Лицей: Новая элита

      Около двух часов дня повозка въехала во внутренний двор лицея и, слегка взметнув пыль, замерла у самых ступеней главного входа. Словно по негласной команде, оба парня — Селим и Джихангир — разом сошли на землю. Провожатый, спрыгнув следом, выгрузил их скромные чемоданы на усыпанную щебнем дорожку, бегло окинул взглядом фасад, словто сверяясь с невидимым графиком, и, запрыгнув обратно на козлы, коротко, по-деловому кивнул на прощание. Под глухой скрип щебня под колёсами повозка тронулась, сделала разворот и спустя несколько секунд исчезла в тенистой арке проезда. – Нас никто не встретит? – спросил Селим, и его голос, казалось, затерялся в безлюдном пространстве двора. – Видимо, опаздывают, – так же тихо ответил Джихангир. – Подождём здесь. Самим войти нельзя — главные двери на замке.       Селим ответил беззвучным кивком. Мысль о наглухо запертом средь бела дня входе висела в воздухе тяжёлым, необъяснимым вопросом. На мгновение по спине пробежали мурашки — холодок чистой, животной тревоги, знакомой ещё с детства, когда за непослушание следовало неминуемое, хоть и не жестокое наказание. Он сглотнул и заставил себя дышать ровнее. Его рука снова коснулась волос, укладывая их обратно, но как и на пароме, это ни чуть не успокаивало.       Чтобы отвлечься, он начал разглядывать здание, и на удивление, это лучше помогало успокоить пыл в груди.       Первое, что подметил Селим – это безупречную эстетику фасада. Три этажа ровного, тёплого кирпича, прошитые на стыках этажей идеальными, белыми как зубная кость, поясами известняка. Окна — высокие, строгие арки, обрамленные тем же светлым камнем. Над каждым, в гипсовых медальонах, застыли в вечном цветении не то розы, не то стилизованные лотосы — симметричные, безжизненные, покрытые тончайшей паутиной трещин.       Далее, спустившись взглядом ниже, в глаза бросились ступени. Широкий, в десять ступеней, марш, ведущий к дубовым дверям. Каждая ступень — массивная плита того же известняка, отполированная тысячами подошв до матового, почти бархатистого блеска в центре и шершавая по краям. Ни скола, ни выбоины. Чистота не просто убранства, а почти священного ритуала.       После юноша обернулся и перед его взглядом предстал двор. Он обвёл взглядом пространство вокруг и глубоко выдохнул. Дорожка, усыпанная мелким, белым, словно промытым молоком, щебнем, была окаймлена не бордюром, а невидимой линией – мнимой границей между буйствующей зеленью травы и ядовитой белизной щебня. Ни одна галька не выкатилась на прилегающий газон — идеальный, изумрудный, подстриженный вровень с землёй, будто зелёный бархат, натянутый на подложку.       И когда его взгляд снова вернулся к зданию, Селим обнаружил кусты, которые до этого почему-то не заметил. Они росли у самого фундамента, по обе стороны от крыльца. Жасмин и чайные розы. Но это были не ухоженные садовые растения, а буйные, почти дикие заросли. Ветви спутаны и вытянуты в сторону солнца, нижние листья жёлтые, сухие. Они не были частью этого порядка – скорее допущенным, нарочитым исключением. Пятном живой, неукрощённой природы на чертеже безупречной геометрии.       Наконец, из-за толщины дубовых дверей донёсся чёткий, отмеряющий шаг, приглушённый толщей стен, но не теряющий своего железного ритма. Затем раздался сухой, механический щелчок поворачивающегося ключа с той стороны. Дверь отворил среднего роста мужчина. Он не вышел сразу. Сначала в проёме, на фоне приглушённых тенью внутренностей здания, возник силуэт с характерным наклоном плеч. Он замер на пороге, на верхней ступени, заслонив собой вход. Только потом, резким, почти рывковым движением, он шагнул из тени на свет, но не спустился ни на ступеньку ниже. Его рука, жилистая, с рельефом синих вен на светлой коже, всё ещё сжимала ключ. Второй рукой он спокойно накрыл руку с ключом, сомкнув их в замок перед собой. – Пойдём, – украдкой шепнул Джихангир, толкнув локтём Селима.       Тот же ничего не ответил. Подцепив пальцами чемодан, юноша двинулся вверх по лестнице вслед за товарищем. – Джеляль-оглу, – строгим, но не лишённым мягкости голосом произнёс мужчина, по очереди окинув парней взглядом,– Исмаил-оглу. Я рад видеть и вас в нашем лицее в качестве воспитанника.       Поровнявшись с мужчиной на последней ступеньке, Селим обратил на него свой взгляд. Теперь он мог чётко разглядеть его вблизи. На покатый лоб незнакомца лишь слегка падали редкие тёмные волосы, но не на весь, а строго по центру. Селим впервые видел залысины такой отчётливой, почти демонстративной формы. Казалось, волосы не выпали, а были отодвинуты назад самой силой его воли или тяжестью мыслей, открывая широкий, непокрытый лоб, похожий на полированную плиту над входом в склеп. Густые брови, надменно выгнутые и сомкнутые нависали над тяжёлым, усталым взглядом глубоких карих глаз. – Мы тоже рады вас видеть, мюдюр-эфендим, – поспешно, почти перебивая нарастающую паузу, произнёс Джихангир, выручая товарища. – Вы, должно быть, устали с дороги, – проговорил мужчина, и его голос приобрёл оттенок казённой, но безупречной учтивости. Он медленно провёл ладонью по короткой, цвета полированного каштана бороде, точёной, как у венецианского дожа. – Проходите внутрь. Багаж оставьте у двери. Бали-эфенди всё уладит.       В ответ парни лишь сконфуженно кивнули. Директор — теперь для Селима этот человек навсегда слился со своей должностью — не выпрямив сутулых плеч, ровно тем же, отмеренным шагом подошёл к двери, распахнул её шире и молчаливым жестом пропустил юношей внутрь. Но прежде чем войти сам, он на миг задержался на пороге. Его тяжёлый взгляд медленно скользнул по пустому двору, по безупречному газону, по чайным розам — будто убеждаясь, всё ли на своих местах. Лишь после этого он переступил порог.       Дверь захлопнулась за его спиной с мягким, но неумолимым щелчком тяжелого замка.       Снаружи снова воцарилась та же гулкая, вымершая тишина лесной обыденности.

***

      Вопреки ожиданиям Селима, широкий холл главного здания оказался не гостеприимным вестибюлем, а холодным, церемониальным пространством. Пол был устлан кремовыми и бордовыми плитками, выложенными в безупречный шахматный порядок, который упирался в голые стены. Ни скамьи, ни вешалки, ни единого предмета, намекающего на уют. Лишь высокие стены, покрытые слоем желтоватой извести, оживляли пышные, но безжизненные гипсовые барельефы — те же стилизованные цветы, что и снаружи, застывшие в вечном, повторяющемся узоре. Освещали холл четыре стенные лампы с керосиновыми горелками, за стеклом которых мерцали холодные, недружелюбные язычки пламени. А прямо напротив входа, строго по центральной оси, в точном геометрическом ответе на него, зиял арочный проём с массивными дубовыми дверьми.       Далее следовала обычная, почти ритуальная для таких заведений процедура — сдача документов. Неохотно Селим оставил свой чемодан у двери, последней нити, связывавшей его с прежней жизнью, и, помедлив секунду, двинулся за директором по лестнице на второй этаж.       Коридор, куда они вышли, был иным миром. Тот же порядок, но лишённый казарменной суровости первого этажа. Пол был устлан тёмно-красным, густым ковролином, приглушающим шаги. Стены, отделанные тёмным деревом до середины, несли на себе ряд картин в массивных, рельефных рамах — пейзажи, скорее всего, фламандские, портреты серьёзных мужей в незнакомых мундирах. Но главным был свет. В конце коридора, прямо по оси, находилось большое, почти во всю стену окно, затянутое плотными шёлковыми занавесками цвета перезревшей вишни. Сквозь них лился мягкий, рассеянный, тёплый свет, который не освещал, а окутывал пространство, окрашивая ковёр в цвет запёкшейся крови, а лакированное дерево — в глубокий, медовый оттенок.       Кабинет секретаря так же не был лишён тёплого, но строгого уюта. Отнюдь не темная комната вмещала в себя всё необходимое для работы и досуга, выдавая главную черту своего хозяина – многозадачность.       Пространство было чётко зонировано. Почти по центру, под мягким светом из окна, стоял массивный дубовый стол, заваленный аккуратными стопками бумаг и письменными принадлежностями. За ним — кожаное кресло с просиженным сиденьем. В углу у правого окна притаился печатный станок, окружённый свежими пачками бумаги с одним запахом типографской краски и пыли. Вдоль стен, от пола до потолка, тянулись застеклённые шкафы, набитые книгами в потёртых переплётах.       И, наконец, зона отдыха: слева от стола, у самого левого окна, стояли небольшая тахта с выцветшим синим покрывалом и журнальный столик с массивной мраморной пепельницей. На всём этом лежала печать постоянного, методичного использования.       Венчала же эту картину аккуратная керосиновая люстра с хрустальными подвесками, висевшая по центру потолка с лепным барельефом. Она была потушена, но её стекла ловили и множили дневной свет, отбрасывая на стены дрожащие блики-зайчики.       Директор неспешно прошёл к столу, выдвинул ящик и достал из него самую большую тетрадь в потёртом кожаном переплёте. Открыв её ровно на середине, где чистые страницы встречались с исписанными, он кивком подозвал Джихангира. – Вы, Джеляль-оглу, можете поставить свою подпись вот здесь и считать себя свободным, – проговорил он тем же ровным, почти убаюкивающим тоном, указывая на строку средним, самым длинным пальцем. – Вы уже свой человек. Знаете, где что находится.       Джихангир, стоявший в почтительной позе у притолоки, тем же размеренным шагом подошёл к столу. Без суеты взял ручку из бронзовой подставки, обмакнул её в чернильницу и, не глядя на страницу, поставил размашистый, уверенный росчерк. После – сложил ручку на край стола, кивнул директору и, лишь украдкой взглянув на Селима, вышел из кабинета. – А вы, Исмаил-оглу, приготовьте документы.       Голос его переменился. Теперь он звучал нарочито бодро, почти отечески-одобрительно. На лице директора расползлась улыбка, но даже она не могла скрыть того снисходительного высокомерия, что сквозило в каждом звуке.        Стараясь не медлить, Селим открыл сумку, достал запечатанный бумажный пакет и, сделав два робких шага вперёд, протянул его. Директор, оценивающе скользнув взглядом по его пальцам, принял конверт и тут же, не отрывая от Селима глаз, медленно, с наслаждением, вскрыл его тупым концом ножа для бумаг. – Как добрались, оглум? – спросил он, наконец опустив взгляд на бумаги, в голосе звучала дежурная, ничего не значащая учтивость. Его вопрос прозвучал так, будто спрашивали не о путешествии, а о погоде за окном. – Довольно быстро, мюдюр-эфенди, – с ответным, официозным снисхождением ответил Селим.       Мысль пронеслась в голове Селима стремительно и чётко: он упустил что-то. Должно быть, дорога окончательно вымотала его, раз он позволил себе такую несерьёзность — отвечать деловым тоном на светский вопрос такого человека. Но следом пришло и другое понимание: вопрос директора и не требовал делового ответа. Он был такой же пустой и риторический, как «как поживаете?» на тех званых ужинах, куда его водили родители. Таких вечеров было всего три, но их хватило, чтобы запомнить этот особый, скользкий язык намёков, притворного внимания и холодной вежливости. Эта мысль дала ему минутную, хрупкую уверенность. Однако и она разбилась в тот же миг, будто тонкий лёд под копытом рысака.       Директор издал короткий, сухой звук, нечто среднее между кхыканьем и смешком, всё ещё не отрываясь от бумаг. Потом поднял на него взгляд, и в его карих глазах играли весёлые, безжалостные искорки. – Ваш отец — человек глубоко уважаемый. Великий воен, – произнёс он, но в его голосе теперь не было и тени отцовской бодрости, только плохо скрываемая наглая усмешка. – Я, признаться, был уверен, что вы продолжите линию. Ан нет. Скрипач, – он сделал театральную паузу, наслаждаясь эффектом. – Но ничего, это не имеет ровно никакого значения, оглум. Здесь мы ценим... разнообразие талантов.       Селим нервно сглотнул. На лбу снова выступила мелкая, холодная испарина. Он машинально смахнул её платком, чувствуя, как мурашки бегут по спине под мокрой от пота рубашкой.       И в этот самый момент, словно по сигналу, дверь позади него тихо скрипнула и приоткрылась. Селим с трудом, будто отрывая взгляд от хищника, обернулся — и в удивлении замер. Перед ним стоял провожатый, который, кажется, был удивлён не меньше. – Мюдюр-эфенди,– рутинно произнёс мужчина, однако в голосе его, как и в карих глазах, читался вопрос, нежели приветствие. – Бали-эфенди. – ответил директор совершенно равнодушно.– Будьте добры, внесите нашего новенького в учётную книгу.       Провожатый – отныне и в сознании Селима, и в реальности этого кабинета, секретарь – почти в то же мгновение бесшумно очутился за столом. Он ловким движением подцепил свою ручку, пододвинул к себе ту самую, толстую книгу учёта и, сделав короткую пометку на полях, устремил на Селима свой изучающий, но теперь уже рабочий взгляд, приготовившись слушать.       Их взгляды поднялись на него почти синхронно — директора и секретаря. Две пары карих глаз, теперь следящие за ним в унисон, представляли собой разительный контраст.        Взгляд секретаря был строгим, но в его глубине читалась привычная, почти бюрократическая ответственность. В нём была строгость писаря, проверяющего ведомость, но не солдатская дисциплина. Он смотрел так, как мог бы смотреть опытный, суровый, но справедливый дядя – требовательно, но без желания вызвать стыд за мнимую провинность.       Взгляд директора тоже был «отцовским». Но это был взгляд отца-командира, отца-патриарха. В нём сквозила та же требовательность, но замешанная на холодной надменности и казарменной беспристрастности.       Селим стоял меж двух этих взглядов, меж двух ипостасей отцовской власти, которую ему предстояло принять, и робел. – Пишите, – отрезал директор.        Он облокотился о стол, и в его свободной руке, между пальцев, белел лист с документами Селима. Но глаза его не скользнули по строчкам – они были прикованы к самому юноше, будто директор читал текст не с бумаги, а с его лица. – Селим Исмаил-оглу, – начал он ровным, лишённым интонаций голосом, словно зачитывал вердикт. – Определён в старшее отделение, комната тринадцать, восточное крыло. Сосед: Баязед Кемаль-оглу.       Он сделал микроскопическую паузу, давая секретарю угнаться за пером, но его взгляд не дрогнул. – Факультатив: «Изящные искусства». Класс сольфеджио и живописи. Куратор: муаллим Яхья-ходжа-эфенди.       И снова пауза, на этот раз чуть длиннее. В воздухе повисло непроизнесённое, но очевидное для всех троих: «Скрипач». – Дата... – директор наконец опустил глаза на бумагу, чиркнул пером в углу и поднял взгляд, завершая церемонию. – Принят на обучение в Бельградский Султанский лицей.       Последняя фраза директора отдалась в сознании Селима глухим, бесконечно длящимся эхом. Стараясь не растерять последние остатки самообладания, юноша покорно кивнул.       Но кивок предназначался не столько директору, приговорившему его к этой участи, сколько ему самому – в знак того, что борьба внутри него может не окончена, но хотя бы приостановлена. Теперь было поздно. Поздно мечтать о другом факультативе, поздно надеяться на тихую жизнь, где всё привычно и знакомо. Его судьба была записана в ту самую толстую книгу, и скрипичный ключ в нотной тетради стал её печатью.       В голове, словно в отчаянной попытке защититься, сами собой возникли обрывки детства: суровые походы с отцом, неудачные фигурки из белой глины, и — ненавистные, бесконечные часы за скрипкой. Его пальцы, будто помня ту старую, режущую боль от жёстких струн, сведённые судорогой, задрожали. Невидимый, знакомый спазм побежал вверх — к локтю, к плечу,а затем безжалостно впился горло, подобно голодному лису.        И тогда, единственным противоядием от этой боли, возник образ матери.       На долю секунды, пока директор с секретарём перешёптывались над бумагами, Селим увидел её: она сидела на тахте в лучах закатного солнца, едва касаясь смычком струн, и сама тихо покачивалась в такт той нежной, печальной мелодии. Пряди рыжих волос струились по её хрупким плечам, стекали водопадом по спине и сияли, купаясь в солнечном свете. Пальцы тонкие, длинные, будто веточки, щипали струны, гладили их, быстро расшатывали в изящном, плачущем тремоло. Во время игры она часто делала вид, что не замечала маленького сына, притаившегося у двери, но когда замечала, сталкивалась с парой изумрудных глаз, зачарованно глядящих на неё, начинала играть громче, веселее, быстрее. Это воспоминание было тихим, священным и навсегда его. Напоминанием, что когда-то музыка не была инструментом пыток, унижений.       Мать была жива и здорова. Но в груди Селима что-то надорвалось и сжалось в тугой, колющий комок тоски. Будь она здесь, будь она его учителем, как тогда, — он принял бы любые тяготы. Без страха, без стыда, без бунтующей скорби. Но её не было...