(Т|П)лен

Он проникает в мои мысли.

Вызывает вопросы, на которые хочется найти ответы. Опасно.

Я попадаюсь на этот крючок с завидной частотой.

Нет ничего желаннее, чем объяснить необъяснимое и докопаться до истины.

Я не должна поддаваться соблазну.

Холодный разум, как учил Грюм, холодный разум.

      Политика Ордена больше не внушала доверия. Авторитет пошатнулся.       Организация была создана для борьбы с Волан-де-Мортом во времена Первой магической войны и состояла из добровольцев. Падение Лорда после покушения на Гарри Поттера привело к логичному расформированию Ордена Феникса. Однако ничто не было забыто.       Вторая магическая война вновь собрала выживших под предводительством Дамблдора, и новобранцы пополнили ряды сопротивления. Но Альбус был убит рукой Снейпа по их тайному сговору, и Орден остался обезглавленным. Дамблдор не назначил приемника.       Грюм стал лидером сопротивления по негласному решению: ни у кого не возникло мысли оспаривать кандидатуру бывшего аврора. Из ныне живущих он справедливо считался наиболее опытным и сведущим в военном деле, однозначно достойнейшим волшебником.       Он отдавал резкие короткие приказы, и подчиненным надлежало выполнять их беспрекословно. Военное время требовало жесткости, и Аластор Грюм был ее олицетворением.       Первоначально было заведено проводить собрания раз в неделю, вынося насущные вопросы на голосование. Для решения срочных задач проводились экстренные собрания. Однако все чаще Грюм оспаривал результаты голосования, напирая на необходимость мыслить стратегически и на перспективу. В итоге он единолично принимал решения, поддержанный Люпином и Бруствером. Таким образом демократия сошла на нет.       Гермиона многократно оспаривала отдельные команды их лидера, направленные на разведку и поиск подступов к Волан-де-Морту. Она понимала, что его смерть прекратит войну. Но когда это случится? Сколько волшебников погибнет до этого?       Она уговаривала командование выделить группу орденовцев для спасения маглов, да хотя бы маглорожденных, но от нее отмахивались. Гермиона намеревалась сама возглавить отряд и совместными усилиями разрабатывать операции. Грюм пренебрежительно называл ее «девочкой» и смотрел на нее сверху вниз как на несмышленого ребенка. Кингсли и Римус были на его стороне.       Гермиона сдалась, но лишь внешне. Внутри она кипела от негодования.       Если бы Макгонагалл была жива, то поддержала бы свою лучшую ученицу. Но память о Минерве осталась лишь в сердце — на траур не было времени.       У каждого была своя задача. Люпин контролировал работу штаба и заботился об орденовцах. Бруствер отвечал за связи с иностранными союзниками, часто отправляясь в командировки. Финансы — поиск спонсоров — тоже были на нем.       А задачей рядового бойца было помалкивать и выполнять приказы.       Война не терпит своеволия и индивидуальности. Она стирает личность, превращая человека в боевую единицу. Единицей больше, единицей меньше — человеческая жизнь не имеет значения.       Только цель в приоритете. Только победа.

───── ⋉ 4 ⋊ ─────

      — Отдай!       — Она моя. Я обезоружил его.       Рональд вращал волшебную палочку из боярышника, ловко перебирая пальцами, и у Гермионы начинала кружиться голова.       — Он под моей ответственностью. Так что и палочка…       — Не-а, это мой трофей, — Рональд перекинул древко в другую руку и прокрутил его так же виртуозно, будто специально учился этому.       — Люпин сказал, что…       — Плевать мне, что он сказал. Она моя!       Гермиона упрямо вцепилась в его запястье и потянула на себя. Они завозились на диване, переругиваясь и возмущенно пыхтя, пока Гарри не выдернул палочку из их сплетенных рук.       — Эй! — одновременно крикнули Рон и Гермиона, нахмурив брови. Она сдула прядь волос с лица и вскочила на ноги.       Рональд лишь усмехнулся, думая, что друг на его стороне.       — Гарри, ты ведь отдашь ее мне? — утвердительно сказала она и протянула раскрытую ладонь.       — Пусть побудет у меня, чтобы вы не поубивали друг друга, — Гарри решительно завел руку за спину, пряча от них малфоевское древко, и отступил назад.       — А вот и нет! — подбежавшая сзади Джинни выхватила у него многострадальную палочку и с победным кличем понеслась к выходу.       Гарри сорвался с места, догоняя ее. Рональд перепрыгнул через спинку дивана и ринулся за ними с гортанным смехом.       — Какие же вы все еще дети, — вздохнула Гермиона, без сил приваливаясь к мягкой спинке и подгибая под себя ноги.       Она поймала на себе пару любопытных взглядов из угла, где Луна с Невиллом, сидя за столом, безуспешно пытались смастерить самодельный порт-ключ, и сникла.       Все здесь напоминало о войне и было пропитано горечью. Ни минуты передышки.

***

      Симус шел на поправку, однако полное восстановление требовало времени. Промедли они хоть день, и разрушение клеток в его организме стало бы необратимым.       Проблема заключалась в том, что среди орденовцев не было профессионального целителя, и некоторые жизни они не смогли бы спасти при всем желании, даже если бы хватало нужных лекарств и снадобий. А они постоянно были в дефиците.       Гермиона время от времени варила целебные зелья и помогала Падме в лазарете, состоявшем всего из трех койко-мест. Люпин с остальными уговаривали ее засесть за справочники и стать их колдомедиком, но она сопротивлялась.       Желание бороться и встречаться с опасностью лицом к лицу гнало ее из штаба на вылазки, где жизнь могла оборваться в любой момент.       Если бы Гермиона честно призналась себе, то причина была бы иной: ей невыносимо было оставаться в четырех стенах наедине со стонущими пациентами. Она бы не выдержала, если бы друзья и соратники умирали у нее на руках, и вина за это была бы на ее совести. Лучше самой погибнуть за них, чем беспомощно смотреть, как душа покидает истерзанное тело дорогого ей человека.

───── ⋉ 5 ⋊ ─────

      Смеркалось. Гермиона сидела в высокой траве, кутаясь в шерстяную темную мантию, покрытую дезиллюминационными чарами, но ветер все равно пронизывал ее худощавое тело насквозь. Она и так никогда не была упитанной, но за последние месяцы заметно похудела, потеряв округлые формы. Однако переживать об этом не было времени — стоило заботиться лишь о том, чем бы поживиться завтра, поскольку провиант становился все более дешевым и некачественным, а от Кингсли, отвечающего за обеспечение лагеря, в последние дни не было вестей. Либо от них, рядовых единиц, просто-напросто скрывали правду. Гермиона подозревала, что дела обстоят хуже, чем им сообщали.       Она пихнула в бок Дина, застывшего на месте и, кажется, задремавшего на посту. Он что-то буркнул и причмокнул, разлепляя глаза.       — Не спи, замерзнешь, — прошептала она, и с ее губ сорвался приглушенный смешок.       — Да не сплю я, — огрызнулся Дин, — Сколько?       Гермиона обернулась на высокий лысеющий лес, шумевший за спиной, осенний ветер свистел в ушах, ероша ее распущенные волосы, поэтому она натянула капюшон поплотнее и заправила пышные пряди внутрь.       — Полмили до цели.       — Так далеко мы еще не заходили.       — Да, поэтому будь осторожен, — предупредила его Гермиона, — ради Мерлина, я знаю тебя…       Не успела она договорить, как Дин прополз на шаг вперед, укрываясь в жухлой траве.       — Эй, стой! — она невольно повысила голос и тут же сморщила лицо, застыв от плохого предчувствия, и губы сжались в тонкую линию.       Дин поспешно уползал, шевеля конечностями на манер крокодила, как учили разведчиков, пока не остановился в десяти футах от Гермионы, чье сердце сжалось от волнения.       Расслышав приглушенные отчаянные ругательства, она поспешила на помощь, ощущая себя змеей, скользящей по земле шершавым брюхом.       — Что случилось?       Они сравнялись. Дин взглянул на нее обреченным взглядом и повел подбородком влево. Гермиона посмотрела туда, напрягая зрение, и ее дыхание оборвалось: его пальцы, вытянутые и прижатые к земле, слабо светились на кончиках. Словно мерцающий переливчатый туман из мельчайших частиц поглощал плоть. Пальцы начинали чернеть, бесследно растворяясь.       — О боже, нет! — выдохнула она, зажмурив глаза, лицо перекосило от ужаса, в груди сдавило.       — Ты знаешь, что делать, — сипло выдавил он, прикрывая веки.       — Но… я не смогу.       Слезы выступили на глаза. Челюсти сжались до боли — она осознавала, что ей придется это сделать.       — Ты должна, Гермиона, — гримаса мученика сковала лицо Дина, голос срывался и хрипел. — Помнишь, что было с Фредом? От него осталась горсть пепла. Все знают, что Молли держит мешочек с его прахом под подушкой и никого не подпускает…       — Боже, помоги, — она сжала в руке волшебную палочку, сморгнула набежавшие слезы и приготовилась. Хотелось броситься за подмогой, чтобы кто-то другой решал судьбу Дина, но каждая секунда была на счету.       «Мины», как называли их в Ордене, были заложены вокруг главного объекта слежения в самых неожиданных местах без какой-либо системы, которую можно вычислить. Их невозможно было обнаружить, пока не наступить непосредственно на точку активации. Как только жертва попадала в капкан, она уже не могла выбраться. Темная магия начинала стремительно пожирать плоть, сжигая ее живьем до золы, при этом человек почти ничего не чувствовал, иногда даже не успевал опомниться — стоило ему шелохнуться, повторно наступить на «мину», как она условно взрывалась, уничтожая любое живое существо мгновенно, и остаточные частицы оседали на землю в виде пепла.       Стоило Дину пошевелить рукой, как он бы погряз в магической ловушке целиком и расщепился на атомы.       — Нет-нет-нет! — причитала Гермиона, глотая ртом воздух и шумно выдыхая через нос, дабы хоть малость успокоиться. Сердце бешено стучало.       Дин застыл ничком, сильно зажмурив глаза и закусив в отчаянии собственный кулак.       — Давай! — глухо велел он, пока его пальцы исчезали на глазах, поглощенные ненасытной темной магией.       Ее передернуло, рука, сжавшая древко из виноградной лозы, дрожала, но Гермиона собралась и сделала то, что от нее требовалось, совершая четкие и быстрые движения. Села на спину Дина, оказав умеренное давление, и прижала его предплечье к земле толстой подошвой грубого кожаного ботинка на шнуровке.       — Не двигайся.       Концентрация растеклась по телу клейкой субстанцией, останавливая дрожь и напрягая каждую мышцу. Внимание максимально сосредоточилось, как только Гермиона взяла себя в руки.       Она наколдовала «Силенцио» и следом навела кончик волшебной палочки на явно онемевшее от натуги запястье Дина. Прошептала заклинание с упавшим сердцем и сморгнула слезы, застилающие глаза. Тело под ней дернулось, приглушенное мычание бередило душу, но Гермиона должна была отбросить эмоции и стать как кремень.       Вид окровавленного обрубка, оставшегося от руки Дина, вызывал тошноту. Гермиона отняла его ладонь полностью, и теперь срез истекал кровью.       Она помогла ему отползти подальше от «мины», все еще опасной для жизни. Он сложился пополам, раскачиваясь и мыча от пронзительной боли. На земле остался кровавый след.       Сорвав с плеча бисерную сумочку, много раз выручавшую ее в беде, Гермиона достала оттуда бадьян и плеснула на открытую рану. Если бы Дин мог кричать, то его вопль был бы слышен на много миль вокруг. Лежа на боку, он лишь зажевывал здоровый левый кулак, прокусив кожу до крови. Из его горла доносилось бульканье и хрип.       Она боялась, что он умрет от болевого шока. Перекрыв поток крови заклеивающим заклинанием, Гермиона возблагодарила Мерлина за то, что в свое время прошла краткий курс оказания первой помощи пострадавшим у Помфри, пока та еще была жива.       Спустя минуту Гермиона, пыхтя и чуть ли не рыча от прилагаемых усилий, уже тащила Дина прочь, пригнувшись к земле, взвалив его на свое плечо с правой стороны. Доковыляв с трудом до границы антиаппарационного барьера, они перенеслись в лагерь, в то время как раненый практически потерял сознание, безвольно повиснув на ней.       Единственным плюсом этой злосчастной вылазки стала невидимая метка, которую могли распознать лишь сопротивленцы. Теперь они будут в курсе местонахождения еще одной смертельной ловушки, расставленной Пожирателями.

***

      Передав бесчувственного Дина Падме, Гермиона бросилась в уборную. Ее тошнило так, что, казалось, желудок вылезет наружу, а за ним и кишечник. Живот скрутило, боль от спазмов стягивала, ноги сводило от напряжения. Умывшись, она как можно быстрее написала отчет о вылазке и сдала его Римусу, бросив отговорку Гарри и Рону, что с ней все в порядке, хотя по ее пылающему и измученному лицу они ясно считали обратное. Однако не стали настаивать.       Желая скрыться от всех, Гермиона спустилась в подвал, остановившись в конце, где не было камер, а хранился хлам, найденный в заброшенном доме и оставленный на всякий случай.       Она зажала рот ладонью, грудная клетка сотряслась от рвущихся наружу рыданий. И Гермиона позволила себе заплакать в голос, благо на дверь заблаговременно были наложены заглушающие чары. Полутемень в помещении с низким потолком позволяла отпустить себя и наконец выплеснуть весь спектр разрывающих изнутри эмоций, что копились месяцами.       Дин стал последней каплей. Осев на колени, Гермиона обняла себя руками и рыдала навзрыд, забыв, что находится здесь не одна.       Что-то мягкое и теплое ткнулось в бок, замурчало.       Живоглот незаметно пробрался за ней в подвал. Мерлин, бедное животное — иногда ей некогда было его накормить, и он оставался на попечении тех, кто на тот момент пребывал в убежище. Временами кот сбегал и пропадал по несколько дней, но всегда возвращался.       — Глотик, ты тут, — всхлипнула она, испытав прилив благодарности.       Он забрался к ней на колени и, свернувшись клубком, прильнул к дрожащему животу, согревая и успокаивая. Гермиона машинально почесала его шею и обняла, поглаживая вдоль спины. Спустя минуту он затарахтел, вибрируя и перебирая лапами так, будто массажировал ее ногу.       Она улыбнулась сквозь слезы и прижала кота к себе.       Влага высохла, оставив соленые дорожки, нос опух и наверняка покраснел, как и глаза, а лицо очевидно выглядело ужасающе.       Шорох с другой стороны подвала привел ее в чувство.       Черт, Малфой!       Он все слышал. Какой позор!       Она сжала зубы, растянув губы до дискомфорта, и поморщилась от скверного чувства вторжения нежеланного свидетеля в свое личное пространство.       — Грейнджер?       — Чего тебе? — проворчала неохотно.       — Что стряслось? — его голос был тихим и выдержанным. Но вряд ли его можно было бы назвать участливым.       — Не твое дело.       — Кто-то… умер?       Она закрыла лицо руками и сгорбилась, мечтая избавиться от обузы в виде Малфоя. Провалился бы он пропадом. Зачем только его поймали?       — Нет, — глухо отрезала она.       — А что тогда?       — Ничего.       — Грейнджер, я должен знать, — настойчиво требовал он, будто имел на это право. — Если на вас напали…       — Тебе-то что с того? — воскликнула она, и прилив злости обжег лицо, щеки запекло.       Гермиона решительно встала и двинулась к Малфою, запертому в самой дальней из трех камер.       — Ты! — гневно ткнула она в его сторону пальцем, выйдя в его поле зрения. — Сейчас в самом завидном положении, если хочешь знать, — прозвучало резким обвинением. — Тебя кормят и защищают. Тебе не нужно рисковать жизнью. Эта чертова клетка — самое безопасное место для волшебника в нашей стране!       Он невесело хмыкнул, сложив руки на груди и встав в полный рост у решетки. Теперь даже на расстоянии было видно, что он выше ее как минимум на голову. Это морально давило.       — Всю жизнь мечтал здесь оказаться, — выплюнул он, въедаясь в ее зрачки. — Премного благодарен за радушный прием.       — Хочешь сказать, у вас прием лучше?       Она уперла руки в бока и выпрямилась, расставив ноги на ширине плеч для устойчивости, натянулась как тетива и уставилась на него подавляющим взглядом, задрав подбородок.       Воздух между ними трещал от напряжения. Малфой стоял на расстоянии вытянутой руки, но, казалось, что нависал сверху. И почему его поза была настолько расслабленной, а голос лениво-тягучим. Нужно было связать засранца и бросить его в сундук.       — Лучше тебе не знать, как у нас принимают «гостей», — протянул он небрежно, — особенно, таких, как ты.       — Я не боюсь.       — Потому что не знаешь, — проговорил он по слогам, будто хотел вбить эту информацию ей в голову. — Тебе повезло.       — Повезло? — возмущенно воскликнула она, всплеснув руками, и закатала рукав джемпера, оголив давно зажившие шрамы, что складывались в ненавистный ярлык.       «Грязнокровка».       Надпись заклеймила внутреннюю сторону ее предплечья навсегда — от этого проклятого клейма невозможно было избавиться.       — Это лишь цветочки.       — Ах, цветочки? — в голосе проскользнули истеричные нотки, горькая обида вскипела и поднялась к горлу очередным приступом тошноты. — Не ты корчился под пытками своей безумной тетки!       — Она лишь играла с тобой как кошка с мышкой, — скучающе возразил он. — Разминалась, так сказать.       Гермиона чуть не задохнулась от возмущения.       — Лучше отделаться Круциатусом и унизительной меткой, чем быть изнасилованной и расчлененной толпой обезумевших от бесконтрольной власти Пожирателей, — Малфой вдруг сделался пугающе серьезным — его умение резко сменять настроение и интонацию поражало. — Как ты думаешь?       Приоткрыв рот от ошеломления, она так и замерла, расширив глаза.       С минуту они сверлили друг друга красноречивыми взглядами.       — Ты… тоже? — в горле пересохло, и она с трудом сглотнула.       Его благородное лицо исказилось от отвращения, он с брезгливым выражением отрицательно качнул головой.       — Негоже Малфою мараться об грязь, так? — мрачно спросила она, и в груди болезненно закололо.       — Ты больная? — искренне возмутился он. — Мы говорим о… Я бы не… Думаешь, я способен?..       — Не знаю, — так же откровенно призналась Гермиона и, отведя взгляд, заметила рыжий всполох под ногами.       Живоглот пробрался в камеру к Малфою между прутьев и принялся обнюхивать его обувь и брюки, заинтересованно подергивая пышным хвостом.       — Глотик, нет! — испуганно пискнула она, дернувшись вперед, и перевела взгляд на Малфоя, смотрящего на неожиданного посетителя, настойчиво трущегося об его ноги.       — Твой комок шерсти в отличии от тебя находит меня вполне пригодным, — он нагнулся и к ее изумлению поднял кота на руки и прижал к груди, поддерживая снизу.       — Малфой! — встревоженно обратилась к нему Гермиона.       Что она могла сказать? Что он мог сделать Живоглоту?       — Значит, ты у нас мистер Глот?       Малфой как ни в чем не бывало унес кота с собой и уселся на матрас. Его голос смягчился, будто он обращался к ребенку.       — Он не любит чужих, — неуверенно озвучила Гермиона ту истину, что раньше не вызывала у нее сомнений.       — Прислушайся к нему, — хмыкнул Малфой, не оборачиваясь к ней, с удовольствием поглаживая Живоглота и почесывая его пушистое пузо. — Животные прекрасно чувствуют людей. Был у меня кот, еще до Хогвартса. Звали Тулуз. Так вот… в общем, он шугался отца, и не зря… Однажды кто-то прищемил его дверью, и у него отказали задние лапы.       Гермиона ахнула от сочувствия и прикрыла рот рукой. Она не заметила, как начала расслабляться, проникаясь созерцанием того, как Малфой гладит ее питомца, а тот с готовностью позволяет к себе прикасаться и наслаждается процессом.       — Отец сказал, это эльфы, но я знаю, это был он, — голос стал ниже и гуще. — Тулуз мучился месяц, волоча за собой задние лапы, стер их до крови, а потом…       Его лицо помрачнело. Руки опустились.       Живоглот мурлыкнул, тычась мордой под его ладонь, требуя ласки.       Гермиона боялась сказать лишнее слово и нарушить этот странный момент неожиданного откровения.       Она поймала себя на мысли о том, что участвует в каком-то сюрреалистическом спектакле, и мурашки прошлись вдоль ее позвоночника. Странное чувство щипало глаза.       Она бы никогда не подумала, что подобный разговор может состояться между ней и Малфоем. Бездушным мерзавцем, чьей целью существования долгие годы было отравлять ей и ее друзьям жизнь.       — Он пропал.       Последнюю фразу она еле расслышала.       — Мама сказала, Тулуз умер, но я уверен, — Малфой осекся, голос дрогнул, — знаю, это он усыпил его. Если не отдал приказ домовику.       — Мне жаль, — и она не лгала.       — После этого мне больше не позволяли заводить животных. Да я и сам не хотел.       Она буквально ощущала горечь, которой сочилась его тихая речь, как свою собственную. Гермиона не могла даже представить себе, что Малфой откроется ей с такой стороны. Это вызывало когнитивный диссонанс.       Какое-то теплое и щемящее чувство переполнило ее, распирая грудную клетку.       — Почему ты не выдал нас?       Она выбрала как можно более деликатный тон, но получилось все-таки неуместно и невпопад — так резко переводить тему.       — Ммм?..       — Ты знаешь, о чем я.       С другой стороны, они вспомнили пытки Беллатрисы, и завершить эту тему было вполне логично.       Благодаря тому, что Малфой «не узнал» их, когда егеря схватили трио и приволокли в мэнор, им удалось вырваться из плена и сбежать. Но по негласному соглашению друзья не вспоминали об этом, и Гермиону до сих пор мучила загадка: в чем причина?       — Я сдавал вас каждый раз, — почти с гордостью ответил он, — но… в тот раз это перестало быть просто игрой.       Ее губы задрожали, и она поджала их, закусывая нижнюю.       Он выбивал ее из колеи и заставлял неотрывно смотреть на себя.       Живоглот, кажется, уснул рядом с Малфоем и не собирался двигаться с места.       Голова раскалывалась от давящей боли после рыданий, а решать ребусы в виде многоликого Малфоя было выше ее сил.       Черт бы с ним, ей жизненно необходимо выспаться. Еще одним удивительным фактом стало то, что только в тесном подвале рядом со своим пленником она засыпала мертвым сном без сновидений.