Поколения

Этого места не существует. Этого места не может существовать, ведь Джованни умер. Смерть — константа, которую не смогли преодолеть ни боги, ни смертные, ни технологии, которые были придуманы за тысячи и тысячи лет. Смерть завершает всё, даже если иногда мертвецы или их копии пытаются вползти в мир живых через трещины, которых там нет. Джованни умер, но вот он здесь. Он здесь, и у пространства нет цвета, оно одновременно белое, чёрное, серое и никакое, вообще никакое, бесконечно пустое, с каким-то странным металлическим привкусом, который тут же исчезает, когда пытаешься его уловить. Он не может сделать шаг с того места, с той точки, которая обозначает его, поэтому остаётся только крутиться на месте в поисках хоть каких-то подсказок, что происходит. Рядом с ним, слева, стоит Мария. Он смотрит на неё, и она такая же красивая, как в день, когда он впервые встретил её. Смотрит, и она такая же застывшая в своём горе, как в день, когда она потеряла его. Смотрит, и её волосы седые, как серебро, падают на её плечи. Он старается коснуться её, и она тоже тянется к нему, но они ограничены своими точками — нельзя сделать и шага ближе, и чужая рука так близко, что каждый раз кажется, что вот ещё чуть-чуть, ещё совсем немного и… …и каждый раз слишком далеко, каждый раз руки не хватает. Джованни смотрит назад и видит лицо отца и матери. За ними лица дедушек и бабушек, за ними ещё лица и ещё лица, и Джованни не уверен, что он должен видеть столько людей за спинами других людей, но факт в том, что он видит их все — все эти лица, растерянные, сбитые с толку, испуганные, раздражённые. Джованни смотрит вперёд и видит своего сына. Он видит Эцио. Эцио в одну секунду выглядит глубоким стариком, потом старым ассасином, потом годы сползают с него, словно плащ, и он выглядит старше, чем Джованни его помнит, и намного моложе, чем тот старик, которого он увидел. Он едва ли узнал в том старике своего сына. Он рад. Он рад видеть его стариком. Он рад, что у Эцио был шанс прожить так долго, и он в ярости, что из-за его ошибки два других его сына умерли молодыми. Умерли слишком молодыми. Он тянет руку к Эцио, и на этот раз этого достаточно. Он тянет руку, и его рука ложиться на спину Эцио, и он чувствует руку Марии рядом со своей. Он чувствует руки своих родителей на своей спине. Бесчисленные поколения предков и потомков, и всё дело в расстоянии — оно всегда равно руке. Дети и родители находятся на расстоянии руки друг от друга. Но к кому это ведёт? Кто там, в конце этого семейного древа? И как только Джованни думает об этом, точку Эцио омывает золото. Он видит далеко впереди ещё две точки — золотую и странно серую, почти серебряно-белую — и знает, что позади него в стороне есть ещё одна, золотая, но он так ошеломлён светом точки Эцио, что едва ли понимает, куда этот свет показывает — к кому ведут. Кто там, в конце. Там — застывшее мгновение. Молодой человек, изнемождённый и уставший, синяки под глазами вызывают сочувствие — одежда у него странная, синие бриджи странной формы, белый верх одежды, чёрная сумка на его спине. Мгновение застыло, и молодой мужчина тянется рукой к золотой сфере. Мгновение, которое определяет всё. Напротив него две золотые фигуры, и Джованни не хочет, но всё равно знает, кто они, и он знает, что молодой человек — Дезмонд Майлз — Спаситель. Все эти шаги, все эти события — Джованни оглядывается, прежде чем его взгляд снова падает на спину сына, освещённую золотом — все эти люди, чтобы в конце концов появился тот, кто пожертвует своей жизнью ради всего человечества. Джованни это знает. Он также знает, что все, кто здесь есть, тоже это знают. И Джованни знает, что его сын — Пророк, его сын — тот, кто непосредственно помог этому случиться, и его чувства противоречивы, и он сам не знает, что чувствует по этому поводу. Он не знает, как относится к тому, что его смерть привела к этому моменту — не знает, что и думать о том, что все здась знают имя его сына и знают, что он Пророк. Не знает, что ему думать о двух других — о трёх других, о том, кто был тамплиером, и пусть его точка не освещена золотом, она освещена, в отличие от других, он важен, пусть и не так, как другие, и он отец одного из других — но есть кое-что, что он знает. Он знает, что все они уже мертвы. Это честь. У него есть знание, что это честь — присутствовать здесь. Честь — видеть последние мгновение Спасителя. У него есть знание, но он знает, что это знание — эта истина, которую ему пытаются внушить — полна горькой правды об этом моменте. Они мертвы. Они больше ничего не могут сделать. Ни остановить Дезмонда, ни помочь ему, ни пожертвовать своей жизнью ради него. Это не честь, это просто издевательство. Это последняя мысль, которая у него есть. Внезапно, мгновение снова подвластно времени. И через секунду после того, как Дезмонд Майлз касается золотой сферы, раздаётся душераздирающий крик.