Координаты мечты

Слëзы застилают глаза, катятся по щекам, обжигая кожу и оставляя мокрые дорожки. Нисан ничего не видит за этой пеленой: в помещении слишком темно, эта тьма сужается до нее и тянет к ней свои клещи, сверху нависает чья-то крупная тень. Она пятится назад, за окном раздаётся раскат грома, и она, вздрогнув, резко упирается спиной в холодную стену, больно ударяясь. Воздух густой, спертый, пахнет пылью, затхлостью старого дома и резким табаком и потом. Слезы предательски льются из глаз, она быстро смаргивает их и пытается вдохнуть поглубже, но этот запах — везде, повсюду, словно въелся в стены, в занавески, даже в ее милое детское платье с бантиками. Этим воздухом невозможно дышать, но не дышать нельзя. За окном слышен еще раскат грома, а рядом с ней — шарканье шагов по скрипучему полу. Тень приближается, не торопясь, тень знает, что ей некуда бежать. Тень сильнее. Тень липкой холодной рукой касается ее шеи, грубым шероховатым пальцем проводя по фарфоровой коже, касаясь родинки медленно, будто наслаждаясь ее дрожью. Мышцы в ногах словно парализует от страха, сковывая, но Нисан дергается и сбрасывает с себя руку. Еë надломленный голос в мольбе разрезает тишину в комнате. — Не прикасайся ко мне. В горле застревает всепоглощающий животный ужас. Нисан срывается с места, убегает, вытирая руками шею там, где еще чувствуется удушье, будто оттирая следы преступления. Она вдруг явственно находит пальцами точку, куда впиваются его мерзкие взгляды и оскверянющие прикосновения, и с силой пытается растереть ее в клочья. Эта родинка не может быть ее частью, не может остаться памятником еë боли и беспомощности в руках в руках монстра. Пальцы стали влажными и липкими: Нисан оглядела их и поняла, что запачкалась в собственной крови, уничтожая родинку. Это клеймо на ней, печать, которую нужно убрать, стереть, вырвать с корнем, не оставив напоминаний о чужих грехах против невинности. Холодно. Крик застревает в горле льдинкой, разрезающей глотку в кровь. Она дернулась всем телом и вырвалась из сна, как тонущая на поверхность, — с тихим, захлебывающимся всхлипом, полным ужаса. Теплая мужская рука касалась ее плеча, возвращая в реальность. — Не трогай меня, — прошептала Нисан раньше, чем успела подумать о чем-либо. — Нисан? — вопросительно прозвучало. Спросонья хриплый и глухой голос Эшрефа раздался внезапно, вынуждая ее дернуться и отпрянуть к краю кровати, как от прокаженного. Сердце бешено стучало, намереваясь вырваться из груди. Нисан несколько раз моргнула, очищая взгляд от влаги, и, осознав, что находится дома, в одно движение подалась вперед, обнимая Эшрефа, словно цепляясь за удерживающий ее на поверхности якорь. Он молча заключил ее в замок, обвив ее сгорбленную от страха спину одной рукой, а другой наощупь включил светильник на прикроватной тумбе. Нисан переводила дыхание, слегка подрагивая, и они не двигались еще несколько секунд. Эшреф осторожно, скорее на пробу, чуть отодвинул еë, вглядываясь в лицо, на котором теплый свет лампы обнажил ее смятение и следы слез. Он провёл рукой по ее растрепавшимся волосам, осторожно приглаживая их в успокаивающем жесте, и Нисан прильнула к его ладони. Только затем его взгляд опустился с ее встревоженно печального лица на шею, где проступила кровь на красных расчёсах и полукруглых следах от впивавшихся ногтей. Сонное секунду назад лицо стало острым и собранным, он шумно выдохнул, прикрыв глаза. Нисан все еще пыталась отдышаться, её грудь высоко вздымалась, а рукой она коснулась шеи, словно удостовериваясь, что злосчастная родинка пропала, и почувствовала на пальцах влагу, как во сне. — Нисан, у тебя кровь, — тихо произнес он, и голос прозвучал устало, будто ее боль тяжкой ношей опустилась на его плечи. — Нужно обработать, подожди. Он быстро поднялся, проведя напоследок большим пальцем по ее щеке, и за несколько больших шагов босиком прошёл к шкафу, доставая из него аптечку, а затем вернулся к кровати и плавно опустился на ее край, извлекая содержимое коробки. Эшреф смочил ватный диск антисептиком, прикладывая к окровавленной ране, и взгляд его скользнул к сухой лежащей клочками коже на спине, за ключицей, где он только вчера наносил ей заживляющую мазь на предыдущие расчесы. В груди неприятно зажгла горечь от осознания, что она вновь и вновь добивала спрятанную где-то внутрь моральную боль физической. Он сжал челюсти от бессилия: он был готов убить за одну ее слезинку, но не мог бороться с тем, что разрушает ее изнутри. — Я бы хотел забрать у тебя боль, которая разъедает твою душу и тело. Он опустил глаза, не задавая вопросов, понимая, что не получит на них ответов: Нисан делила с ним дни и ночи, сон и трапезы, ласку и воздух, но скрывала внутреннюю язву — то ли от страха заразить ей, то ли от невозможности выразить. Каждое прикосновение теперь было немой мольбой о прощении: "прости, что не расслышал твою тишину", " прости, что не увидел за твоей пеленой", "прости, что твоя боль нашла такой выход, а я спал рядом, даже не ведая". Он едва ощутимо коснулся губами ее оголенного ночным топом плеча. Шея под прохладной мазью пульсировала ровной, навязчивой болью, напоминающей и о гневе беспомощности во сне, и о ее собственной ярости против самой себя в реальности. Она почти слышала, как Эшреф хочет спросить, что там было такого, что зудело так, что она предпочла содрать кожу, а не рассказать ему. — Ниса, — осторожно начал он, — если вновь будет чесаться, скажи. Намажем охлаждающей мазью. От его сочувственного взгляда стало почти больно. Она покачала головой, не в силах объяснить. Это чувство жгло кости, проникало в мышцы, попадало в кровь и оттуда разливалось по всему телу, откуда эту заразу можно было только выцарапать вместе с кожей, вместе с потом, вместе с болью и воспоминаниями, которые заставляли руки дрожать, а жилы бездумно каменеть. — Ты не понимаешь… этот зуд идет изнутри, его нельзя победить снаружи, можно только заглушить. Нанеся йод, он замер, рука на мгновение остановилась в нескольких сантиметрах от загорело оливковой кожи на шее, которой он обожал благовейно касаться прерывистыми влажныии поцелуями, а теперь вместо следов страсти там горел багряный след её отчаяния. Каждый раз вдыхая аромат ее кожи, где она наносила парфюм одним невесомым касанием пальца, он даже не подозревал, что под его губами всё это время пульсировала тайна, которую он безуспешно искал долгие годы. Нисан, вновь стушевавшись в этой тишине, потерла рукой, смазывая йодовую сетку и смешивая ее с каплями и корками от запекшейся крови, оставляя тем самым темное пятнышко. Голова начала гудеть, будто в висках образовался металл, давящий вниз, отчего захотелось срочно вернуться в горизонтальное положение и уснуть, надолго уснуть, ничего не видя и не слыша. Это не укрылось от взгляда Эшрефа. — Словно родинка, — едва слышно усмехнулся он. Без задней мысли. Словно слон в фарфоровой лавке. Перед ним был мираж, столь манящий, сколько и ужасающий, поражающий масштабами того, через что могла пройти его возлюбленная, если бы только привидевшееся ему было реальностью. Нисан вздрогнула, резко нахмурилась, будто он сказал что-то запретное, и внезапно былая паника завладела ей, губы задергались, она судорожно пыталась вдохнуть в ужасе. — Как ты ее видишь, я удалила ее, ее там нет, — по-детски истерично пролепетала она, вновь растирая кожу руками. К глазам подступили слезы, Нисан судорожно пропущывала каждый миллиметр, пока не удостоверилась, что на шее ничего не было, напоминающего о ее прошлом, — все осталось в голове. Мужчина перехватил ее руку, убирая от царапин и осторожно касаясь губами тыльной стороны пальцев. Хотелось вывернуться наизнанку, стряхнуть с себя прилипшую грязь воспоминаний, выжигавших изнутри, мстя ей за беспамятство и за память одновременно. — Ничего нет, Нисан, ничего нет, тише, — он прижал ее к груди, медленно поглаживая по спине успокаивающими движениями ладони, и вдруг сердце сделало кульбит. Его взгляд замер в одной точке в воздухе перед собой, а рука на несколькл секунд остановилась на теле Нисан, не шевелясь. Шестерёнки нервно закрутились в голове, подбирая нужный разъем и нужные слова. — Там была родинка? — осторожно спросил он. Нисан неспешно отпрянула от него и кивнула, собирая мысли в слова. — Удалила. Врач посоветовал, — она пожала плечами, а потом голос дрогнул, выпуская слабости наружу. — Но она все равно горит, Эшреф, я не могу от нее избавиться, — она закрутила головой, отрицая, и провела руками по лицу, словно смахивая эмоции и приглаживая волосы. — Некоторые пожары должны прогореть сами, Нисан, их не потушить силой, — он приснился губами к ее лбу, после чего неспешно развернул ее плечи, укладывая на подушку. Она расслабилась и обмякла в его ладонях, позволяя себе глубоко вдохнуть. Эшреф смотрел на ее раглаживающиеся складки меж бровей, на размеренно хлопающие ресницы, на ее спокойный взгляд, направленный на него. Боже, еë влюблённый взгляд. Не отпуская ее предплечья, мужчина захотел прямо здесь выпустить себе в голову всю обойму, только чтобы не быть кошмаром ее жизни, в то время как она была его мечтой. Уже не существующая родинка на ее шее, его путеводная звезда, которую он искал годами, была еë черной дырой, которую она всю жизнь пыталась забыть. Днями и ночами, неделями, месяцами напролёт, в дождь, в снег и в зной он прокручивал в голове этот момент, думал, что скажет, представлял, что почувствует, когда вдруг увидит эту выросшую девочку и озарения снизойдет на него свыше, но теперь это было не озарение. В груди что-то ныло и тянуло, словно произошло обрушение, и стена, которую он годами строил из одержимости и ожиданий, рассыпалась в пыль от одного её испуганного лепета. Все смешалось в один снежный ком и с размаха прилетело ему по голове. Сквозь рассеянность и горечь пробивалась нежность, дикая, даже неуместная в такой момент, болезненная. Он медленно опустился на спину, на подушку рядом с ней, и го рука непроизвольно потянулась к ее, нащупывая и переплетая пальцы. Она сразу же ответила на прикосновение, цепляясь за его ладонь. В затравленной Нисан годами жила напуганная Руя. Еë дыхание постепенно выровнялось, и она, заметив, что Эшреф не спит, повернула к нему голову. — Ты стёрла родинку, — тихо произнёс он уже без вопросительной интонации, скорее, самому себе, — а вместе с ним и мой единственный ориентир. Эшреф ценой своей свободы спас ее от Феридуна Корала, и она не могла позволить теперь ему позволить вновь попасть из-за нее за решетку, даже если теперь ей навредит Фырат Корал, раскусив ее. Нисан почувствовала, как грудь заполняет всеобъемлющее тепло любви, побеждающей страх. Захотелось в тот же миг объять его этой любовью, укрыть, согреть за все одинокие ночи в холодной тюрьме. — Ты вновь спас меня из моего кошмара, — нежно прошептала она, поворачиваясь на бок и касаясь пальцами его щеки, и его рука поднялась и накрыла ее ладонь, прижимая ее сильнее к своей щеке, как будто пытаясь через это касание впитать в себя ее боль, ее страх, всю ее историю, упущенную за то время, пока они были порознь. — Координаты сбились, но точка назначения не сдвинулась.