ли насмешливого, то ли игривого взгляда серых глаз.       — Как всегда, Малфой.       — А молока у вас не бывает?       Если бы ты знал, засранец, чего мне стоила эта порция гребаной овсянки.       — Еще одно слово, и я затолкаю эту кашу тебе прямо в…       — Ладно, Грейнджер, остынь, — он поднял руки, показывая утонченные бледные ладони — «сдаюсь». — Чего ты так завелась, а?       Кривоватая ленивая ухмылка выбесила ее окончательно.       — Напыщенный говнюк.       Она хмыкнула, сложив руки на груди.       — Неудовлетворенная стерва.       — Что? — глаза округлились от неслыханной наглости, и брови взлетели вверх.       — Ты знаешь, о чем я.       — Пошел ты, Малфой.       На сегодня это был первый и последний их диалог.

───── ⋉ 115 ⋊ ─────

      После еженедельного утреннего собрания капитан Джордж Уизли по обычаю выводил орденовцев на улицу на построение и проводил комплекс физических упражнений для разминки. Больше всего ребята не любили бегать вокруг дома, но, поскольку зарядка предшествовала магическим тренировкам и правила для всех были едины, даже Артуру и Молли приходилось напрягать мышцы под зорким контролем сына. Затем следовала отработка экстренных действий при нападении Пожирателей на убежище — все планы обороны и срочной эвакуации были множество раз отрепетированы, но Грюм требовал, чтобы каждый сопротивленец знал тактику наизусть и до автоматизма отработал порядок действий, чтобы повторить все рефлекторно, если на них нападут посреди ночи.       Пока утомленные тренером орденовцы наматывали круги вокруг коттеджа, Гермиона, сказав, что забыла волшебную палочку, вернулась в дом. Она и вправду оставила древко в подвале и была рада отлучиться с изнуряющей тренировки, но все же интуитивно кралась вдоль стены, будто самовольно дезертировала с поля боя. Вдруг дверь кабинета Люпина открылась прямо перед ее носом, и Гермиона импульсивно отшатнулась, вжавшись в стену. Перед глазами в дверном проеме выросла массивная квадратная спина Грюма — даже его спина казалась настолько мрачной и угрожающей, что Гермиона замерла, перестав дышать.       — Они бойцы Ордена, — грозно пробасил он безапелляционным тоном.       — Они всего лишь дети, Аластор, — послышался ровный и уверенный голос Римуса, и все же в нем угадывались нотки скрытого осуждения и возмущения. — Ты забываешь…       — Это ты забываешься, Римус! —повысив тон, отчеканил Грюм, ставя жирную интонационную точку. — Нам негде брать бойцов. Томас в строю — отправится на задание.       — Но он не…       — Разговор окончен, — Грюм вывалился из кабинета, хлопнув дверью, чуть не задев и не снеся на ходу Гермиону. — Дурно подслушивать взрослые разговоры, девочка, — рявкнул он, не останавливаясь.       — Я не хотела, — пролепетала она, схватившись за сжавшееся в страхе сердце.       «Дина отправят на смерть», — панически стучало в голове.       — Марш на тренировку.       Грюм даже не обернулся, чтобы посмотреть на нее, наверняка просверлил ее магическим глазом и поставил у себя в уме минус бестолковой «девочке». Однако Гермиона могла думать лишь о том, что будет с Дином, потерявшим по ее вине правую руку — ту самую, в которой раньше держал волшебную палочку.

───── ⋉ 117 ⋊ ─────

      — Гермиона! — услышав тихий голос Гарри за спиной, она вздрогнула от испуга и схватилась за голову, которая и так раскалывалась.       В лагере некогда было думать о том, выспался ли боец и питается ли он сбалансированно, чтобы его организму хватало нужных микроэлементов, и следовательно, была бы энергия для продолжения борьбы — ничего подобного — каждый выживал, как мог. В любом случае обеспечение не покрывало потребность сопротивленцев в витаминах и питательных веществах, что уж говорить об излишествах в виде десертов и деликатесов.       — Да, — остановившись, Гермиона рассеянно посмотрела на друга, что-то ей протягивавшего в полутемном коридоре.       — Я знаю, что ты любишь его, — прошептал Гарри, воровато оглядываясь по сторонам. — А у меня была заначка. В общем, на.       Она машинально приняла что-то в блестящей цветной обертке и ахнула.       — Гарри!       — Тсс, — шикнул он на нее, приложив указательный палец ко рту, и заговорщически прошептал, пожав плечами: — Сама понимаешь.       — Ох, Гарри, не нужно было, — улыбка невольно расплылась на ее губах. — Спасибо! — Гермиона порывисто обняла его и, спрятав подарок в карман, немедленно почувствовала себя лучше прежнего.       Шоколад, Мерлин всемогущий, — это был он. Целый батончик ее любимого «Snickers». Потертый, завалявшийся, но все еще съедобный, черт возьми. Она не ела его… неизвестно, сколько времени, поскольку с тех пор, как Гермиона попала в волшебный мир, десертами служили в основном рисовые пудинги и тыквенные пирожки. Ее радости не было предела — волна детского восторга поднялась к самому горлу, во рту собралась слюна. Гермиона уже чуть ли не на стену лезла от ломки по сладкому, а именно по шоколаду, который всегда обожала, ведь в лагере его вкус давно позабыли. Единственным источником сладости для сопротивленцев был сахар, который выдавали по чайной ложке раз в день. Она свою порцию отдавала Рону и Гарри, ведь бередить рецепторы этой жалкой малостью все равно что дразнить голодного дракона.       И вот вознаграждение заслуженно нашло ее. Теперь она будет беречь свой драгоценный батончик как зеницу ока.       И нет, Гермиона вовсе не жалела о том, что разделила дорогой бельгийский шоколад с Малфоем, и они умяли его за один вечер, — тогда ситуация полностью располагала к этому. Однако, если бы Малфоя не было, она бы разломала плитку на мелкие кусочки и ела по одному в неделю, не чаще, и обязательно вдали от всех.

───── ⋉ 119 ⋊ ─────

      Малфой мылся подозрительно беззвучно, и она насторожилась. Бывало, он затихал, но Гермиона продолжала слышать всплески, а иногда еле различимые, хлюпающие непонятного рода звуки, о которых предпочитала не думать. Однако теперь ей казалось, что он только что заснул прямо под включенным душем.       — Малфой? — приглушенно позвала она — не лезть же к нему в ванну.       Он что-то промычал и сдавленно выругался.       — Что ты там делаешь? — почему-то сердце испуганно сжалось в груди.       Прозвучало зубодробительное ругательство, и воздух со свистом вырвался из его рта.       — Малфой?       — Отвали, Грейнджер, — угрожающе процедил он.       Однако она уже подошла к ванне, прикрытой шторкой, и, глупо пялясь перед собой, попыталась рассмотреть малфоевский силуэт, что, впрочем, ничего не давало.       Он вновь зашипел, резко выдыхая воздух и хрипло раздраженно бранясь. Ей показалось, что эти вымученные звуки полны боли. Она не выдержала и осторожно заглянула за шторку — лишь в целях разведки — на дно ванны. И опешила. Ярко-алая кровь расплывалась жутким цветком с размытыми лепестками.       — Малфой! — импульсивно отдернув влажную липкую шторку, Гермиона ахнула, мельком охватив испуганным взглядом его обнаженную фигуру. Зажмурилась, а после, открыв глаза, смотрела лишь на его лицо — искаженное гримасой боли. Периферическое зрение выхватило его окровавленное предплечье, прикрытое другой рукой. Взгляд рефлекторно скользнул туда — о, Мерлин, Малфой держал в покрасневших от крови пальцах бритву, с которой капала его благородная чистая кровь.       — Ты ошалела, лезешь ко мне?..       — Какого черта? — она задохнулась от тревоги и возмущения.       Он выронил бритву, но упрямо-напряженно прикрывал ладонью левое предплечье, где под кровавыми разводами виднелась черная голова змеи с открытой пастью.       — Что ты творишь? — потребовала Гермиона бесцеремонно. — Ну-ка, покажи.       — Я сказал, отвали, — огрызнулся он и, повернувшись боком, убрал раненую руку назад, морщась и упрямо сжимая челюсть. — Вали за дверь, оставь меня.       — Малфой! — резко-раздраженно воскликнула она менторским тоном. — Я отвечаю за тебя.       — Серьезно? — насмешливо-горько выплюнул он ей в лицо, скорчив брезгливую рожу. — А не пошла бы ты на?..       — Заткнись! — она резко ткнула его в грудь указательным пальцем, и, как только он, охнув и выругавшись, чуть согнулся, рывком подалась вперед и схватила его за левую кисть, дернув на себя. — Господи!       На месте небольшого срезанного куска кожи показалось мясо, рана непрерывно кровоточила, наверняка причиняя Малфою невыносимую боль. Он сдавленно зарычал и дернул руку на себя, отчего Гермиона покачнулась и чуть не потеряла равновесие.       — Ты рехнулся? — отчаянно вопрошала она, в ужасе взирая на то, что теперь осталось от темной метки, и мотая головой, не веря своим глазам, — черная змея лишилась черепа, из которого выползала, вместо него теперь пульсировало алое пятно. — Ты истечешь кровью… занесешь инфекцию. Бритва не продезинфицирована. Боже, о чем это я… — она тревожно тараторила, задыхаясь от накатившей паники. — Если захотел сдохнуть, есть варианты и попроще.       — Ты что, волнуешься за меня, Грейнджер?       — Да, чтоб тебя! — невольно выпалила она, будто отчитывала непослушного ребенка. — Вылезай немедленно.       Поджав челюсти, Малфой выбрался из ванны, благо, Гермиона успела вовремя отвернуться, поймав себя на том, что густо краснеет и внутренне дрожит от охватившей ее бури эмоций.       Так и убила бы тебя на месте, суицидник ты бестолковый!       Не дожидаясь, пока Малфой прикроется, она ухватила его за руку и потянула к раковине, пока он на ходу пытался нахлобучить на бедра полотенце — на удивление успешно. Она промыла его рану под прохладной водой, отчего он поморщился, зашипел, зажмурился, напрягаясь всем телом и сжимая кулак больной руки. Втянул губы так, что осталась лишь тонкая линия рта и с усилием проглотил стон боли.       — Придется потерпеть, раз ты такой отчаянный придурок, — обозленно-назидательно сказала она, ощущая некое удовлетворение от того, что до него доходит вся абсурдность поступка. Пусть прочувствует последствия.       — Грейнджер! — голос слабый, измученный, но все же источающий высокомерие.       Достав волшебную палочку из заднего кармана, она сильнее сжала его левое запястье, потянув на себя, и сосредоточилась, чтобы навести заклеивающее — останавливающее кровь заклинание. Малфой так кстати замер, и Гермиона навела кончик палочки на рану. Зашептала, направляя намерение в цель вместе с потоком чистой светлой магии, вырвавшейся белой вспышкой.       Рана будто покрылась тонкой прозрачной коркой. Закупорилась. Кровь остановилась. И тут Гермиона осознала, что стоит вплотную к почти обнаженному Малфою, прильнув к нему боком, задевая его волосами, сжимая его руку своей, дыша его запахом — вдыхая его с трудом сдерживаемую боль.       Сглотнув, Гермиона смущенно выпустила его руку и ненароком заглянула в глаза — влажные и покрасневшие. Малфой не отвел взгляда, выдержав зрительный контакт, — не стал скрывать собравшиеся в уголках глаз слезы, будто доверял ей. Позволял видеть себя обнаженным во всех смыслах. В то же время он словно ждал удара и готовился к нему.       — Ты псих, — вырвалось у нее невольно.       — А ты могла бы стать целителем, — невпопад ответил он, моргнув, и его кадык дернулся. — Отличная работа.       — Это такое «спасибо»?       — Я не впервые наблюдаю за твоей работой, ты и впрямь хороша, Грейнджер.       Почему так приятно было это слышать? Что-то в животе сделало кульбит. Пульс участился.       — Если бы ты не нарывался, пытаясь умереть раньше времени, мне бы не пришлось…       — Может, мне нравится, когда ты?..       — Опять нарываешься?       Их взгляды встретились — он ухмыльнулся, она насупилась, давя предательскую улыбку.       — Ты права.       Голос Малфоя обрел прежнюю силу, лицо разгладилось, но все еще было бледным, покрытым розовыми пятнами.       — Мерлин, что я слышу? — округлив глаза, картинно вскинула она брови.       — Мне надо было сразу… — он поправил на бедрах полотенце, бросив взгляд на ванну, видимо, раздумывая, закончить ли мыться или хватит на сегодня. — Сразу спросить у тебя.       — О чем? — направив палочку за спину, она выключила воду.       — Как свести метку?       Гермиона помолчала, пожевывая губы, блуждая взглядом по стенам, будто ища подсказку на покрытой конденсатом плитке.       — Она беспокоит тебя? То есть…       — Думаешь, я стал бы себя резать, если бы не беспокоила? — вспылил Малфой, разочарованно на нее покосившись. — Если бы тебя трясло и прожигало каждый раз, когда этот гад ползучий призывает своих шавок, ты бы взвыла…       — Я имела в виду, как она беспокоит? Ты ведь не можешь, то есть… не отправляешься к нему… — этот вопрос давно мучил ее, но она не решалась спросить. — Как метка на это реагирует? Что с тобой происходит?       Малфой, явно взволнованный ее словами, чтобы взять паузу, начал одеваться, порывисто натягивая старую футболку Гарри прямо на влажное, местами подсохшее мыльное тело, и Гермиона отвернулась. Ширинка застегнулась с характерным звуком, лишь тогда они вернулись к разговору, но будто отдалились друг от друга за это время.       Он заговорил глухо, нехотя, демонстративно безразлично.       — Сначала эта тварь жжет, — указал на словно усохшую змею на воспаленной коже, — набухает, чернеет, все равно что кипит. Пронизывает всю руку болью, которая отдает в плечо, в голову. Сучья боль накаляется, усиливается, пока не отправишься к нему. Но если…       Она сглотнула, видя, как мучительно тяжело ему рассказывать об этом, будто он проживал это вновь у нее на глазах. В грудной клетке закололо, стало трудно дышать — Гермиона сама словно переживала то же самое в какой-то легкой степени.       — Если не явиться на зов, руку пронзает болью, — бледное лицо исказилось, тонкие черты надломились, уродуя совершенную эстетику. — Она к дракклу немеет. Все равно что отмирает. Колет, ноет, горит. Голова трещит… отвратное состояние.       — И долго? — Гермиона осторожно дотронулась до его левого предплечья выше покалеченной метки, словно опасалась вызвать описанную Малфоем реакцию. — Часто?       — Думаешь, я веду дневник наблюдений? — огрызнулся он, отнимая руку.       — Если бы я больше узнала…       — Кажется, что вечность, — он задумался, уставившись на злосчастную метку невидящим взглядом. — Минут пять? Может, всего одну? Я не засекал.       Она вытянула между ними свое левое предплечье, показывая Малфою клеймо, которое ненавидела так же люто, как и он свою метку, и так же сильно хотела свести.       «Грязнокровка» — клеймо, нацарапанное отравленным клинком его чокнутой теткой Беллатриссой, навсегда изуродовало ее левую руку, как и темная метка Волан-де-Морта заклеймила ту же руку Драко Малфоя.       Он протянул раненое предплечье в ответ, приставив свое параллельно ее, будто подтверждая их общность, своего рода неожиданное родство — равенство. Коряво нацарапанная мерзкая надпись и изувеченная, но все еще зловещая темная метка немыслимым образом сочетались, создавая извращенную гармонию, сплетая такие далекие и контрастные, но, как оказалось, по сути равные судьбы.       — Я так и не смогла ее вывести, — горестно вздохнула Гермиона, нарушая звенящую тишину, наполненную глубоким смыслом. — Что только не пробовала. Темномагический яд въелся насмерть… но твоя метка…       — Еще более смрадная, драккл ее раздери, — перебил он Гермиону, снова соединяя их встревоженные в унисон взгляды. — Значит, бесполезно.       — Стоит попробовать.       Особого энтузиазма она однако не испытывала, логично предполагая, что лишь темный волшебник, одаривший приспешника сигнальной меткой-клеймом принадлежности, мог свести его. Но вряд ли Волан-де-Морт хотя бы задумывался об этом — в его понимании каждый Пожиратель смерти должен был служить ему пожизненно. С чего бы рабу иметь возможность освободиться?       Внезапно Малфой накрыл ее левую ладонь своей, более вытянутой и широкой, и переплел их пальцы. Одно предплечье подпирало другое, и стало ясно, что две разные метки причудливым образом перекликаются и дополняют друг друга, будто так и было задумано. Тела инстинктивно прильнули — кожа к коже. Гермиона ощутила разряд тока, тепло, холод, дрожь — все одновременно. Малфой, к ее удивлению, оказался за ее спиной, соприкасаясь с ней. По области, прилегавшей к его твердому торсу, рассыпались приятные покалывания, а в груди будто раскалилось полуденное солнце.       — Не думала сбежать к херам отсюда? — шепот над ухом, щекочущий висок.       Звучало как предложение. Ей послышалось?       Гермиона не ответила, сонно прикрыв глаза.       Позволь мне насладиться этим моментом… всего лишь малость… и после я смогу найти в себе силы вернуться в опостылевшую реальность.

───── ⋉ 121 ⋊ ─────

      Гермиона скрестила руки на груди, инстинктивно закрываясь.       — Что ты имеешь в виду?       — Если бы он обладал хоть какой-то полезной информацией, ты бы уже добыла ее, ведь так?       Она не ожидала настолько пробивной правды в лицо от друга, тем более, от того, кому больше всего доверяла, — от Гарри. Однако он предстал перед ней с серьезным видом — человека, который убежден в своей правоте. Беспокойство искрами отражалось в его потускневших зеленых глазах, некогда так вдохновлявших ее на подвиги.       — Ты хочешь обсуждать это сейчас? — сконфуженно проговорила Гермиона, понизив тон. — Здесь?       Джинни крутилась перед зеркалом в трех шагах от них, приложив к груди красное, на взгляд Гермионы чрезвычайно короткое платье. В этот момент ей показалось, что они вернулись в Нору, в те далекие времена, когда каникулы позволяли им собираться в одном доме и чувствовать себя по-настоящему беззаботными школьниками.       — Я не подслушиваю, — смешливо бросила Джинни, плотнее прижимая ткань к фигуре и придирчиво рассматривая себя в отражении со всех сторон.       Ну, конечно. Ты-то не подслушиваешь?       — У меня нет секретов от Джинни, — как назло затронул Гарри опасную тему — доверия и откровенности в дружеском кругу.       По его справедливой логике и Гермионе нечего было скрывать от Джинни, раз они с Гарри — одно целое. Выходило, что она не имела права обладать личной неприкосновенной тайной, а обязана была делиться с ними всем самым сокровенным. Но, несмотря на укол совести, Гермиона была не согласна.       — Я говорила ему, что это твое дело, не его, — не отвлекаясь от своего отражения, невзначай заметила Джинни, которая, несмотря на обсуждаемую тему, умудрялась лучиться совершенно неуместной улыбкой, полностью поглощенная собственными фантазиями.       — Но так не может продолжаться, — запротестовал Гарри, правда, тон его понизился и теперь звучал виновато. — Что происходит, Гермиона?       Он смотрел ей прямо в глаза таким открытым и чистым взглядом, что у нее в горле пересохло. Внутри похолодело, и все сжалось.       Что происходит, Гарри? Черт побери, я сама хотела бы это знать.       — Это ведь уже перестало быть заданием?       Гермиону бросило в жар, особенно, от того, что Джинни перед зеркалом напряглась и прислушалась.       — О чем ты? Не понимаю твоих намеков, — придав себе напускной строгости и нотку безразличия, спросила Гермиона надтреснувшим голосом.       — Ты переехала жить в подвал, ты бросила меня… нас тут, — Гарри, чьи давно подавляемые эмоции зашкаливали и захлестывали его, захлебывался словами и глотал окончания, пытаясь взять себя в руки и выровнять тон. — Дело ведь не в задании… Не в Малфое? — он осекся, и она перестала дышать, а Джинни оглянулась на них, отчего платье повисло на ее руке тряпкой. — В чем дело? Я что-то сделал?.. Мы не знаем… Гермиона, пожалуйста.       Сердце словно упало в ноги.       Видно было, как слова душили его, мешая дышать, как каждое застревало в горле, а следующее вырывалось, толкая наружу предыдущее, пока Гарри говорил, у него на лбу выступала испарина.       Гермиона сама ощущала влажные подмышки и капли пота между лопаток, ее ладони вспотели, слова царапали горло.       — Ты тут ни при чем, — сглотнув, отрезала она и отвела взгляд. Схватила прядь волос, нервно накрутила ее на палец и ссутулилась, плечи ушли вперед. Горечь собралась на языке. Что она могла сказать любимому другу, чье мнение было для нее важнее всех остальных? Ей было невыносимо больно обманывать человека, что был ей ближе родного брата.       — Но кто?.. Кто тебя обидел? Рон?       Гарри приблизился, преодолев то малое расстояние, что отделяло их, сидящих на его измятой постели, он искал ее взгляд, но натыкался лишь на стену.       — С чего ты взял, что кто-то ее обидел? — вклинилась Джинни, совсем некстати подходя ближе. — Может, дело не в нас?       — Но в чем?       — Не давите на меня! — защищаясь, воскликнула Гермиона, отступая, сползая с кровати. — У меня что, не может быть своих личных дел? Это моя миссия, мой…       — Я хочу помочь, если…       — Гарри, я способна справиться и сама! — импульсивно повысив голос, почти рявкнула она, стоя уже у двери, но голос задрожал и сорвался. Прозвучало как пощечина лучшему другу, запертому в доме без права выйти даже на крыльцо. Гарри сник.       — Не кричи на него! — Джинни возмущенно затрясла смятым в руке платьем.       Гермиона почувствовала себя неблагодарной тварью, наплевавшей на узы дружбы.       — Прости, — выдохнула она, скользнув взглядом по Гарри, ощущая спазм в животе. Холодные когти впились в желудок, сжав его в тисках. — Но я не могу… — Гермиона толкнула дверь задом и спиной вышла в коридор.       — Постой.       Но она уже не слышала Гарри из-за шума, стоявшего в ушах. Все разваливалось к чертям, и, кажется, Гермиона была бессильна хоть что-то исправить.

───── ⋉ 123 ⋊ ─────

      Битый час они спорили о том, был ли у Дориана Грея реальный прототип. Малфой доказывал, что тот был волшебником, да и сам Оскар Уайльд, автор романа, был им, иначе откуда он взял концепцию живого портрета, который старел, пока изображенный на нем мужчина оставался вечно молодым и прекрасным?       Гермиона объясняла ему, что бытует мнение, будто прототипом главного героя «Портрета Дориана Грея» был протеже Оскара — молодой поэт Джон Грей, однако теория не подтверждена, да и якобы близкие отношения двух литературных деятелей она обсуждать не собиралась. В магических источниках она так и не нашла никаких упоминаний об этом, поэтому была уверена, что Уайльд был всего лишь навсего гениальным маглом, каких немало.       Малфой фыркнул, хитро посмотрев на нее, и сузил глаза, будто спрашивая «да неужели»?       — Он точно был волшебником. Магл бы не додумался до такого.       — Да что ты говоришь?       Гермиона начинала закипать, как обычно бывало, когда ее правота подвергалась сомнению. Кожу лица уже пекло от накала, нервные импульсы заставляли ерзать на месте, а аргументы так и рвались в бой, готовые слететь с губ.       — О, пардон, Грейнджер, я забылся… с кем веду дискуссию, — Малфой шел по тонкому льду.       — Так…       — Давай сойдемся на том, что Уайльд мог случайно увидеть то, что скрывают волшебники, и память ему стереть, видимо, забыли.       — Ты… Ты уступаешь мне? — ее будто холодной водой в душный летний день окатили.       — Нет, Грейнджер, еще чего. Это логичный вывод, — его ухмылка блеснула за прутьями решетки подозрительно победно.       — Ах, ну конечно, — хмыкнула она.       Невольная улыбка расползлась на ее губах в ответ на его реакцию.       Неужели он нашел к ней подход? Смог погасить пожар еще на подходе и вышел сухим из воды. Сделал то, чего не смогли достичь Гарри и Рон за долгие годы дружбы с ней.       Хитрый засранец.       — Есть два типа людей, — плавно перевела тему Гермиона. — Те, которые узнают жизнь из книг, живут книгами, и те, которые живут насыщенной жизнью, о которой можно написать книгу. К какому типу ты относишься?       Малфой пытливо смотрел на нее со своего места, и ей вдруг стало невыносимо расстояние между ними, решетка, разделявшая их на две враждующие стороны.       — Ты относишься к обоим, — произнес он как факт.       Она опешила, приятное щекочущее чувство разлилось в грудной клетке.       — Правда? Я думала, что всегда принадлежала к первому.       Он плавно качнул головой, приподняв уголок губ в кривой ухмылке.       — Брось, в Хогвартсе только и говорили, что о вашей троице. О блестящей и невероятной Гермионе Грейнджер, — лениво-небрежно протянул Малфой. — Мисс Грейнджер самая умная и начитанная, самая выдающаяся и талантливая ученица. Мисс Грейнджер крутит роман с легендарным Гарри Поттером. Мисс Грейнджер очаровала чемпиона мира по квиддичу Виктора Крама. И все это в ее пятнадцать.       К окончанию его речи она уже сидела пунцовая и до крайности смущенная, поражаясь тому, что Малфой дословно повторил заголовки газет того времени.       — Ты будто следил за мной.       — Следил? Грейнджер, да об этом знал каждый домовик.       Казалось, что ему в удовольствие произносить ее фамилию снова и снова.       — Ты знаешь, когда я родилась. Остальным на тот момент было четырнадцать. И тебе тоже.       — Намекаешь на разницу в возрасте? — черт, прозвучало, как флирт?       — На твою осведомленность, — нужно было уходить от неловкого разговора. Пусть воспримет как претензию.       — Кто не выписывал «Пророк»? — прозвучало убедительно, но уже не так приятно.       Гермиона задумчиво замолчала, отведя взгляд в сторону.       — Ну а ты? Чем не герой романа? — ей было искренне интересно, что он ответит.       — Самого унылого, Грейнджер. Что автор мог бы написать о Драко Малфое?       Нужно было признаться себе, что ей до безумия нравилось общаться и дискутировать с ним. Было абсолютным абсурдом то, что единственным собеседником, с которым она обсуждала в жизни книги, стал именно Драко Малфой.       — Ты мне скажи.       Он изогнул бровь и недовольно растянул губы в линию, надевая маску непроницаемости.       — О том, что он разочаровал отца, опозорил свой род, не оправдал ожиданий… — с каждым словом речь становилась все тише, голос терял краски и будто застревал в горле. — Сбежал от… и не жалеет об этом.       Глубокая, почти осязаемая мрачная боль исходила от Малфоя, и Гермиона не могла не чувствовать ее вибрации на собственной коже.       — Получился бы отличный драматический роман, — подбадривающе заметила она, хотя сердце сжалось от неясного беспокойства.       — Скорее, некролог.       Гермиона активно покачала головой, стряхивая оцепенение.       — Драма — это ведь совсем не о смерти, а как раз-таки о жизни. О внешней и внутренней во всем ее пугающем и гнетущем многообразии.       Малфой встретился с ней взглядом, и в его глазах отразилась та замалчиваемая обреченность, что мучила каждого в этом убежище, что не давала ей спать по ночам.       — Напишешь обо мне роман, если выживешь.       Это не было вопросом или просьбой, скорее проявлением бессознательной неубиваемой надежды, которая всегда теплится где-то глубоко в душе. Это звучало как «Грейнджер, ты обязана выжить».

───── ⋉ 125 ⋊ ─────

      Они вернулись к ночи. Окровавленные и еле живые. Джордж прижимал к себе Дина, потерявшего сознание, повисшего безвольным грузом в его руках. Позже выяснится, что Томас был поражен в солнечное сплетение гнилостным проклятием и не только им, а у капитана Уизли была вывихнута нога и выбита коленная чашечка, а грудная клетка и руки были исполосованы режущими проклятиями, оставившими глубокие раны. Дина немедленно перенесли в лазарет, а Джордж отказался от помощи, сразу отправившись на ковер к Люпину.       Кабинет Римуса стоял запертым больше часа. Ни одного звука из него не доносилось. Падма вся извелась из-за переживаний — молодому бравому капитану требовалась срочная колдомедицинская помощь. Гермиона подозревала, что целительница неравнодушна к выжившему близнецу Уизли.       В конце концов Люпин распахнул дверь и окрикнул Патил — когда Джорд потерял сознание, а кроме того, и несколько пинт крови. Его продержали в лазарете два дня, после чего он со скандалом вырвался оттуда, несмотря на горячие возражения Падмы.       Казалось, Дин очнулся другим человеком. Уже не тем, что раньше, даже не живым вовсе. Мертвым внутри. Больно было видеть его пустой взгляд и безразличное посеревшее лицо. С тех пор он ни с кем не разговаривал.       Никто так и не узнал, что случилось с ним и с Джорджем, который с того момента тоже безвозвратно изменился, став более резким, порывистым, а временами непривычно мрачным.       Их не было в лагере три дня. И лишь руководство Ордена знало, какое поручение они выполняли и в какой переплет при этом попали. Остальные не имели права совать свои носы, куда не следует. И пострадавшие соответственно, тем более, не имели права разглашать военную тайну, связанные «обетом молчания».       Чертова секретность, подавленная боль, тотальное одиночество и недомолвки добьют их скорее, чем армия Волан-де-Морта.

───── ⋉ 128 ⋊ ─────

      Выходя на балкон, которым заканчивался коридор второго этажа, Гермиона не ожидала там кого-то встретить, ведь именно в поисках уединения она пришла сюда, когда стемнело. Изредка здесь курили днем, хотя чаще выходили на улицу, поскольку курение в здании запрещалось, поэтому ночью на балконе можно было побыть в одиночестве — в те моменты, когда ей не хотелось видеть никого, ничего, кроме мерцающих звезд, что появлялись на промерзшем небосводе крайне редко.       Поняв, что нарушила чужой покой, Гермиона не стала отступать назад — ее уже заметили — было неудобно сбежать от того, на кого она все еще обижалась про себя, при этом зная, что он не виноват, но в то же время понимая, что только он и мог хоть что-то сделать, хоть что-то изменить.       — О, Гермиона, — не по возрасту испещренное морщинами, исполосованное шрамами лицо обратилось к ней с выражением усталого радушия.       — Извини, я не хотела тебя беспокоить, — стушевалась она, придумывая отговорку, чтобы ретироваться.       Римус качнул головой, мол, «о чем речь», отняв трубку от рта, перечеркнутого глубоким шрамом, и выпустил в небо клубы густого белесого дыма, одновременно зазывая Гермиону к себе жестом.       Она шагнула вперед, плотнее запахиваясь в потрепанную временем мантию, и облокотилась на балконные перила, не чувствуя надежной опоры в ногах. Странная слабость охватила тело.       — Скорее, я занял твое место для раздумий, так? — Римус снова затянулся, отчего в трубке зашкворчало.       — Для раздумий? — уголки ее губ дрогнули, брови сошлись на переносице.       — Маглы называют такие места «курилками», но ты ведь не куришь, — не вопрос — утверждение.       Холодный ветер растрепывал ее волосы, пронизывал тело до костей, забираясь под одежду, ледяными иглами проходился по коже в самых потаенных местах, странным образом принося одновременно и дискомфорт, и облегчение. Гермиона втянула голову в плечи, стянув пальцами капюшон на шее на манер шарфа, и выдохнула в темноту пар изо рта. Становящийся морозным воздух холодил и щипал лицо, обжигал ноздри при дыхании, но в то же время отвлекал от мрачных мыслей.       — Смею предположить, что ты приходишь сюда, чтобы, так скажем, «прочистить мозги», — было удивительно, что Римус до сих пор сохранял ту манеру общения, что была у него на третьем курсе, когда он преподавал им Защиту от темных искусств, — сколько бы ни прошло времени, Люпин оставался внимательным и добродушным учителем, относящимся к ним по-отечески.       Для Гермионы он был уважаемым и любимым профессором, конечно, после Минервы Макгонагалл, чье превосходство было неоспоримо.       — Все-то ты знаешь, — хмыкнула она, все еще не до конца привыкшая обращаться к преподавателю на ты.       — Рад, что ты не последовала примеру других наших девушек и не начала курить, — произнес он чинно-весомо, кивнув на свою трубку. — Последней мы потеряли Луну. Я был поражен.       Как Гермиона могла упустить это из виду?       — Луна?!       — А еще Анжелина, Кэти, Чжоу, даже Флер, — со скрытой болью перечислял Люпин, загибая огрубевшие замерзшие пальцы, и казалось, дело было вовсе не в осуждении вредной привычки — суть лежала глубже. — И Падма. Впрочем, с ее работой…       — Мда уж.       Про Патил Гермиона знала и прекрасно понимала ее потребность в моральной компенсации.       Забавно, но их с бывшим преподавателем непринужденная беседа подозрительным образом походила на обмен сплетнями. С виду. В глубине же таились подводные камни, об которые они спотыкались и ударялись, разбивая ноги в кровь.       Что с нами всеми сотворила война? Что еще сотворит? Очевидно никто из нас не останется прежним… если хоть кто-то выживет.       Римус непрерывно пыхтел трубкой, словно пытался за раз сжечь легкие, чего не позволял себе в присутствии других. Гермиона явственно ощущала от него застойный запах ядреного табака, но впервые увидела источник.       Ей было больно смотреть в тусклые, хронически покрасневшие глаза, под которыми залегли темные тени-синяки. Еще в школьные времена Люпин выглядел как бродяга, много лет перебивавшийся случайными ночевками в приютах для бездомных. Но теперь он совсем сдал. Редкие клочковатые волосы поседели на висках, иссохшая, тонкая, как бумага, кожа сморщилась и стала серой и дряблой, охваченной сеткой морщин. За последние годы потерь и лишений он практически превратился в дряхлого старика, и все же дух его был не сломлен.       Гермиона часто думала о том, что на его долю выпало слишком много несчастий — невыносимо много для одного человека.       Она не могла промолчать о том, что постоянно мучило ее, отнимая сон, — если не скажет сейчас, то уже никогда.       — Римус, я должна…       — Да, я слушаю тебя, — выдохнув дым в сторону, он весь обратился во внимание, установив с ней доверительный зрительный контакт — слишком близкий.       — Дин, — от одного его произнесенного вслух имени на глаза невольно навернулись слезы. Гермиона приподняла подбородок, моргая, и стиснула губы, сдерживая всхлип.       — Знаю, что ты хочешь сказать… — с тяжелым сердцем начал он, и она ощущала сочувствие и понимание, исходившие от него волнами тепла. — Я должен был остановить… должен был.       — Я не виню тебя! — поспешила убедить его Гермиона, настолько самобичевательными были его тон, ссутулившаяся поза, ослабевший голос.       — Нет? И за Ренфрушир и Норт-Ланаркшир не винишь? — осуждающе спросил он, но то было линчеванием самого себя. — Люди заживо горели, а я… мы… Мерлин всемогущий, я обрек их на смерть!       — Римус, не надо! — она умоляюще заглянула ему в глаза — если их покровитель, последний оплот сопротивления, расклеится у нее на глазах, она рассыпется вместе с ним — не выдержит. Гермиона не готова была потерять эту железобетонную опору, что единственная отделяла ее от мрака и полной обреченности. — Ты не можешь отвечать за всех! Ты спасаешь нас — у тебя целый лагерь детей, и всем нам ты как отец.       — Отец! — слезы заблестели в его глазах, рот искривился, сжатая челюсть заходила влево-вправо, глаза зажмурились и открылись, брови нахмурились, трубка, сжатая в руке, задрожала. — Какой из меня отец? Я не видел Тедди уже полгода, Гермиона! Я не могу… его взгляд — Дора смотрит на меня.       Пока все вокруг рушилось, любимые и друзья покидали их, а шансы рассеивались дымкой на ветру, Римус Люпин стоял каменной стеной, но теперь Гермиона ясно видела трещины и пробоины в, казалось бы, древней нерушимой кладке. Осознание больно ударило, пошатнув устои: Гермиона не могла наивно полагать, что скалы вечны — ветер и вода точат камень.       — Тедди все поймет, ты ведь делаешь это ради него, ради всех нас, — она отчаянно убеждала и себя, и его, но Римус словно не слышал ее.       — Ради вас? — она пожалела, что попыталась успокоить его, — каждое ее слово всковыривало еще более глубокую рану, и кровь с гноем хлестали ей в лицо. — Я потерял сорок три человека с тех пор, как возглавил штаб. Сорок три! — ужаснувшись, он прикрыл глаза ладонью. — В графе — имя, данные, причина смерти. И все. А я помню каждого. Знаю, как так вышло. Как я убил каждого из них — я отвечал за них!       — Римус, пожалуйста, — дрожащим голосом попросила Гермиона, в попытке поддержать осторожно дотронувшись до его безвольно повисшей руки, почти выпустившей трубку.       Пожалуйста, не ломайся!       — Знал ли я, что так будет, когда в Хогвартсе учил вас изгонять боггарта? Нет. Если бы я знал, то… — прочистив горло, он с силой провел ладонью по подбородку, вытягивая его вниз. — Если бы я знал, что Питер предаст нас, Джеймс и Лили будут убиты, а Сириус попадет в Азкабан за убийства, которых не совершал. Спасется и сгинет. Дора, моя Дора уйдет так же, как Лили, не успев стать матерью Тедди, — взгляд, устремленный сквозь нее вдаль, затуманился — Римус говорил не с ней — Гермиона попала на исповедь его души. — И я останусь один.       Скупые слезы, которых она никогда не видела у этого мужественного человека, беззвучно и бесконтрольно покатились по его щекам так естественно и уместно, что, срезонировав, вызвали ответную реакцию у Гермионы: плакать за компанию с командиром и опекуном — что может быть более сильным и поразительным? Они горевали об одном и том же — говорили на понятном им обоим языке скорби, что заменил им все остальные средства общения.       Она видела разные слезы. Никогда — у взрослого мужчины. Жизнь снова и снова преподносила ей неожиданные уроки.       Слезы — не слабость, а проявление человечности, искренних чувств, способности сострадать, оставаться собой — живым и сопереживающим.       — Я бы отдал жизнь, чтобы не терять больше никого из вас.       — Знаю, Римус, — горьким шепотом. — Но это не поможет.       Гермиона порывисто обняла его, прильнув щекой к его груди, и он бережно обвил ее руками в ответ. То безграничное облегчение и освобождение, поддержку и мягкую силу, что она ощутила в этом неожиданном контакте, невозможно было описать словами — он заменил ей отца.

───── ⋉ 130 ⋊ ─────

      Она смотрела на него, взъерошенного, одержимого мучившими его внутренними демонами, и начинала жалеть, что согласилась. Когда вчера Рональд перехватил ее в полутемном коридоре и почти вжал в стену, испугав тем самым до чертиков, Гермиона чуть было не вскрикнула, зовя на помощь.       «Ты нужна мне», — шептал он, не позволяя ей сдвинуться с места и сбежать от разговора, который должен был состояться между ними рано или поздно. Однако он так и не случился. Вместо этого Рон не выпускал ее из объятий и взволнованно бормотал-повторял: «нам нужна страховка», «мы давно скатились», «ты должна быть рядом». В конце концов ей удалось разобраться и нащупать суть: ему предстояла миссия, очевидно опасная или выходящая за рамки, однозначно с напарником, которого он не мог раскрыть, как и другие подробности — секретность в Ордене зашкаливала. Ни один из участников не мог распространяться о своих заданиях, даже напарники обсуждали его между собой минимально и с оговорками.       Гермиона не смогла отказать другу, прекрасно понимая, что не должна была даже узнать о его вылазке — ни время, ни место — обычно все сообщалось в последнюю минуту или заранее, но при условии неразглашения. Все они были повязаны магическим контрактом.       Рональд был слишком взволнован и охвачен собственными эмоциями, чтобы заметить, что, во-первых, напугал ее, а во-вторых, поставил перед неразрешимой дилеммой. Хотя он наверняка был убежден, что она поддержит его, несмотря ни на что, впрочем, давить на жалость и чувство вины было его сильной стороной.       — Обещай, что не будешь задавать вопросы, — повторил он ей вчерашнее условие, пока она запахивала мантию, стоя за широким, корявым деревом, — в отдаленной от убежища точке, которая не просматривалась из окон дома.       — Само собой, — укоризненно бросила она, заметив в голубых глазах проблеск сомнения.       Холод уже пробирался под мантию, сковывая руки в перчатках и ноги в тонких колготках, которые вовсе не спасали.       — И не вмешивайся, ты знаешь устав.       — Ты тоже его знаешь, Рон, — возмутилась Гермиона, — однако это ты наруша…       — Ладно, — ворчливо перебил он ее, — не будем об этом. Ни слова! Ты сама знаешь.       — Естественно, — даже намек на недоверие оскорблял ее достоинство. — Так в чем моя роль?       — Просто будь рядом.       Это прозвучало так просто и значительно, что сердце ее наполнилось теплом, отринув недавние недомолвки и взаимные обиды.       — Дай руку, — Рональд протянул ей свою, готовясь аппарировать, и она вложила ладонь в его, сделав глубокий вдох.

***

      — Что она тут делает, гребаная Моргана? — вскричал Джордж, его глаза горели агрессивным огнем, черты лица заострились, став хищными. Он пнул висящего перед ним вниз головой, скорчившегося от страха человека в лицо, и тот замычал от боли.       Гермиона опешила, замерев на месте. Плохо освещенная, тесная, бедно обставленная комната, в которой они очутились, поплыла перед глазами.       — Подстраховка, — Рон выглядел виноватым, но убежденным в своей правоте, однако не спешил подходить к старшему брату, сохраняя дистанцию, держась рядом с Гермионой — по правую руку.       — За нарушение устава я могу отстранить ее от дел как пособницу, а ты пойдешь под трибунал как зачинщик, — Джордж говорил предельно серьезно, сохраняя холодный командирский тон, но растянутый дугой рот и чертенята, пляшущие в глазах, вызывали диссонанс.       Гермиона ахнула, импульсивно схватив Рональда за руку.       — Ты ведь не сделаешь этого? — уверенность Рона рассеивалась на глазах.       — Вы, конечно, милая парочка, но таскать пассию на задания — это перебор, братишка, — насмешливо пропел Джордж, прокручивая между пальцами волшебную палочку как заправский фокусник. — Отправь нашу малышку домой, она слишком нежна для таких делишек.       — Вот поэтому…       — Что здесь происходит? — машинально подала голос Гермиона, до этого изучавшая обстановку и судорожно обдумывавшая ситуацию.       — Без вопросов! — шикнул на нее Рональд, и она виновато поджала губы, переводя прищуренный взгляд с него на Джорджа.       Впрочем, ей не нужны были разъяснения.       — Это тоже карается трибуналом, — слова вырвались сами, ибо она никогда не умела сдерживать себя, будучи возмущенной несправедливостью.       Подвешенное к потолку тело, облаченное в черное, изогнулось, изо рта, заткнутого кляпом, послышался булькающе-мычащий звук — на пол капала кровь. Скованные за спиной руки пленника задергались, глаза, налитые кровью, при виде Гермионы расширились, будто он узрел свою погибель или чудо-спасение.       — Миона! — рявкнул Рон.       — Уведи ее, — скомандовал Джордж, возвращая внимание к пленнику. Вспышка неизвестной ей магии пронзила его разрядом тока, и тучное тело затряслось, завибрировало, извергая стоны-крики, заглушенные кляпом.       — Она нужна нам, — Рональд вышел вперед, закрыв Гермиону собой.       — Так и не вырос из детских штанишек, Ронни? — насмешливо-пренебрежительно отмахнулся от него Джордж, не отвлекаясь от своего занятия. — Если кишка тонка, сиди дома с мамочкой.       Она видела, как Рон закипает и стремительно багровеет от гнева, сжимая кулаки, и опасалась, что братья вот-вот сцепятся друг с другом. Из-за нее.       — Не смей так…       — Хватит срывать допрос! — Джордж так резко развернулся к ним и выстрелил «Силенцио» в младшего брата, что Гермиона, тоже доставшая палочку, даже ахнуть не успела. — Проваливайте, мне здесь не нужны маменькины сынки и правильные девочки.       В Джорджа будто бес вселился — сродни бездомному псу, грызущему сладкую кость, он ощерился и зарычал, защищая добычу.       Рон агрессивно ответил, пальнув в брата разрядом магии, угодившим в стену, отчего в ней образовалась дыра — град осколков осыпался на пол.       — Прекратите! — схватив Рона за локоть, она оттащила его назад и, найдя глазами неприметную дверь, потянула его туда, ругавшего старшего брата на все лады.

***

      Прислонившийся к двери, будто поставленный стеречь ее охранник, Рональд долго не мог отдышаться.       — Если я выйду одна, он ничего мне…       Рон затряс головой, отметая ее довод.       Он охранял не Гермиону, а проход — от нее? Ради ее безопасности, из страха перед братом или из-за опасности срыва миссии?       Она попыталась выйти, но Рональд остановил ее — недоумение и возмущение переполнили ее сознание, мешая сосредоточиться и трезво соображать.       Они стояли напротив, направив друг на друга палочки, — и когда ситуация успела так резко поменяться?       — Джорд же его… — она сглотнула слово, которое не хотела произносить. — Дай пройти, Рон!       Он покачал головой, выпрямляясь и отталкиваясь от опоры. Тревога в его глазах сменилась настороженностью, а потом вдруг — осуждением, будто кто-то заменял пазлы в его картине мира, полностью ее перекраивая. Рональд взглянул на нее так, будто видел впервые.       — Почему ты… скажи-ка мне, Миона, почему ты торчишь в подвале все это время? — сузив глаза и помрачнев, он добавил: — С ним?       Его подозрительность просачивалась сквозь обвиняющие глаза-щелки.       — Хочешь выяснять это сейчас? — ее глаза расширились, а дыхание сбилось из-за нервирующего волнения, отдававшегося дрожью где-то глубоко внутри. Предательский румянец смущения как всегда не вовремя прилил к лицу, и щеки запекло.       — Да, именно, — словно бросая ей обвинение на судебном процессе провозгласил он: — Вместо того, чтобы быть со мной… с нами, Миона! Ты таскаешь этой вшивой твари нашу еду…       — Рон! — оскорбленно воскликнула она, больше возмущаясь тем, как он обозвал Малфоя. — Там сейчас убивают человека!       — Задание не в этом, но я не могу… — отчаяние и сомнение открыто отразились на его хмуром лице. — Я дал Непреложный обет.       — Кому?       Он затряс головой, цокая языком.       — Малфой, Миона! Ответь мне, — потребовал Рон, лишь бы уйти от щекотливой темы.       — Не могу, — она переняла его манеру нервно качать головой. — Никаких вопросов, Рон. Я тоже связана обязательствами, — отрезала сухо. Устало.

***

      — Опять? — Рон выглядел как человек, обреченный вечно проживать свой самый кошмарный в жизни день по кругу.       Сваленное грудой костей и мяса тело безымянного Пожирателя не подавало признаков жизни. Кожа красная, воспаленная, будто у вареного рака, выглядела настолько жутко, что Гермиона прикрыла рот ладонью.       — Хоть слово скажешь, — Джордж поймал ее шокированный взгляд в тиски своего испепеляющего, что острым лезвием прорезал ее мягкую неподготовленную оболочку. — Хоть намек, и…       — Она будет молчать, — вклинился Рон, поручаясь за нее, хотя она сама не смогла бы за себя поручиться.       — Конечно, малышка ведь даст Непреложный, — с железобетонной уверенностью заключил капитан Уизли — не Джордж, который запускал в Хогвартсе хулиганские волшебные фейерверки, чтобы позлить Амбридж и сорвать экзамены. Тот умер вместе с братом Фредом.       — Обет? — Гермиона не могла оторвать загипнотизированного взгляда от лежащего на полу у ее ног разбухшего трупа, чьи выпученные глаза навсегда застыли в ужасе.       — Ты ведь не хочешь вносить разлад в стройные ряды Ордена? — Джордж подмигнул ей.       Она не хотела. Однако скорее полезла бы в пасть мантикоры, чем согласилась бы прикрывать преступные деяния ценой собственной жизни.       — Нет! — разочарование и отчаяние Рона резонировали с ее собственными и пропитали всю комнату, однако не затронули Джорджа.

***

      Как только вихрь аппарации отпустил ее, и нога ступила на родную землю, Гермиона бросилась к убежищу, ускоряя шаг.       — Постой! — Джордж шел за ней след в след, и она напряженной спиной ощущала исходившую от него опасность.       — Оставь ее! — Рон догонял их, его тяжелые шаги все еще звучали в ушах, когда Джордж, опередив ее, перегородил ей путь.       — Малышка, мы не договорили, — кончик его волшебной палочки уперся ей в грудь, Гермиона остановилась и вздернула правую руку с древком, но было поздно — заклинание, произнесенное шепотом по слогам, заволокло ее сознание: — Обливиэйт!       Вспышкой пролетела в уме мысль: «Я не справилась… подвела Рона».       Туман окутал парализованный разум, безвозвратно стирая последние часы жизни из памяти. И только где-то вдали проплыло и растаяло тихое и укоризненное:       — Я же говорил, не брать ее с собой.

───── ⋉ 132 ⋊ ─────

      — Твое время на исходе, девочка, — волшебный глаз Грюма двигался, осматривая Гермиону с головы до ног, будто сканируя, а здоровый смотрел прямо в ее левый глаз, видимо, пытаясь его прожечь. — Я предупреждал.       Она кивнула, с трудом выдерживая изнуряющий зрительный контакт. Массивная медвежья фигура Грюма полностью перекрыла коридор, заслонив ей обзор. Пугающе нависая над ней, он внушал уважение такого рода, которое рождается лишь из глубинного животного страха, хочешь ты того или нет.       — Я помню сроки, — задрав подбородок, храбрясь, заявила Гермиона.       — Не помешает освежить память, — он издал лающий смешок и подбоченился, нахмурив кустистые брови. — Три дня, девочка, три дня. Отсчет пошел.       Засунуть бы тебе эту «девочку» в глотку так, чтобы ты наконец подавился ею.

***

      Словно бездна разверзла пасть и поглотила ее с головой — Гермиона не ощущала каменного пола под ногами, гравитацию будто отменили. Рябящая дымка поглотила четкие линии — зрение отказало, но серые глаза с мелкими голубыми крапинками оставались в фокусе. Горло сдавило, тело словно парализовало, и лишь слух не подводил.       «Больше мне нечего тебе сказать», — ровный приземляющий голос Малфоя так резко контрастировал с ее внутренним штормовым состоянием, что она бессильна была выдавить хоть слово после его шокирующего признания.       Гермионе хотелось отмотать пленку назад и вернуться к их непринужденному разговору о магловской поэзии девятнадцатого века, который ей пришлось повернуть в нужное русло: поставить точку в допросе — тянуть дальше было невозможно.       И Малфой ошарашил ее, разом сломав об колено целую связку хвороста, который она тщательно собирала день за днем по веточке, складывая в определенном порядке.       Все было напрасно. Он не даст им ключ от желанной двери.       Нагроможденные в воображении песочные замки с остроконечными башнями разрушились от одного удара бурлящей приливной волны.       Гермиона провалила задание.       Где-то глубоко внутри она знала, что так и будет: Малфой погубит ее. И он погубил ее бдительность, пробил защитную броню, укрепляемую годами, сбил с толку, заставил думать совсем о другом, нежели о главном — о миссии сопротивления.       Малфой смотрел на нее с неким оттенком сожаления, но без чувства вины. Без прежнего высокомерия и самодовольства, и все же его открытый взгляд убивал своей жестокостью, поскольку имел власть над ней.       Она не могла произнести вслух ту гневную тираду, что кипела внутри, лишь взирала на него расширившимися глазами.       С ее идеального выверенного плана осыпалась штукатурка, куски стены отваливались и падали на пол, разлетаясь на мелкие осколки, и страх с отчаянием поднимались к горлу приступом тошноты, но не собственный провал и плачевные последствия для Ордена беспокоили Гермиону в этот момент.       Мысли вихрем сменяли друг друга, формируясь в новую простую картину из нескольких очевидных фактов: по сути Малфой ничего ей не обещал, он исправно делился с ней крохами сведений, хотя мог бы послать ее к черту, ведь это она заперла его в клетке. Кто решил, что Малфой — ценный источник информации? Она сама и решила. Гермиона взяла на себя ответственность, никто ее не заставлял — не Грюм навязал ей это задание, и все-таки он спросит с нее по максимуму.       Два дня, и ей придется признаться в собственной несостоятельности. Что с ней будет? Это меркло на фоне другого вопроса…       Что тогда будет с Малфоем?       Почему это волновало ее в первую очередь?       Она понимала, что бесполезный пленник в лагере не нужен, но ведь Малфой не был простым «языком» — Грюм решит, что он все это время водил их за нос, и будет прав, следовательно, обманщика ждет кара. Кроме того, руководство Ордена не поверит в то, что наследник Малфоев открыл все карты. Гермиона не хотела продолжать эту причинно-следственную цепочку, на конце которой маячила расправа.       И ей нести ответственность за это.       На удивление она понимала Малфоя: он подстроился под ситуацию и выкручивался как мог, в основе своей оставаясь сыном своего отца. Адаптивность, она же изворотливость, была одной из основополагающих черт Малфоев наряду с пепельно-белыми волосами.       Мерлин, почему Гермиона оправдывала его перед самой собой? Почему вместо гнева и обиды ощущала тревогу и страх. За него?       — Ничего не скажешь, Грейнджер?       Малфой будто ждал, что она обрушится на него с обвинениями, размахивая кулаками, но ее руки безвольно повисли по швам. Взгляд сфокусировался в одной точке в задумчивости.       — Что, например?       Внешне Гермиона казалась странно спокойной, пока мысленно перебирала десятки вариантов развития событий.       — Ты сдашь меня Грюму?       Так и нужно было сделать, верно? Остальное — не ее проблемы.       Она встретилась с ним глазами — настороженность в его взгляде цепляла крючком нечто мягкое и уязвимое внутри нее, болезненно дергала. Сжавшие металлические прутья тонкие пальцы Малфоя бередили сердце — красивый благородный зверь, запертый в клетке. Хищник, очевидно из рода кошачьих. Он был утонченным эстетичным гепардом, чье вытянутое, жилистое, гибкое тело предназначалось для бега и охоты, а не для сидения взаперти.       Белый гепард — несуществующее животное, видимо, единственное в своем роде.       — Грейнджер?       О какой же ерунде она думала вместо того, чтобы просчитать план на три шага вперед и предусмотреть все возможные риски.       Наконец малость безумная улыбка растянула ее губы от мысли о том, что Малфой все еще здесь — в ее власти, и лишь ей решать его судьбу.       — Грейнджер, что ты задумала?       — Любой ответ будет неблагоприятным для тебя, — хмыкнула она, смерив его оценивающим взглядом. — Ты прав в том, что не стоит выдавать сведений больше необходимого… а иногда лучше и вовсе оставить их при себе.

───── ⋉ 133 ⋊ ─────

      Впервые за долгое время Молли улыбалась, держа мужа под локоть и неотрывно смотря на дочь. Лучезарная Джинни словно именинница стояла в центре круга из взволнованных и любопытствующих членов Ордена. Они так редко имели повод собраться вместе, что каждый ценился на вес золота, особенно, такой, как сегодня.       Гарри заметно нервничал, и Гермиона, еле сдерживавшая раньше времени возникшую улыбку, поймала его смущенный взгляд, чтобы подбадривающе кивнуть ему. Его косматые черные волосы в кои-то веки были аккуратно зачесаны назад, а вместо привычных растянутой футболки и старых джинс на нем красовался элегантный черный костюм. Пусть он и смотрелся инородным среди остальных орденовцев, одетых каждый во что горазд, в основном в домашнюю или отслужившую свое одежду, Гермиона про себя гордилась другом, впрочем, она и посоветовала ему соблюсти официальный дресс-код. Она же якобы по секрету подсказала Джинни, что назревает, и та вырядилась в то короткое, облегающее красное платье, с которым крутилась перед зеркалом. Что ж, наряд чрезвычайно ей шел, подчеркивая стройную фигуру и длинные огненно-рыжие волосы, рассыпанные по плечам. С ярко-малиновыми губами Джинни была роковой красоткой — королевой выпускного, которого для нее так и не случилось. Ни для кого из их избранной компании. Ее небесно-голубые глаза светились, устремленные на любимого, ловя каждый его вдох и неуклюжее движение.       Орденовцы, что внимательно следили за всем происходящим и увлеченно перешептывались, замолкли в предвкушении, когда Гарри, их избранный герой, смущенно поджав губы, опустился перед Джинни на одно колено. Та сцепила руки, прижав их к груди, глаза загорелись, улыбка засияла ярче. Стоящий за ее спиной Джордж свистнул и воскликнул: «Смелее, братишка! Иначе такими темпами мы не скоро породнимся». Смешки раздались повсеместно, по толпе прошелся тихий поддерживающий гул.       Гарри прочистил горло, нащупывая в кармане заветную коробочку. Рональд, сложивший руки на груди, стоял в первом ряду слева от Джорджа с таким отсутствующим видом, будто зрелище ему осточертело, однако Гермиона знала, что, несмотря на напрасные обиды и недомолвки, он переживает и болеет за сестру и лучшего друга, как и прежде.       Гарри все никак не мог вытащить коробочку с кольцом из кармана, заставляя Джинни нервничать, и уголки губ Рона дернулись, поползли вверх, он громко фыркнул, и их с Гермионой взгляды пересеклись — оба понимающе подавили смешки.       — Так мы тут проторчим до Рождества, как раз и справим заодно, — дразняще пропел Джордж, схлопотав за это тычок в бок от взволнованной донельзя матери.       — Да уж, снитч ты ловишь пошустрее, — вторил Рон брату, и Гермиона перевела взгляд с одного на другого, испытывая смутное чувство дежавю, связанное с этими двоими. Ей не нравилось, что Рональд шел на поводу у Джорджа с тех пор, как тот стал капитаном, даже будто подражал старшему брату. Она бы не смогла толком объяснить, что именно ее настораживало, но внутри ее грызло смутное сомнение.       Джинни повернулась и по очереди прожгла братьев убийственным взглядом, расширив глаза.       — Тихо вы! — шикнула Молли на сыновей, погрозив им пальцем. — Артур, скажи им.       — Ну, дорогая… они уже не дети.       — Вечно ты их защищаешь, поэтому мальчики и отбились от рук…       — Тсс… — Артур с извиняющимся видом оглядел толпу. В тишине любые приглушенные разговоры звучали так, будто произносились в микрофон.       — Снитч я ловил сто раз, а тут такое… раз в жизни бывает, — шутливо-сконфуженно оправдался Гарри, наконец вытянув коробочку из заднего кармана брюк и открыв ее перед Джинни. Та невольно подалась вперед, ахнула, жадно разглядывая блестящее в тусклом освещении гостиной кольцо.       Гермиона заметила, как стоящие в первом ряду Невилл и Луна взялись за руки, выглядя так, будто единственные знают особую тайну, что доверили только им двоим. Обращенный к ней тоскливый взгляд Рона попал в фокус ее внимания следом, и она осознала, что испытывает нечто подобное — одиночество в толпе — среди счастливцев, нашедших утешение друг в друге в это мрачное время.       — Джиневра Молли Уизли, — торжественно начал Гарри чуть охрипшим, еле заметно дрожащим голосом, под многочисленными взглядами его лицо стало практически таким же бордово-красным, как камень на кольце. Джинни замерла, в уголках ее глаз блестели слезы, а Молли и вовсе прильнула к мужу, шмыгая, с трудом сдерживая себя. — Ты выйдешь за меня?       Где-то в глубине дома раздался далекий глухой крик. Все насторожились, послышались вопросительные шепотки и топот приближающихся шагов. Сбитый с толку Гарри встрепенулся, мотнув головой, Джинни растерянно искала глазами источник шума.       Орденовцы расступились как по команде, и в проеме показался ошарашенный Симус с перекошенным от ужаса лицом, влажные глаза его покраснели, а рот бессильно открывался и закрывался. Он словно был не в силах произнести то, что должен был сообщить.       — Симус, что случилось? — Гарри вскочил на ноги, пряча коробочку в карман. Джинни кинулась к нему, схватив за плечо с обеспокоенным видом.       Все взгляды обратились на будто оглушенного Финнигана, который не в состоянии был справиться с собой.       — Расскажи нам, ну же, — Люпин выступил вперед, готовый поддержать и помочь, что бы ни случилось.       — Дин, — одними дрожащими губами произнес Симус.       — Дин? — сердце Гермионы упало. Она напряглась всем телом и подалась вперед так же, как и Гарри, предчувствуя недоброе. — Что с ним?       — Там… — Симус указал себе за спину слабым безвольным жестом, рассыпаясь на глазах. — Он… — медленно провел пальцем по своему горлу, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом, и увел руку наверх, изобразив веревку с петлей, затянутой на шее, — Гермиона испуганно вскрикнула и порывисто прикрыла рот рукой, отчаянно тряся головой.       — Нет! — Гарри бросился бежать в указанном направлении. Джинни, надрывно окликнув его, кинулась за ним следом.       Люпин, чье лицо стало мертвенно белым как полотно, подхватил обессилевшего Симуса, ничего не видящего остекленевшими глазами, и подставил ему плечо.       — Годрик милостивый! — запричитала Молли, пошатнувшись и прислонившись к боку Артура, который заботливо обнял ее и придержал за талию. — Проклятая война забирает наших детей. Они не должны уходить раньше нас…

───── ⋉ 134 ⋊ ─────

      Она не помнила, как закончился вчерашний день, вернее, не хотела помнить, — горестный плач, горькое молчание и лица, омраченные трауром, слились в одно серое, грязное пятно, размытое слезами. Гермиона мечтала навсегда забыть отпечатавшийся на сетчатке глаз образ того, как обмякшее тело Дина снимают с петли, и оно мешком валится в руки Римуса. Ноги отказали ей, и Рональд отнес ее на руках в спальню. Ночь растворилась в лихорадочном бреду, в котором собственное приглушенное всхлипывание слилось с завыванием ветра за окном.       Похороны на опушке леса за домом прошли как кошмарный сон, смазанный ранним пробуждением. Скорбные речи тонули в промозглом тумане, вязли в бездонных болотах воспаленного сознания. Гермиона ощущала лишь холод, тоску и боль.       Она уже не замечала, как сильно ноет сердце, как колит и давит в груди, мешая дышать, а глаза постоянно щиплет и жжет. Она забыла отнести вчера ужин, а с утра и завтрак Малфою и, вспомнив об этом днем, не испытала никаких эмоций. Ей было сложно смотреть хоть кому-то в глаза и разговаривать хоть с кем-либо, ибо чувство вины топило ее в бездне отсыревшего отчаяния.       «Покойся с миром», — наколдовала надпись Луна под именем «Дин Томас» на скромном сером надгробном камне, а ниже: «Хотя бы на том свете ты обретешь покой». Гермиона стояла на коленях у могилы, беззвучно шевеля губами — прося прощения, продуваемая суровыми ледяными ветрами до тех пор, пока ее руки не окоченели от холода, и Гарри не увел ее в дом. Джинни, на чьем пальце поблескивало кольцо с гранатом, напоила ее горячим чаем и укрыла пледом, но Гермиона не хотела облегчения, она неосознанно наказывала себя, желая познать всю глубину страданий, положенных грешникам, виновным в чужой смерти.       Скорбь пропитала ее насквозь, захватила организм, вызвав онемение мышц, слабость и головокружение, пустила корни в сердце, сковав его ледяными клешнями.       Гермиона лишилась сил, иначе бы крушила все вокруг, выплескивая злость, ведь, пока Дин гнил в земле, ей разрешено было дышать и жить дальше, не понеся никакого наказания.

***

      В подвале было все так же привычно душно, тускло и тесно, что странным образом успокаивало, будто Гермиона вернулась в свой тайный домик на дереве из детства.       — Где ты была? — обвинительный холодный тон и возмущенно-осуждающее выражение лица Малфоя выбили Гермиону из колеи, и ее состояние завявшего жухлого растения сменилось раздражением и агрессией.       Поднос задрожал в ее руках, сердце бешено забилось, к не успевшим высохнуть опухшим глазам вновь приливали слезы, ноздри раздраженно раздувались.       — Грейнджер? Что стряслось? Ты… ты сообщила им? — стараясь скрыть панику, опасливо спросил он, вытянувшись и, как обычно, вцепившись бледными пальцами в ржавые прутья камеры.       Она слабо покачала головой, оставаясь онемевшей и наполовину омертвевшей.       — Что с тобой? — выдохнул он, беспокойно всматриваясь в ее глаза, но она отвела взгляд. — Ты пропала… Где ты была? Ты плачешь? Объясни мне, что случилось, драккл тебя раздери!       — Ешь, — бесцветным голосом выдавила она, подтолкнув поднос под дверь в специальное узкое отверстие, и отвернулась, обняв себя руками.       — Грейнджер!       Боль сковала ее тело, слезы бесконтрольно покатились по щекам.       — Посмотри на меня, — его тон смягчился до заботливо-встревоженного, и это было выше ее сил.       — Ты не принесла мне ужин… не пришла ночевать. Такого еще не было, — говорил он озабоченно, и она ощущала такую концентрацию смешанных эмоций в его словах, что почти чувствовала их кожей: тревогу, загнанность, подозрение, любопытство и наконец облегчение. Все это навалилось на нее шквалом, и Гермиона задрожала, окончательно потеряв равновесие. Она опустилась на матрас, скорее, осела неподъемным грузом и заплакала.       — Грейнджер!       — Заткнись и ешь, — огрызнулась, утирая слезы тыльной стороной ладони, спрятала лицо, которое пекло от соленой влаги. Голова разламывалась от мучительной тяжести, словно набитая камнями.       — Грейнджер? — шепотом, крайне деликатно обратился к ней Малфой. — Что с тобой случилось? Я должен знать. Я… я хочу знать.       Она горько усмехнулась сквозь слезы, глотая всхлип. Это ли не друг, которого она заслужила? Враг, сидевший под стражей, под ее надзором. Он не раз видел ее в самом разбитом состоянии, знал о ее слабостях больше, чем любой член Ордена, больше ее близких друзей. Оттого Малфой становился еще более опасным для нее — она была слишком уязвима и безоружна перед ним. И почему он не использовал это против нее? Впрочем, все впереди — стоит ей оступиться, и он ударит в спину?       Темные мысли шипастым плющом обвили ее сознание, затягивая во мрак. Тишину нарушали лишь ее шмыганье, сдавленные всхлипы и звуки того, как тихо Малфой ел, постоянно настороженно косясь на нее исподлобья. Казалось, Гермиона ушла в себя и потеряла дорогу назад.

***

      Она с силой вцепилась в борта раковины, облокотившись на них, расфокусированно смотря прямо перед собой. В наполовину запотевшем зеркале расплывалась левая часть ее бледного опухшего лица. Достав ножницы из шкафчика под раковиной, Гермиона машинально осмотрела их, действуя будто под гипнозом, сжала губы и схватила крайнюю прядь своих отросших ниже лопаток волос. Срезала дрожащей рукой и зажмурилась, выдавливая слезы. Локон упал на пожелтевший фарфор близко к сливу. Второй последовал за ним с лязгающим звуком ножниц. Каждая срезанная прядь приносила ожидаемое облегчение.       — Грейнджер? — всплески за ее спиной затихли, и из-за шторки показалась голова Малфоя, вода стекала с его гладких пепельных волос, каплями собиралась на лице.       Она мазнула по нему отчаянным взглядом, отрицательно качнула головой, мол, «отстань», и крепче сжала ножницы непослушными онемевшими пальцами.       — Что ты затеяла, а? — не отставал он, выбираясь из ванны и заворачиваясь в полотенце.       Малфой оказался рядом слишком быстро, чтобы она успела среагировать, в затуманенных глазах жгло, и его образ расплывался, а горло саднило так, что трудно было вытолкнуть из себя хоть слово.       — Прекрати! — дернув ее за руку, он выбил из нее ножницы и, обхватив Гермиону за плечи, привлек к себе, вглядываясь в карие глаза, прикрывающиеся от невыносимого давления. — Что с тобой творится, Грейнджер? — легонько встряхнув ее, потребовал Малфой. — Скажи мне или я за себя не отвечаю.       Она упрямо затрясла головой. Его руки ощущались сильными и теплыми, нет, даже обжигающими, плавящими ее кожу.       — Не смей кромсать свои волосы! — горячо отчитывал ее Малфой, и Гермиона не могла понять, почему это так его волнует — какого лысого черта?       — Тебе-то что? — дрожащая и сжавшаяся, она подняла на него заплаканные глаза, шею и живот спазмировало.       — Не смей, — процедил он тихо, властно, горько и притянул ее к себе. Она безвольно прильнула к нему, повисая на нем, цепляясь как за спасительную соломинку. Прижалась щекой к его влажной груди, отогревая свое обледеневшее сердце, роняя слезы, глотая их вместе с всхлипами. Надежные, сильные руки обвили ее, не давая сползти и упасть ему под ноги.       — Дин… — губы, подрагивая, шевелились, но надломленный голос подводил. — …должна была понять… помешать ему… должна была быть рядом… — глотая слова, ныла Гермиона, хватаясь ослабевшими руками за плечи Малфоя.       — Дин Томас? — Малфой подтягивающим плавным движением прижал ее к себе, обняв и укрыв от мира словно плотным непроницаемым щитом.       — Нет… больше нет, — горечь и сухость во рту мешали говорить, приступы накатывающего плача стягивали горло удавкой.       — Он погиб?       Гермиона слабо покивала, обтираясь мокрой щекой о гладкий, приятный на ощупь малфоевский торс.       — Как?       — Я… я виновата.       — Брось, Грейнджер, ты не можешь быть виновата, — убежденность в его тоне согревала душу. — Что… Как это случилось?       Она не могла говорить об этом, не могла смириться.       Малфой обволакивал ее теплом, прижавшись подбородком к ее макушке.       — Что бы ни случилось… мне жаль, — убаюкивающий шепот над ее ухом.       — Ты даже не знал его, — вымученный всхлип.       — Как не знал… Знал. Он был охотником. Отличным, кстати.       Новый приступ плача нахлынул на нее с воспоминаниями, которые всколыхнул Малфой: Дин, оседлавший метлу, сиял, гордясь собой, бордовая с золотом квиддичная форма шла ему, как никому другому.       Малфой говорил о покойном так просто и непринужденно, будто тот был все еще жив, будто был ему хорошим приятелем. Гермиона отогнала от себя мысль о том, что предает память гриффиндорца и бойца сопротивления Дина Томаса, обнимаясь с самым образцовым слизеринцем и Пожирателем смерти Драко Малфоем. В его руках было так комфортно, что ее рассыпавшаяся в прах броня начинала по кусочкам собираться заново.       Мерлин знает, сколько они так простояли, переплетаясь руками, прильнув телами друг к другу, но с каждой минутой ей становилось все легче дышать, боль, утекая, постепенно отпускала и разжимала свои когти на сердце.       Гермиона, нуждавшаяся в том, чтобы выговориться, рассказала Малфою, что случилось с Дином, включая свою роковую роль, повинилась и ощутила некое освобождение. Кому еще она могла признаться в подобном? Только ему было в принципе все равно, только его осуждение не резануло бы ее по живому.       — Ты не виновата, — заключил он уверенным ровным тоном. — Прекрати винить себя, иначе твоя жизнь превратится в сущий кошмар, — кажется он знал, о чем говорил, — не иначе как испытал это на собственной шкуре.       — Но… — она подняла на него взгляд с благодарностью, слезы иссякли, подсохшее лицо стянуло.       — Нет, Грейнджер, забудь об этом, — Малфой смотрел на нее без отвращения и пренебрежения, которые убили бы ее, не упивался ее слабостью, не спекулировал на расклеившемся состоянии, он просто развернул и подтолкнул ее к раковине, включив воду. Будто это было в порядке вещей для него — заботиться о «паршивой грязнокровке» из вражеского лагеря. Бережно собрав ее волосы, Малфой придерживал их, позволяя Гермионе умыться, чувствуя себя в безопасности. Подал ей полотенце и, подождав, когда она вытрет припухшее лицо, пригладил ей волосы, зачесав их пальцами назад так нежно и бережно, что ее сердце дрогнуло. Неловкость, вставшая между ними преградой, заставляла поджать губы и потупить взгляд в пол, ища там спасения от назревшего волнующего ее вопроса: «Что бы это значило?».       Подушечки его пальцев невесомо задержались на ее виске, который стянуло покалывающими мурашками. Она, чуть дыша, медленно подняла на Малфоя взгляд, сердце замерло от того, как чувственно он на нее смотрел, — от силы этого взгляда спазмировало живот.       Она невольно приоткрыла рот, и его взгляд опустился на ее припухшие покрасневшие губы, его палец скользнул по ее лицу, чуть оттянул нижнюю губу. Что он творил с ней? Воздуха не хватало, дыхание участилось, став прерывистым, пульс подскочил. Расстояние между ними стремительно сокращалось, пока его губы не накрыли ее в естественном порыве, осторожно пробуя на вкус, неспешно исследуя, отчего ее глаза томно прикрылись. Она, подхваченная его рукой сзади, постепенно расслабилась и, прижатая к его торсу, явственно ощутила его горячность и упругость мышц. Ее губы непроизвольно раскрылись ему навстречу, его язык свободно скользнул в ее рот, мешая думать. Их языки переплелись в естественном танце, и Гермиона уже ничего не контролировала, плывя по течению захвативших ее мощных ощущений. Ноги будто оторвались от пола вопреки силе гравитации, тело стало невесомым, ватным, податливым. Руки сами обвили его шею, нащупали крепкое плечо, пока его ладони ласкающе блуждали по ее спине, рассыпая разряды тока по коже, чему тонкая ткань футболки не была преградой. Что-то внутри мурчало и вибрировало, распространяя дрожь по всему телу, — что-то голодное и ненасытное, заточенное там и отчаянно ищущее выхода.       В голове помутилось, будто в кровь впрыснули дурманящее зелье, его язык плавно и умело двигался, доводя ее до умопомрачения, и ей некогда было думать о том, что у нее практически нет опыта в поцелуях — искренний порыв заменял его.       Малфой мягко прикусил ее нижнюю губу и чувственно оттянул, отчего волна желания прошлась по всему ее телу и ударила в низ живота, между ног екнуло, и мышцы сократились. Тихое мычание напрягло горло, и звонкий полустон потонул в очередном глубоком поцелуе. Мерлин, как сладко и невообразимо приятно было прижиматься к его обнаженному разгоряченному телу, от этого ощущения плавился мозг, и мысли растекались и испарялись прежде, чем Гермиона могла бы ухватиться хоть за одну из них.       Он простонал ее имя или ей показалось? Забывшись, Гермиона почти растаяла под его ласковым и в то же время сильным напором. Так себя она ощущала впервые — мягким сливочным маслом, равномерно размазанным по поджаристому тосту — на предназначенном ей месте.       Она инстинктивно прильнула к нему плотнее и чуть не вскрикнула от ощущения твердости в области паха — продолговатый ствол упирался ей в живот, заставив в панике распахнуть глаза и оторвать опухшие губы от губ Малфоя. Испытав неловкость, Гермиона попыталась отстраниться, но он крепко держал ее в объятиях.       — Ох… — краска моментально залила ее лицо. Беспомощно моргнув, Гермиона опустила голову, пряча взгляд, и осознала, что с Малфоя слетело полотенце, лежащее теперь в его ногах, и смотрит она прямо на его затвердевший возбужденный член — пугающе мощный (хотя откуда ей знать, если раньше ни одного не видела), а тот будто смотрит на нее в ответ и тянется к ней.       Невольно пискнув, Гермиона отстранилась и, выбравшись из сплетения рук, отвернулась и порывисто вдохнула-выдохнула.       — Извини, уф… я не… уф… — забормотала зачем-то и поспешно отошла к двери, пытаясь отдышаться.       — Так ты все еще… — Малфой не закончил мысль, позволив ей утонуть в колючем смущении и неловкости.       Пока она пыталась справиться со смятением, он одевался, и каждый звук, каждый его вздох отдавались дрожью внутри нее, где-то в напряженном паху.       Что я наделала, Боже?       Все разом навалилось на нее: скорбь, боль, утешение, возбуждение, влечение — и затянуло в безумный калейдоскоп. Все это было слишком для нее… Особенно, его неожиданная нежность и ее собственная постыдная податливость.       Она хотела его, определенно хотела, но, Господи, это же было немыслимо. Дико. Невозможно. И как же не вовремя. Как же не вовремя, черт возьми.       Война. Плен. Враг. И боль, которую он мог забрать у нее, заменив поцелуями, — все это выбивало ее из колеи. А опаснее всего было то, что ей до дрожи хотелось ответить ему взаимностью. Утонуть в нем, в чувствах, которые он рождал в ней, и больше никогда не возвращаться в реальный мир.

***

      Она решила — это был единственный выход.       Больше они не говорили. Гермиона молча провела Малфоя обратно в камеру, держась отстраненно, и вышла вон из подвала, чтобы немедленно осуществить свой спонтанный план.       Когда она вернулась, он, прислонившись к стене, сидел на матрасе, вытянув одну ногу и согнув вторую, закинув руку за голову, и неотрывно следил за ней с настороженным видом.       Гермиона, дрожа изнутри, подошла к камере и отперла дверь, ничего не говоря, оставила ее приоткрытой, вернулась на свое место и села, наблюдая за тем, как Малфой непонимающе хмурится, вскидывая брови. Она не ответила на его немой вопрос, поспешно улеглась на матрас и, плотно укрывшись одеялом, отвернулась к стене.       — И что это значит? — звучало как претензия.       Он не сдвинулся с места, вопреки ее ожиданиям.       — Уходи, — тихо, холодно.       — Не понял, Грейнджер, — недоумевающе-надменно протянул он вместо того, чтобы бежать отсюда со всех ног. — Что я сделал не так? Ты сама…       — Уходи, Малфой. Входная дверь не заперта, — сухо объяснила она, борясь с колотящимся сердцем.       — Стой, что ты сказала? — кажется, он не понял ее намерения или не хотел понимать? — Что значит «уходи»?       — Не глупи, — она начинала тревожиться и раздражаться из-за того, что он нарушал ее элементарный план.       Что тут сложного — выйти в открытую дверь?       — Сейчас ты сбежишь, а я ничего не замечу, ясно? — преодолевая волнение, отдающее дрожью в голосе, отчеканила Гермиона, нервно сжав в кулаке одеяло. — Если останешься, завтра… Ты должен бежать.       — Но как… Грейнджер, ты в своем уме? — он поднялся на ноги, тихие шаги направились в ее сторону, и она сжалась от ужаса — если ей придется объясняться с ним и вновь смотреть в его проницательные глаза, она не выдержит. — Ты это серьезно? А как же ты? — Малфой стоял над ней, совсем близко, ожидая от нее чего-то большего?       — Уходи, Малфой, — отрезала она жестким тоном, замерев, подавляя бурю внутри. — Другого шанса не будет.       Он стоял над ее душой, нависал, давил морально своим мучительным молчанием-раздумьем. Какого черта лысого?       — Хочешь, чтобы я ушел? — голос серьезный, размеренный, будто Малфой взвешивал все «за» и «против».       Она сглотнула, проталкивая ком в горле, кашлянула, борясь с мандражом, и сдавленно-тихо повторила:       — Уходи.       Минута мучительного ожидания, и наконец он направился к лестнице, в звенящей тишине шаги эхом разносились по подвалу, отскакивая от каменных стен, удаляясь, затихая наверху. Дверь скрипнула и, тихо хлопнув, закрылась.       Гермиона с трудом выдохнула, и жалобный стон вырвался из ее горла, шквал сдерживаемой боли, страха из-за того, что он останется и из-за того, что покинет ее, тревоги за его судьбу затопили ее с головой, прорвавшись новым потоком слез.       Это конец.       Гермиона испытывала столько всего сразу, что не смогла бы отделить одно чувство от другого — они разрывали ее и душили, швыряли из стороны в сторону, как во время урагана и захлестывали волнами.       Она должна была испытывать удовлетворение от того, что в эту самую минуту Малфой согласно ее плану покидал лагерь через входную дверь, которую она только что отперла для него, но вместо этого ощущала утрату — зияющую пустоту внутри. Ей следовало подумать о том, что будет завтра, как она обставит его побег и какой легенды будет придерживаться — нужно было обдумать линию поведения с руководством, друзьями и соратниками. Она знала, что ей предстоит допрос Грюма, который очевидно будет в бешенстве. Голова пухла от всех этих мыслей, но бурлящие эмоции перебивали их, заставляя оплакивать вовсе не свое рискованное положение, а уходящего Малфоя, уносившего с собой в ночь что-то важное, трепетное, живое, зародившееся между ними и успевшее пустить корни в ее сердце.       Это пугало, заставляло мучительно выть в подушку и жалеть себя.       Она потеряла нечто, чему даже не знала названия, нечто, чего у нее никогда не было ранее, но могло появиться, — это нечто отражалось обещанием в немыслимо нежном, искреннем малфоевском взгляде, который, видимо, примерещился ей в бредовом сне. Больше ей не суждено было его увидеть. Ни почувствовать, ни понять природу этого явления…       Скрип заставил ее насторожиться и испуганно задержать дыхание. Неужели сорвалось?       Однако шаги спускавшегося в подвал человека были размеренными, легкими, тихими. Знакомыми. Не может быть…       Она порывисто повернула голову и встретилась с его решительным взглядом. Обомлела.       — Там холодно, — как ни в чем не бывало бросил ей Малфой, будто это все объясняло, подошел к ней и опустился рядом на корточки. — Подвинься.       — Что? Но… Почему?.. — брови сошлись на переносице, наверняка недоумение четко отразилось на ее лице, и выглядела она глупо, совершенно обезоруженная его непринужденностью. — Там закрыто? Я не по…       — Грейнджер, — перебил ее он, закатив глаза, будто ставил точку в бесполезном разговоре, которым она мешала ему спать, и присел на край матраса. Приподнял одеяло и, забравшись под него, вытянулся рядом, почти касаясь ее.       — Но, Малфой… — Гермиона напряглась, чувствуя, как деревенеет от смущения и растерянности, лежа рядом с ним, и покосилась на него вопросительно. — Почему ты не ушел?       — Не думаю, что хоть где-то для меня есть место лучше, чем здесь… — бесхитростно ответил он, поворачиваясь лицом к ней. — С тобой, Грейнджер.       Это было больше, чем признание. Больше свидетельствовало о чувствах, нежели любые слова, что говорили ей до Малфоя, правда сам он очевидно не осознавал этого.       Но почему ты в моей постели, черт возьми? Я в шоке!       Она хотела прокричать это вслух, но что-то остановило ее. Ей не нужно было знать причину, слышать его ответ, это было бы чересчур. Казалось, что и так все понятно?       Их лица были так близко, что глаза защипало. Она смущенно взглянула на него, закусив губу, он ухмыльнулся ей в ответ.       — Тебе нужно поспать, — прозвучало заботливо и обыденно — крайне сюрреалистично — будто они засыпали вместе, будучи парой, каждый день, и он и впрямь пекся о ее душевном здоровье и благополучии.       Застеснявшись, она снова повернулась на левый бок, спиной к Малфою, не зная, что сказать и как себя вести. Деликатно, будто боясь спугнуть, он обнял ее, обвив талию, и расслабил руку, отпуская напряжение, — приятная тяжесть опустилась на нее, ощущаясь как нечто естественное и необходимое. Сзади прижалось горячее мужское тело, согревая и будоража кровь. Вскоре зажатость и смятение ушли, мышцы медленно расслабились, веки отяжелели, поскольку Малфой не двигался и не позволял себе лишнего. В какой-то момент она отпустила себя и провалилась в тепло и комфорт, которых раньше никогда не испытывала, — это было потрясающее, новое для нее чувство. И сон утянул ее в свой омут незаметно и мягко.

───── ⋉ 135 ⋊ ─────

      Стена огня перекрыла ей дорогу, обдавая жаром, живые языки адского пламени, потрескивая и завывая, тянулись к ней, пытаясь зацепить и поглотить. Она отпрянула, бросившись бежать в другую сторону, но коварный огонь преследовал ее по пятам голодным хищником, нагоняя и отрезая путь к спасению.       Кто-то играл с ней, как кошка с мышкой.       — Гермиона! — бежавшая впереди нее запыхавшаяся Джинни направила заряд искрящейся магии в огненную стену, что была выше ее самой, и та злобно зашипела, на миг разделилась, являя им узкий проход. — Сюда!       Вспышка заклинания просвистела у виска, и Гермиона кинулась в проход вслед за Джинни, надеясь, что вместе они смогут отыскать правильное направление во всепоглощающем хаосе. Огненная стена сошлась за ее спиной, вытянулась тараном, превращаясь в лаву, и приливной волной накатила сзади, обжигая пятки.       Вскрикнув, Гермиона ускорилась, задыхаясь и чувствуя покалывание в боку. Очередная зловещая вспышка заклинания просвистела рядом, и Джинни, летевшая впереди, с воплем повалилась на землю, между деревьями. С трудом затормозив, Гермиона споткнулась об нее и практически опрокинулась, придавив напарницу сверху. Воздух выбило из легких, боль пронзила грудь, руки стерлись об землю до крови, колени были отбиты. Под ней жалобно замычала Джинни, и Гермиона сползла с нее, морщась от боли.       Искаженное страданием лицо подруги вынудило действовать порывисто: схватив ее за руку, свободную от волшебной палочки, Гермиона попыталась аппарировать, но ничего не произошло. Древко вылетело из ее хватки, вырванное насильно с помощью магии. Гермиона отчаянно вскричала, завертела головой в поисках угрозы, но огонь, наступавший со всех сторон, мешал обзору. Трещал, подкатывал пламенной волной, однако не поглощал, будто ожидая команды.       В панике Гермиона схватила было палочку Джинни, которая безуспешно пыталась встать, но и та исчезла.       — Нам нужно двигаться, — понимание безвыходности ситуации привело ее в отчаяние, — добраться до точки…       — Не могу, — Джинни будто прибило к земле, лишь голова осталась подвижной. Слезы брызнули из ее глаз, в которых отразилось фатальное осознание. — Беги!       — Я не оставлю тебя, — замотала головой Гермиона, уже не чувствуя жара, из-за которого тело покрылось потом, не ощущая усталости, заставившей мышцы гудеть.       Джинни жалобно заныла, сжав зубы, словно что-то разъедало ее изнутри, замерла, а потом вдруг истерически завизжала.       Нечто мощное разрядом ударило в спину, Гермиону резко затрясло, глаза округлились от пронзившего ее страха, и, обмякнув, она повалилась набок, приложившись виском об землю.       В слипавшихся глазах плясали отблески пламени, смертоносный жар обгладывал ступни. Последнее, что увидела Гермиона, прежде чем потерять сознание, — как изумрудно-зеленая вспышка поразила Джинни прямо в грудь, и та затихла — навечно. Гарри никогда не простит ей этой вылазки.