10 причин

Осаму ставит на стол тарелку с новыми онигири, которые еще не добавил в меню. Он выжидающе смотрит на то, как Ацуму жадно уплетает их, и ждет соответствующей оценки своего блюда от брата. Ацуму, даже с набитыми щеками, не может заткнуться, и продолжает рассказывать что-то невероятное с тренировки Черных Шакалов. Осаму уже научился отключаться во время разговора, потому что Цуму все равно забудет что рассказывал, а что нет, и все истории пойдут по второму кругу когда он дожуёт. Совместные субботние ужины в «Онигири Мия» стали традицией после их расхода на разные пути жизни, когда один захотел связать жизнь с «тупым общепитом», а другой с «тупым волейболом». Но Осаму иногда задумывается, нужно ли ему смотреть как это животное уничтожает его продукты, даже не позаботившись о том, чтобы помыть руки перед едой. — О, а еще Шоё сегодня та-а-ак круто ударил с моего паса, — Ацуму тянется за следующим онигири, вроде бы, с креветками, — ты бы в жизни так не смог. — Заткнись. — Сам заткнись, дерьма кусок! — У тебя рис выпадает со рта. Я сфоткаю это и отправлю во все паблики твоих фанаток, — Суна отрывается от рассматривания чего то в телефоне и укоризненно смотрит на Ацуму. Он мог бы сделать все, что только что сказал, потому что такое уже было. — Они тебя зачмырят сразу же, свинота. Ацуму недовольно хмурится, а Осаму лишь усмехается. — Мне насрать, Шоё защитит мою честь, — говорит он, но все же вытирает рот салфеткой и ест более аккуратно, чем до этого. Страшно, когда твои обожательницы влюблены лишь в образ крутого спортсмена, а не наглой крашенной свиньи, да? — Ты в последнее время много о нем говоришь, — монотонно бросает Кита, попивая зеленый чай из красивой кружки, которую Осаму купил лично для него, в благодарность дешевым поставкам свежих продуктов и, как никак, двум счастливым годам старшей школы в одной команде. Аран кивает, а Ацуму лишь фыркает, не в силах противоречить Шинске. — Скорее, мечтаешь, — в этот раз Суна не удосуживается даже перестать печатать, не то, что бы посмотреть. Блондин в ответ непонимающе вскидывает бровь, ожидая объяснений от кого либо. — С того момента, как Хината вернулся из Бразилии, у тебя рот не затыкается, — говорит Осаму, закончив протирать барную стойку и усаживаясь вместе с ними. — Ну, э-э-э… — Скажу больше, — подхватывает Аран, — это продолжается со времен Национальных в старшей школе. У всей команды были подозрения на гейские замашки Ацуму после того самого матча с Карасуно, где он дал обещание рыжему десятому номеру. Ну, или же сделал предложение, никто так и не понял. Он выглядел слишком потрясённым, чтобы объяснить, но никто не жаловался, потому что Ацуму стал играть усерднее на отборочных и вовлеченнее анализировать другие игры. Но, конечно же, только если это были соперники Карасуно. Потом он, конечно же, почему то в свободное время стал интересоваться ещё и пляжным волейболом, и, о чудо, Саму, он совсем случайно наткнулся на Бразильский матч, где был Хината Шоё, и точно не знает, откуда на их общем ноуте появились запросы «рыжий коротышка в Бразилии пляжный волейбол» и «Ниндзя Шое все романы с напарниками». — Ты в него влюблен? Кита никогда не был снисходителен в подобных темах. Он, скорее всего, даже не видел смысла в особенном подходе к каждому человеку. Все привыкли к такой прямолинейности, но Ацуму почему то подавился. Осаму не удержался от возможности ударить его по спине со всей силы несколько раз, чтобы тот откашлялся. — Я? Что, прости?! — Ацуму надрывисто рассмеялся, покраснев то ли от недавнего почти-удушья креветкой, то ли от смущения. Все безоговорочно сослались на второе. — Влюбился? В Шоё? Да никогда в жизни! — Так почему ты тогда… — Потому что он мой друг, придурок! И играет хорошо! Боже, бля, Саму, я просто не могу влюбиться в Шоё.

1

Первой причиной, почему Ацуму Мия, чисто теоретически, мог бы влюбиться в Хинату Шоё, была его красота. Его рыжие волосы были изюминкой, которая подчеркивалась ровным бразильским загаром. Маленький милый носик и большие светло-карие глаза стали ещё красивее, когда детская припухлость ушла с годами. Линия скул стала грубее и была хорошо видна из-за короткой стрижки. — Ты так изменился, Шоё! — крикнул Бокуто, прежде чем запрыгнуть на Хинату в его первый день в Черных Шакалах. Шоё радостно смеялся, когда Котаро тянул его за немного пухлые щеки. Ацуму лишь непонимающе смотрел. Хината не изменился от слова совсем. Да, он стал взрослее и мужественнее, но он всё такой же красивый, как и на тех Национальных в 17 лет Ацуму. Его большие глаза ярко блестят, переливаясь от закатного солнца после вечерней тренировки с шоколадно-кариего до медового оттенка. В таком свете можно рассмотреть, как по краю радужки они немного светлее, чем в середине. Даже когда они были в старшей школе, через сетку Ацуму мог рассмотреть еле заметную россыпь веснушек на носу. Тогда глаза Хинаты Шоё непонимающе косились на него, перед тем как он хлопнул немного влажными от слез радости победы длинными ресницами и убежал вслед за Кагеямой к остальной команде, изредка посматривая на Мию. Во время следующей их встречи, эти глаза смотрели с вызовом, и Ацуму уже не мог выиграть в такие гляделки, немного смущаясь. Веснушки на шее, кажется, стали появляться после жаркого солнца Бразилии. Ацуму стал их замечать во время тренировок, когда мокрый воротник растянутой футболки немного оголял острые ключицы Шоё. Ацуму не знает, когда они появились на спине, но там их было больше: они, словно солнечная пыль, если такая существует, более густо шли от загривка, теряясь в зоне лопаток. — Эй, разве у японцев могут просто так появиться веснушки? — однажды спросил Инунаки после тренировки, когда Хината вышел из душа. — Не знаю, — пожал он плечами в ответ. — Сам в шоке. — Они же всегда у тебя были, — непринужденно бросил Ацуму. — Да? — Шое удивленно взглянул в его лицо. — Я не замечал даже. — На носу были точно. Хината тогда смущенно рассмеялся, а Инунаки скривил нос и закатил глаза. Ацуму мог узнать милое лицо Шоё среди толпы, даже если бы у всех, включая Хинату, были уродские прически Саму. За ним хотелось наблюдать и следить, и, если бы была воля Ацуму, он бы купил себе все плакаты с Хинатой Шоё. Но, к сожалению, они не передавали всю эту красоту: он уже убедился в этом, когда купил один постер и попытался рассмотреть каждую деталь. Хината Шоё был красивым в свои школьные годы, когда увлеченно следил за каждым движением Ацуму Мии, ожидая подвоха в любом шаге на площадке и сдувая выбившуюся из прически прядь, тяжело дыша от перевозбуждения игрой. Был красивым после тренировки и душа, когда капли воды стекали со слегка мокрых рыжих волос и мягко приземлялись на его щеки, заставляя морщиться, а от него самого исходил еле заметный пар. Был красивым, когда после тяжёлого матча они все собирались в баре и его щеки немного краснели от выпитого пива, а взгляд был стеклянным и лишь малость сконцентрированным. Был красивым, когда они с Ацуму, не взирая на запрет тренера перенагружаться, тренировали подачи и приемы вдвоем на рассвете или закате, в тайне ото всех, и его кожа светилась от преломленных солнечных лучей, а короткие волосы развивались на ветру. Когда мир схлопнется, а Ацуму потеряет все свое самолюбие, и ему предложат выбрать внешность в следующей своей жизни, он точно, без сомнения, выберет внешность Хинаты Шоё. Если, конечно же, тот сам не будет против.

2

Второй причиной была его фигура. Раньше, каким его помнит Ацуму, Шоё был немного худощавым. Можно даже смело сказать — самым худым из всех членов Карасуно. Но его ноги, в отличие от остального тела, выглядели гораздо сильнее, чем можно было ожидать. И Ацуму не обращал тогда особого внимания на их мощь. Но, когда Хината Шое спустя долгое время вернулся в страну, Ацуму пытался сдержать свои взгляды на чудесные бёдра, и это получилось ужасно плохо. Шоё стал больше, крупнее, а его икрам, натренированным пляжным песком, Ацуму со слюной у рта завидовал. Вечные прыжки, бег и прочие кардиотренировки потрясающе сказались на его теле. — Я уверен, что он может раздавить два арбуза сразу своими ляшками, — задумчиво сказал Осаму, когда случайно увидел фото Шоё в ленте и показал его Ацуму. Он, вероятно, после игры, стоит по колено в морской воде в одних шортах и ярко улыбается, показывая бицепс и высунув язык в камеру. Шоё весь мокрый и, походу, немного пьяный, капли воды стекают по прессу и исчезают на резинке шорт, а в углу виднеется знакомая причёска Ойкавы Тоору. Ацуму хмурится: — Твою тупорылую бошку уж точно может, — фыркает он на Саму, уворачиваясь от подзатыльника. Ацуму посмеялся. И сохранил себе эту фотографию, конечно же, для мотивации, обрезав Ойкаву. «Клянусь, ты, блять, извращенец. Скинь ему еще огонёчки и напиши «я весь мокренький», опозорься до конца, дебил» говорит Осаму, когда находит это в избранных брата. Но Ацуму не извращенец. Он уверен, что любой, кто взглянул на эти мышцы уже захлебнулся слюной и яростно наяривает на них по ночам. И Ацуму не входит в их число, потому что на него презирающе смотрит шестнадцатилетнее лицо Хинаты Шоё с какого то журнала, сохраненного со школы. И привезенного, почему то, в новую квартиру. — Во-о-оу, ты так подкачался, Шоё, — смеется Бокуто, нагло лапая ляшки Хинаты. — Ты таким не был! — Это после того, как я работал доставщиком еды в Рио, — Шоё хихикает, сделав глоток пива и немного вздрогнув от внезапного прикосновения. — Часто же на велосипеде ездил в горы. Бокуто пытается обхватить «браслетом» своими двумя ладонями его ногу выше колена, и концы его пальцев с натяжкой смыкаются, вызывая ещё один удивлённый восклик. Шоё смущенно отводит взгляд, и Ацуму тоже становится интересно. — Бок-ку-у-ун, — тянет он, отодвигая Котаро и присаживаясь на его место. — У тебя просто руки маленькие! Вот, смотри… Он дотрагивается до плотной горячей кожи Шоё, прежде немного проведя кончиками пальцев вдоль внутренней стороны бёдра, все еще находясь в зоне дозволенного. Ацуму пьяный, и его движения неряшливые и слегка растерянные, но он полностью сосредоточен, чтобы Шоё этого не заметил. Он обхватывает его мускулистую ляшку длинными и немного грубыми от мазолей пальцами, слегка надавливая, чтобы заключить в «кольцо». С губ Шоё срывается непонятный вздох. Ацуму сглатывает. — Хах, прекратите уже, — говорит он, похлопывая Ацуму по плечу. — Подумаешь, слегка набрал массу! Сами-то такие же. — Не, Хината, такой ж-ик- пы, как у тебя, из нашей команды нет ни у кого, — Инунаки пьян в хлам, его щеки красные, а язык заплетается. Весь разговор он лишь глупо икал и смеялся, но, кажется, пришло время бухих откровений. — Даже Оми-кун согласен, а! — Он грубо и больно ударяет рядом сидящего Сакусу по спине, от чего тот хмурится, но, возможно, в силу нетрезвого ума, молчит. Шоё краснеет от смущения и переводит тему со своей задницы на то, какими усилиями он ее «заработал», а Ацуму слушает внимательно, представляя, как каждый день Хината до обеда перебирает педали, а после бегает по песку своими красивыми накаченными ногами. Он никогда не реагировал на комментарии по поводу своих бёдер, но его лицо всегда говорило прямо, что ему это льстит и смущает. В тот вечер пьяный донельзя Ацуму думает, что хотел бы быть арбузом, когда пялится на бедра уходящего Шоё.

3

Ацуму мог бы влюбиться в Хинату Шоё за его игру в волейбол, потому что любой бы влюбился, лишь раз взглянув. Бокуто играл резко, громко, быстро. Сакуса — грубо, жестко, серьёзно. Ацуму видел много волейболистов, изучал бесчисленное количество чужих тактик, наблюдал за поведением игроков на поле, но таких как Шоё он не встречал никогда. Хината Шоё играл жадно. Каждый сет он с новым аппетитом набрасывался на мяч, смакуя каждый момент, каждую секунду нахождения на поле. Он облизывал чуть припухлые губы перед прыжком, глубоко вдыхал перед ударом, прикрыв веки, как люди пытаются перед трапезой уловить приятный запах блюда, и блаженно выдыхал после атаки, будто проглотил первый кусок. И всегда был лишь первый из всей тарелки — Шоё никогда не насыщался. Ему всегда хотелось сыграть еще один сет или даже матч, ему нужна была еще одна лишняя тренировка и жизненно необходим еще один пас. Еще очень давно Осаму сравнивал это со своей страстью к еде, но нет, это совсем другое. Для Хинаты волейбол и был едой. Он питался им. Единственный раз, когда Ацуму во время игры видел Шоё обессиленным и уставшим не только физически, но и морально, снился ему в кошмарах. Второй год Близнецов Мия на Национальном турнире, матч Карасуно и Камомедай остался в памяти по сей день. Журналисты хватали каждое слово об этой ситуации еще два года после, пытаясь ворошить прошлое ради публики. «Скажите, пожалуйста, что вы чувствуете по отношению к проигрышу Карасуно из-за внезапной лихорадки Десятого номера?» «Они обошли множество команд Национального уровня и не смогли победить лишь из-за плохого самочувствия центрального блокирующего.» — О, я уже не переживаю по этому поводу, — смеётся Шоё, когда в раздевалке Ацуму поднимает этот вопрос. Мия удивленно вскидывает брови, а Хината отводит взгляд. — Ну, конечно, да, это было, типа, э-э-э, ужасно. Но я сам виноват, знаешь? Нет, Ацуму не знает, как Хината вбил себе эту хрень в голову. Он зол, очень зол и хочет возразить, но Шоё продолжает, а Ацуму не в праве его перебивать: — Я тогда был сильно возбужден из-за игры, типа, воу, прикинь, мы на Национальных и тут столько крутых людей, — он посмеивается, все еще стараясь не смотреть на Ацуму, сосредоточившись на шнуровании кроссовок. — Я сильно переволновался и не ел толком. Иммунитет слегка ослаб, и — оп! — меня продуло, ха. — Ты не виноват. Шоё широко распахнул глаза и повернулся. Ацуму столкнулся с ним взглядом и на мгновение запнулся, позабыв, что хотел донести, когда увидел эту пылающую надежду в чужом лице. — Ты не виноват, Шоё-кун, ты просто перестарался. Я видел, как ты играешь, и это было потрясающе. Но нужно же было дать Коурай-куну фору, да? Ацуму неловко посмеивается, а Шоё ярко улыбается и хохочет, ударяя его в бок локтем. Он долго смотрит на Ацуму и разглядывает его лицо, а после кладет голову ему на плечо и тихо выдыхает: — Спасибо тебе, Ацуму-сан. Такого точно больше не повторится. Ацуму не скажет, что, отчасти, виновата команда Шоё. Его тренера, которые не следили за питанием, его сокомандники, которые не замечали перемен в состоянии, и придурок Кагеяма Тобио, который находился ближе всех к Хинате и совершенно точно видел, что с ним происходит, но ничего не сделал, посчитав, что этот пыл «на руку» Карасуно. Но уж точно не виноват Шоё, который был обычным ребенком, впервые увидевшим настоящий волейбол. Но он уверен, что, да, такого и вправду не повторится, пока Хината с ними в команде. Пока Ацуму рядом, он не позволит этому случиться. Ацуму мягко взьерошивает его рыжие волосы и медленно поднимается со скамьи. — Ладно, Ниндзя Шоё-кун, — хмыкает он, — пошли. Получишь парочку крутых пасов от Ацуму-сенпая. Хината радостно смеётся и кричит что то типа «Во-о-оу», когда направляется следом за Ацуму.

4

Четвёртой причиной, почему Мия Ацуму мог бы влюбиться в Хинату Шоё, была его доброта. Ацуму казалось, что мазоли на руках Шоё не от жестких ударов по мячу, а от бесконечного поглаживания уличных котят и щенят. Он мог разориться лишь на корм для бездомных животных, если бы не зарабатывал неприлично много благодаря своей чудной игре. Каждый божий раз, когда они с Ацуму шли по одному пути домой с тренировки, их встречал котёнок, который сразу признавал Шоё за своего и ласково тёрся ему об ногу. Хината доставал приготовленный с утра пакетик корма и высыпал в миску, стоящую неподалёку. На Ацуму же пушистый не обращал никакого внимания. — Я по его мнению не достоин внимания? — театрально всплакнул Ацуму, когда кот проигнорировал его поглаживания и ловко увернулся от них. Шоё улыбнулся: — Он просто к тебе не привык, Ацуму-сан, — он нежно взъерошил и так растрёпанные после тренировки блондинистые волосы. — Это значит, мне стоит ходить с тобой сюда чаще, чтобы он соизволил себя погладить? Хината рассмеялся, и Ацуму посчитал это как «Да». Спустя ещё неделю, уличный бродяга сам стал тянуться к его рукам, и это безусловно радовало так же, как и довольная улыбка рыжего от того, что его друзья, наконец, нашли общий язык. Шоё никогда не обижался на людей, какую бы гадость они ему не сказали. Он не умел таить злобу, а мстил, разве что, на площадке во время игры. Учитывая, сколько Шоё пробыл одной команде с Тобио-куном и Цукишимой, которые редкостные говнюки и никогда язык свой за зубами лишний раз не придержат, это поразительно, как он от них не нахватался. Шоё никогда не впитывал в себя чужие гадкие привычки и колкости, с какими бы уродами не общался. Он улыбался соперникам, которые изо всех сил пытались смотреть на него как на дерьмо, и у них отвратительно получалось устоять перед обаянием Шоё. Ацуму всегда был этому поражен. — Сначала искупайся в спирте, а потом уже трогай меня, придурок, — рявкнул Сакуса, когда весь потный после матча Хината похлопал его по спине. Это была их первая совместная игра, и, к сожалению Ацуму, Шоё не до конца понял, насколько противный и говнистый бывает Киёми. Он удивленно вскинул бровь и поднял руки в примирительном жесте, мило хихикнув: — Ох, прости-и-и, Оми-сан, не знал. Хината отошел к Бокуто, оставив Сакусу искоса подглядывать на него. Они проиграли первый сет, а Сакуса оплошал на нескольких своих подачах. Вероятно, Шоё видел, в каком он настрое духа и решил подбодрить. Ацуму было жалко рыжего птенца, которого эта Итачиямовская гадюка пожевала и вырыгала. — Не думаешь, что переборщил? Он же не привык ещё к тому, что ты такой засранец. Сакуса закатил глаза и продолжил разминать свои кисти рук, как из хоррор фильмов. Ему еще придется прожить с Шоё в одном номере целую ночь, потому что их решили расселить по времени появления в команде, а Сакуса пришел лишь на месяц раньше Хинаты. Ацуму готов оставить дверь в свой с Бокуто номер открытой, чтобы, если что, побитый Шоё мог оттуда сбежать к ним, но этого не происходит. — А, я просто купил ему какой-то крутой карманный антисептик, а себе влажные спиртовые салфетки, — непринужденно рассказывает он. — Вроде, все хорошо. С того момента в команде точно не было людей, которые могли плохо высказываться в сторону Хинаты Шоё.

5

Пятой причиной, почему Ацуму мог бы влюбиться в Шоё-куна, заключалась в его природном обаянии. Всю свою жизнь Ацуму был уверен, что является богом, сошедшим на эту землю в поиске умиротворения и спокойствия, а Саму был лишь ошибкой этой системы, решившей сделать копию. Красивые девушки хотели быть с Ацуму, а менее красивые парни хотели быть самим Ацуму. Он так думал, пока не встретил Хинату Шоё. К Шоё тянулись все, сами того не осознавая, и всем нравилась его компания, даже если они не хотели этого показывать. И Хината никогда не был скуп на свое внимание — он дарил его всем без подтекста и гадких мыслей об отдаче. Шоё дружил со всеми, с кем хоть раз пообщался, и это Ацуму понял, когда побывал на его дне рождении. Свой юбилей Шоё праздновал в Бразилии, куда по понятным причинам не могло приехать большинство гостей, поэтому он решил отметить по полной в следующий год. На свое 20-летие он задул свечи торта вместе с интровертом-соседом Педро и лишь «чуть-чуть выпил» с Ойкавой в местном клубе, хотя кривые и дрожащие сторисы в инсте Ойкавы говорят о том, что он тащил донельзя пьяного и плачущего навзрыд Шоё домой, после того как они натанцевались до четырех часов утра. Ацуму, цокнув языком, переснял каждую из этих историй на свой старый телефон, потому что сохранять их придурковатый Тоору запретил в настройках. Он думал о том, чтобы однажды показать это Ивайзуми Хаджиме, если Ойкава его сильно взбесит, но Осаму сказал, что это сталкерство сильно подозрительное, и Ацуму лишь изредка пересматривал нетрезвые танцы и рассказы Шоё. На свой 21 год Шоё снял загородный дом, на который ему немного добавил денег Козуме «как подарок», и позвал туда абсолютно всех, с кем хотя бы раз здоровался за пределами площадки. Просто ради того, чтобы отдохнуть летним вечером после тяжелых турниров, пришел много кто, и из них Ацуму знал дай бог половину. Шоё удалось уговорить пойти в такое людное и микробное место даже Сакусу Киёми, под предлогом того, что там будет «Ушивака-ого-у-него-свой-носовой-платок». Теми, кто реально удивил Ацуму свойствами безграничной дружбы Хинаты Шоё, были как раз таки Ушиджима-как-блять-так-вообще-получилось-Вакатоши со своим другом Пугающим-шоколадным-мастером-Тендо, Куроо-нихуя-себе-связи-Тецуро и Суна-какого-хуя-Ринтаро с Осаму. О, ну и, конечно же, Ойкава-когда-успел-блять-приехать-Тоору. Шоё успевал общаться со всеми кто присутствовал и не давал даже шанса пожалеть о приходе сюда. Людям было весело и стоял громкий приятный гул на летней веранде, не говоря уже о том, что происходило в самом доме. Осаму взял на себя готовку мяса на гриле, и Ацуму не мог отказать радостным глазам Шоё, поэтому остался помогать брату. Суна стоял вместе с ними, то и дело оглядываясь, чтобы не пропустить какого-нибудь невероятного фейла от пьяных в стельку ребят. Учитывая, сколько здесь популярных персон, можно было бы хорошо срубить денег за шантаж. — Цуму, я все еще в шоке от того, сколько здесь народу, — говорит Осаму, переворачивая мясо. — Честно? Я, блять, тоже, — Ацуму посмеивается и громко открывает банку пива. — Я думал, что знаю всех друзей Шоё, но тут их раза в три больше, чем я представлял. — Тут даже КодзуКен, — бубнит Суна, садясь на скамейку рядом. — Помню, мы играли против их команды когда то, лол. — Они с Шоё еще со школы дружат, — говорит Ацуму и протяжно зевает. — Даже спонсировал его, когда он в Бразилии жил. Осаму удивленно вздыхает. Шоё подходит к ним немного позже вместе с Ямагучи, чтобы помочь донести еду к общему столу. Ацуму было обидно, что в силу своей тяги к сладким шотам алкоголя он ничего не помнит, но после того, как Суна ехидно показал ему видео, на которых Ацуму ноет и вытирает сопли об плечо Шоё, а после блюет где то в кустах, он захотел стереть себе память полностью. И, конечно же, отдать Суне все свои гребаные деньги, чтобы эти кадры не попали ни в один из пабликов поклонения Ацуму Мие. Но Шоё лишь мягко улыбается, похмеляясь банкой холодного пива и протягивая такую же Ацуму, прежде чем отправить его мыть обблеванные полы в ванной.

6

Ацуму мог бы влюбиться в Шоё из-за его улыбки. Ацуму Мия не мог так улыбаться никогда: он скалился и издевался, гордо поднимал подбородок и тянул снисходительную ухмылку на лице, чтобы показать свое превосходство, и ему об этом говорили все. Даже когда ситуация требовала нежности и любви, как с родителями, он смущенно дул губы и отворачивался, лишь бы гадкие лыбы не просачивались в кругу родственников. Но Хината Шоё был совсем другим. Он улыбался всегда ярко и искренне, отзеркаливая солнечный лучистый свет. Он никогда не насмехался и не злорадствовал, а лишь наивно и по-детски радовался за других. Шоё мог улыбаться каждому по-разному, но это всегда шло от чистого сердца. Он со смехом улыбался Бокуто, когда тот снова, как в школьные времена, пытался усадить его на плечи и это заканчивалось громким провалом. С лёгким трепетом и беспокойством улыбался Сакусе, когда тот пытался подальше уйти от журналистов и их тупых вопросов. Посмеивался с еле уловимым укором Инунаки, когда Шион пускал грязные, но донельзя забавные шутки про соперников. Он с вызовом давил лыбу Кагеяме через сетку после очередного матча и гордо ухмылялся Коураю, когда Шакалы выигрывали. Уголки его губ с особой любовью поднимались вверх при виде матери и Нацу по видеозвонку, когда Нацу показывала новые приемы со своих соревнований по волейболу, а мама мягко интересовалась, как он кушает и тепло ли одевается. Шоё нежно улыбался Ацуму после тренировки, когда он снова жаловался на ссору с братом, и мягко ерошил красивую укладку, боясь уничтожить её. Хината даёт очередной дельный совет, и Ацуму, даже не задумываясь, верит ему. — Спасибо, Шоё, ты лучший! Теперь Шоё улыбается немного смущенно, а в его глазах, которые пристально смотрят в душу, пробегает маленький блеск, который до боли знаком Ацуму, но именно сейчас он не может уловить, что это значит. — Не льсти мне, Ацуму-сан, — посмеивается он и игриво пихает Цуму в плечо. — Но я даже не преувеличиваю, — озадаченно вскидывает брови блондин. Он хватает лицо Шоё своими ладонями и притягивает немного ближе, чтобы Хината даже не смел оборвать зрительный контакт. Рыжий удивленно выпучивает глаза. — Я серьезно, Шоё. Ты реально лучший. Ацуму не врал. Он, в последнее время, вообще не смел солгать кому-либо, а тем более Хинате Шоё. Лучше пусть скажет гадость, о которой после пожалеет, но не соврёт. Ложь на вкус неприятная, но сладкая до горькости, а трепкий осадок с языка тяжело убрать еще очень долго. Шоё бурчит что-то непонятное в ответ, покрываясь ярким румянцем. Ацуму осознает, что, возможно, Хината не может нормально говорить, из-за того что чужие руки сжимают его лицо, и поэтому убирает их. Шоё ещё немного переминается с ноги на ногу на месте: — Спасибо, Ацуму-сан. — Это тебе спасибо, Шоё, — Ацуму непринужденно приобнимает его одной рукой за плечи и кокетливо усмехается. — За всё спасибо. — Тебе тоже. Они идут дальше, а рука Ацуму все еще обнимает Шоё, но он ее не сбрасывает — лишь продолжает что-то возбужденно рассказывать, активно жестикулируя. Ацуму смотрит, как Шоё тянет лыбу не переставая, а его рыжие пряди волос красиво мерцают на закатном солнце, и сам не осознает, что с Хинатой улыбается так же ярко и искренне.

7

Ацуму с радостью смог бы влюбиться в Шоё из-за его усердия и трудолюбия. Ацуму был ленивым по отношению ко всему, что не связано с волейболом или же его красотой. Он мог подолгу укладывать волосы бесчисленным количеством лосьонов и лаков, но забывал мыть посуду за собой неделю. Мог посещать каждую тренировку без опозданий и организовывать собственные с Шоё вдвоем, но пропускал очередной автобавтобус домой после них. Шоё был совсем другим: он делал все дела по строгому расписанию. Просыпался с восходом солнца чтобы помедитировать, готовил себе завтрак и раскладывал заранее бенто на обед, после каждой внезапной дополнительной тренировки с командой рассчитывал, как и с какой скоростью он может добежать до автобусной остановки, чтобы успеть домой и лечь пораньше. Чтобы с утра снова проснуться от солнечных лучей, бьющих в окно через тонкую ткань шторы. Бразилия изменила маленького и шустрого мальчика, желающего всего и сразу, до неузнаваемости. У Хинаты Шоё, кажется, был план, как завоевать мировую арену, и именно поэтому он так четко следовал своей дисциплине. Чёрные Шакалы тоже повлияли на него, но нельзя сказать в лучшую ли сторону: Шоё узнал, что такое разгрузочный день и посиделки в баре с командой в обычный будний день. Но сам Шоё дал Шакалам больше, чем они ему. Он стал практиковать с Бокуто поверхностную медитацию, и она часто спасала его на матче, когда он снова от волнения забывал свои супер-крутые приёмы. Научил Сакусу готовить многие Бразильские блюда, вооружившись перед этим перчатками и всякими санитарными штуками. Рассказал своему сенпаю Инунаки, как можно материться на португальском, чтобы у японоговорящих соперников было меньше возмущений. С нововведениями в жизни Ацуму было одновременно и проще, и тяжелее, чем с остальными. Проще, потому что Ацуму Мия сам сильно поменялся с момента прихода Шоё, даже не заметив. В первую очередь, изменения были в характере: Ацуму стал мягче относиться к людям и их ошибкам, ограничиваясь лишь еле слышным цоканьем, и перестал громко спорить с остальными. Он высказывал своё недовольство чётко и заранее сформулированно, сразу говоря, как можно решить проблему, а не просто «Что за хуйня, бля». Ацуму так же начал более ответственно относиться к калорийности пищи, чтобы в дневную норму белков и углеводов вписывалось вечернее пиво с Шоё, без риска для своей апполонской фигуры. Тяжелее было, потому что Шоё не знал, что Ацуму уже достиг своего предела «хорошего мальчика» из-за него, и старался помочь встать на путь истинный хотя бы в одном деле. Поэтому, как бы радостен не был Ацуму от того, что ему не придется слушать громкие песни из соседней комнаты своего номера от Бокуто, он был в ужасе. Ему придется делить одну площадь с Шоё. С вкусно готовящим, энергичным и донельзя строгим к порядку Хинатой Шоё. В первый вечер они вместе посмотрели нашумевшую комедию, посмеявшись до слёз, и Ацуму пришлось мыть тарелку от горячих закусок сразу же, не ожидая момента, когда она пригодится. На второе утро Шоё заставил Ацуму подобрать грязные носки и закинуть их в стиралку. На третий день Ацуму мыл полы в гостинной и своей комнате, взамен на то, что Хината готовил им ужин. Ацуму это не нравилось, потому что отнимало его время для безделья, но он не смел высказывать жалобы в эти красивые карие глаза и лишь повиновался. И снова мыл посуду. — Когда я временно жил с Шоё, у него такого не было, — удивленно восклицает Бокуто, когда Ацуму в раздевалке рассказывает о тягостях жизни. — Он только один раз попросил меня протереть стол, и то, после того как я разлил на него газировку! Он помнил, как постоянно слышал радостный смех и крики за стеной из их номера, когда сам сидел забившись в самый дальний и темный угол подальше от помешанного на чистоте фанатика Сакусы. Ацуму грустно усмехается, хотя тогда готов был плакать, и Осаму верит, что так и было. Возможно, Бокуто просто не был такой свиньей, которую приходилось заставлять за собой убирать. Но Сакуса, уже не выдерживающий эту неделю ада в одной площади с Котаро, говорит совсем обратное. Чистюля-Киёми дважды вымывал кухню после неудачной готовки Бокуто и даже не ходил около его спальни, потому что «Оттуда за километры воняет грязными носками, которые я три блядских дня наблюдаю на нём. Одни и те же.» А ведь Бокуто любил бегать по уличной траве и полу в спортзале без ботинок. Ацуму не выдерживает, когда чуть не соглашается еще раз подмести в кухне тем же вечером: — Не помню я, Шоё, чтобы ты так гонял Бок-куна. Шоё посмеивается, перевернувшись на диване поудобнее. Он увлеченно смотрит на то, как Цуму, горько вздыхая, пытается вымести крошки за тумбочкой напротив. — Я пытался. Но Бокуто-сан просто безнадёжен. Ацуму удивленно оборачивается в его сторону. Он был поражён тем, что, оказывается, это не предвзятое отношение к самому ленивому из близнецов, а что то другое. — Тогда почему? — Что? Ацуму не мог подобрать нужных слов и молча сел рядом на мягкие подушки, отложив веник подальше и уставившись в стену. Шестеренки в его голове кромко перекручивались, переваривая всю ситуацию. — А-а-а, — понимающе тянет Шоё и мягко хохочет, принимая сидячее положение рядом. — Я понял. Прости, Ацуму-сан, я сильно тебя нагрузил. — Н-нет, Шоё, — Ацуму стало стыдно. — Не в этом дело! Забей, все хорошо. Я рад тебе помочь. — Если честно, — Шоё кладет руку на его спину между лопаток, чтобы переключить на себя внимание. — Я поэтому и просил. Просто, эм, с Бокуто-саном тяжело отдохнуть, знаешь? После его помощи, если он не забывал, нужно было убираться еще раз. А Оми-сана я боялся попросить, хаха. Он же никогда не согласится сделать какую то часть моей работы! Скажет: «Не обязан. Сам насрал — сам убирай», — Ацуму смеется, когда Шоё делает недовольное лицо и брезгливо кривит брови, изображая Сакусу. У него, кажется, всегда был талант пародиста. Тобио-куна он тоже изображал великолепно. — Не подумай, что я тобой пользовался, Ацуму-сан, — после минутной паузы на хихиканье продолжает Шоё. — Я просто очень устаю в последнее время и был уверен, что ты сможешь хорошо с этим справиться. Твои вчерашние тамогояки были потрясающие! Ацуму понимает, что уже не может сдержать накативший румянец на щеках, и поэтому взъерошивает волосы Шоё, чтобы пригнуть его голову чуть ниже и не позволить увидеть собственное смущение. Он, на удивление, часто переполнялся эмоциями, когда Шоё хвалил его за что-то не связанное с волейболом. Ацуму был горд тем, что Шоё доверился ему даже в такой мелочи, как уборка, и тем более, что ему понравились те тамогояки.

8

Ацуму мог бы влюбиться в Шоё за его честность. Шоё никогда не врал своим близким и в принципе всем. Он всегда говорил открыто и прямо, не думая о последствиях, какими бы они не были. После матчей репортеры искали глазами лишь его, потому что понимали, как это поможет для накрутки просмотров их жалких статей с тупыми заголовками. И за болтливым Шоё приходилось внимательно следить в подобные моменты, потому что сейчас он рассказывает о том, как ему понравился матч, а потом невзначай отвечает «А, Ацуму-сан? О, он тогда жутко переволновался от…» и искренне не понимает, почему раскрасневшийся Ацуму уводит его за шиворот оттуда. И Шоё никогда не делал этого со зла. Он просто был слишком открытым для всего мира и ничего не таил за душой. Поэтому ему подробно приходилось проводить инструктаж о том, что можно говорить журналистам, а что нет. Он непонимающе хлопал своими длинными ресницами и бодро кивал, но эти гады с микрофонами и камерами все равно находили обходные пути для черпания «не волейбольной» информации из уст наивного Шоё. Единственной, единственной в мире темой, которую избегал Хината Шоё, была его личная жизнь в смысле отношений и романтики. И оттого она становилась еще более интересной, потому что у Шоё не было тайн, кооме этой. Ацуму грыз ногти и кусал локти от любопытства. Он мог иногда мимолетно с шуткой спросить: «И кто же был счастливицей, получавшей от тебя сердечки в сообщениях, Шоё-ку-у-ун?», но всегда получал что то типа: «Я всем присылаю сердечки! Они крутые». Милый и наивный мальчик Хината Шоё. Но напрямую такие темы Ацуму не хотел заводить, потому что понимал, как это будет странно и глупо. И он не хотел вгонять Шоё в ступор своими вопросами — это ужасно и неэтично. Он пересмотрел все старые фотографии на странице Шоё и не нашел ни одной зацепки даже там, долистав до 2012 года. Одним подозрительным постом была фотография 17 летнего Кагеямы Тобио с максимально упоротым лицом, но в описании были лишь смайлики среднего пальца и «тупой Говногеяма, разблокируй меня, я больше не буду ставить тебе подножки», поэтому Ацуму облегченно выдохнул. Это даже близко не было похоже на отношения. — А тебе какие девушки нравятся, Хината? — Инунаки толкает Шоё локтем в бок и нагло ухмыляется. Хината краснеет, задумывается, белеет и спокойно отвечает: — Не знаю. Мне они, вроде как, не нравятся. Он стыдливо отводит взгляд, когда понимает, что только что сказал, но не отрицает своих слов. Немного съёживается под пристальными взорами товарищей и делает щедрый глоток спиртного. — То есть, как? — Ацуму тупит взгляд пару минут, переваривая услышанное, пока Инунаки громко не ударяет себя ладонью по лбу, разочарованно выдыхая и сдерживаясь от смеха. К Ацуму приходит осознание, когда он видит покрасневшего Шоё и понимает, что нагло пялился на него все это время. В груди расцветает новое, неизвестное, но приятное чувство. Что? Он, наверное, просто слишком пьян. — Эм-м-м… Вот так. Типа, вообще. Шоё, кажется, еще усерднее пытается стать одним целым со спинкой кожанного дивана, так как вжимается в него все сильнее. — И как давно? — Ацуму сегодня становится мастером тупых вопросов, но он не простит себе, если не попытается выжать максимум этой «запретной» темы из немного пьяного Шоё. — Думаю, со школы. — О, я это понял на своем году старшей школы, — хохочет Бокуто и ободряюще хлопает Шоё по спине. — Не ссы, Шоё, тебя тут уж точно никто не осудит. — Ага, ты только взгляни на педика Ацуму, — подключается Сакуса. Когда он выпивший, он перестает так сильно бояться инфекций и становится еще большим дерьмом, потому что всегда готов сказать какую то гадость про «самого наглого из близнецов». Но смех товарищей помогает Шоё расслабиться, и он больше не похож на запуганного щенка. Ацуму улыбается, так и не решаясь плюнуть ядом в Сакусу в ответ. Когда Ацуму рассказывает об этой ситуации брату, Саму захлебывается смехом и чуть ли не давится легкими, в перерывах говоря «ты идиот, Цуму» и «просто конченый придурок», и Ацуму приходится отключиться от звонка.

9

Ацуму мог бы влюбиться в Шоё за его чрезмерную эмпатию и умение поддержать в трудную минуту. Шоё освещал всю их команду своими солнечными лучами радости и доброты. Черные Шакалы пережили множество кризисов командного духа, учитывая смесь их неприятных и гадких характеров. Если взять тех же Инунаки и Сакусу — двух самых главных говнюков из них — и посадить в одно помещение с маленькими детьми на несколько часов, то ровно 1 час и 55 минут будет разноситься детский плач и крики о помощи, а дверь изнутри будет исцарапана в попытках выйти. Они этого не проверяли и не хотят. Выводы сделаны исходя из того, что фанатки Оми-куна, откуда бы они, блять, не взялись, каждый раз после встреч с ним были обескуражены, словно их с низу до верха обмазали дерьмом. Но они, на удивление и к сожалению, никуда не пропадали даже после такого, и приходили на следующие «сходки» более подготовленными морально, мазохистки. Бокуто был другим случаем. Совсем другим. Учитывая, что рядом не было человека, который на протяжении двух лет старшей школы успокаивал Котаро и у которого можно было бы попросить совет, всем было слишком тяжко с ним. Ацуму видел как тот играет лишь мельком и особо не акцентировал на этом свое внимание, пока не осознал, что из записей матчей Фукуродани вырезали ОЧЕНЬ много моментов. Они ОЧЕНЬ много недосказывали и не показывали про их капитана. К его перепадам настроения, происходящим даже во время игры, было невозможно привыкнуть даже спустя долгое время. Но, словно Ангел, сошедший с небес под звуки райской арфы, с легким ветром, который слегка развивал перья на белоснежных крыльях за спиной, появился Шоё. Ацуму казалось, что каждый раз, когда Шоё успокаивал расстроенного Бокуто, словно ребенка в люльке, с трибун пели птицы и вокруг кружили бабочки. Они, наконец-то, могли спокойно выдохнуть и не волноваться о моральной стабильности далеко неуравновешенного Бокуто, пока рыжий был рядом. Шоё понимал их всех так же, как себя, и Ацуму не мог в это поверить. Он не привык, что кто-то кроме Саму может это сделать — залезть в крашенную блондинистую голову и по-хозяйски перебирать книги на полках. Ацуму осознал всю мощь рыжей поддержки, когда у него случилась осенняя хандра. Было много событий, добавляющих масло в синее пламя самобичевания: Кагеяма Тобио, которого по телевизору показывали больше, а на их общих фотографиях с Мией последнего нелепо обрезали, и только потом выставляли в сеть; внезапная блокировка его любимого аккаунта «Фан-клуб Ацуму-чана √1», в которой были все подборки невероятных пасов, подач и укладок Цуму; Осаму открывает новую точку в Токио и временно переезжает туда (Ацуму никогда не признает, что это как-либо повлияло на его настроение, но на самом деле стало отправной точкой); любимый шампунь «эффект конских волос 24 в 1» ушел из продажи и много-много чего ещё, что накапливалось на протяжении последнего месяца. И всё это выпало на период сборов, на которых в целях поддержания режима их снова поселили в общежитие. И Ацуму в любой другой ситуации обрадовался бы тому, что его поселили в одну комнату с Шоё, но не сейчас. Не тогда, когда Ацуму выглядит как дерьмо и не может снова втайне вставать на пол часа раньше, чтобы пересекаться с Шоё в гостиной помытым и с уложенными волосами. К предстоящей игре им дали две недели на подготовку, поэтому можно было со спокойной душой гнить на чистых — пока что — простынях в одиночестве. Но Шоё так не думает. — Ацуму-сан, ты мерял температуру? У тебя всё хорошо? — Да, Шоё, я не болею. — Ацуму-сан, ты не хочешь со мной на пробежку? Мне та-а-ак скучно! — Нет, Шоё, я ещё посплю. — Но ты не ложился! — Ацуму-сан, ты будешь со мной обедать? Я приготовил карри. — Ацуму-сан, я заказал пиццу к фильму, спускайся ко мне! — Ацуму-сан, тренер разрешил выпить немного пива и сказал, что это не сильно повлияет, если завтра мы начнем тренироваться на пол часа раньше с утра! — Ацуму-сан, я собираюсь пересмотреть «Мальчишник в Вегасе», ты… Против этого Ацуму уже бессилен. Их кино-традиция с Шоё не должна быть нарушена ни при каких обстоятельствах. — Хорошо, Шоё, — с той стороны закрытой двери в комнату Ацуму уже пробираются солнечные лучи от улыбки рыжего, — с радостью. Только почищу зубы, для начала. — Аэ-э-э… Но ещё шесть часов вечера? — Недоуменно говорит он. — Да. Я знаю. Уже шесть часов вечера. Шоё удивленно выдыхает, но покорно говорит «Хорошо» и уходит ждать в другую комнату. Ацуму надеется, что Шоё не догадался, что он свинья, не почистившая зубы утром. Когда Ацуму, чистый и вкусно пахнущий дорогим гелем для душа, появляется в дверном проёме гостиной, Шоё заметно расцветает. — Я уже тебя заждался, — посмеивается он. Цуму облокачивается на косяк и протяжно зевает. — Ты не ел с самого утра, садись быстрее, пока пицца не остыла. Ацуму в этот раз долго уговаривать не приходится — он поудобнее усаживается на диване среди подушек рядом с Шоё и первым делом открывает холодную банку пива. Фильм они не досматривают. Где-то на его середине Шоё ставит паузу и начинает разговор с Ацуму, и тот, немного выпивший, с радостью делится всеми своими переживаниями. Ацуму не помнит, когда его голова оказалась на коленях рыжего, а чужие мягкие пальцы перебирали ухоженный лже-блонд. Он помнит, как Шоё иногда посмеивался и кивал, как милые морщинки появлялись в уголках медово-карих глаз, а на вид мягкие щёки понемногу розовели от хмельного. Ацуму этого не хватало. В следующий раз, он сразу же как Бокуто побежит выговариваться к Шоё.

10

Десятой причиной, почему Ацуму мог бы влюбиться в Шоё, было то, что он иногда такой же придурок. Было приятно увидеть, что Шоё, привыкнув к их компании, стал вести себя более открыто. Он без стеснения дурачился с Бокуто и игриво спорил, показывая язык и корча смешные рожицы, с Сакусой. Но с Ацуму почему то все было немного по-другому. Их личная игра заключалась в флирте, нелепых подкатах и ехидном прищуре. Это заметил Саму, когда Ацуму навестил его вместе с Шоё и съел все оставшиеся после продажи лакомства. — Ты не думаешь, что он к тебе подкатывает? — скучающе говорит Осаму и пристально смотрит на брата. — Тебе кажется, придурок, — фыркает ему в ответ Ацуму. — Он со всеми так дурачится. — Даже с Бокуто-саном? — Нет! Это другое, — Ацуму уже жалеет, что согласился помочь самому-тупому-из-близнецов с уборкой зала. Он не был готов отвечать зти эти тупые вопросы. — То есть… — Осаму устало вздыхает. — Ты считаешь, что человек, который до сих пор отправляет факи под каждый пост Кагеямы в твиттере, в шутку заигрывает с тобой? Ацуму на мгновение задумался. Разве это не так? — Цуму, он, уж извини за выражение, инфантильный идиот, — Ацуму не извиняет и бросает на него укоризненный взгляд. — Ну не может Хината сначала пытаться перепрыгнуть через сетку, стоя на плечах у Бокуто, а потом просто так пошутить про секс с тобой. Ацуму фыркает. Это же Шоё! Конечно, он может. Он всегда делал что то подобное. Например, когда однажды на пьяную голову рассказывал, что у Ацуму такие хорошие пасы, что он встречался бы с ним, чтобы получать их каждый день. Но он и так получает их каждый день! Когда Сакуса снова поднял тему про безграничное количество неуравновешенных фанаток Ацуму, Шоё заступился, сказав, что он с гордостью является членом из этой секты. Оми-кун тогда скривился и ушел, а Шоё игриво ухмыльнулся и подмигнул. Когда их впервые поселили в один номер, Шоё хвастался остальным, что у него будет «незабываемая бессонная ночь с блондинкой», имея ввиду, конечно же, ночной марафон ужастиков в тайне от тренера. Когда Ацуму в третий раз согласился на утреннюю пробежку с Шоё, тот постоянно бежал сзади, и в свое оправдание сказал: «отсюда хороший вид на твою задницу, Ацуму-сан», громко рассмеявшись. Ацуму, конечно же, понял, что это лишь шутка, и на самом деле рыжий следил, чтобы он не филонил. Но, если честно, на долю секунды смутился. Когда Шоё разговаривал по видеозвонку со своей сестрой Нацу и на появившегося в кадре полуголого Ацуму отмахнулся, мол: «Это мой будущий парень. Он, наверное, ещё не догадывается об этом» и снова хихикнул. И облизнулся. Когда случайно зашел в душ к Ацуму и грустно улыбнулся: «О, прости, я поздно пришел. Хотел зайти, когда ты будешь хотя бы полуголым» Когда передал для Осаму номер своего знакомого, который занимается поставками морепродуктов, и в ответ на благодарность хмыкнул: «Я просто хочу помочь хорошему irmão do futuro marido». Ацуму не понял, но понял Саму, уже посмотревший перевод. — Ты вообще думал о том, что Кита-сан сказал тебе в прошлый раз? Осаму выбивает брата из раздумий и кидает в него сухую тряпку. — О чем? — О том, что ты влюблен в Хинату. Ацуму снова смеется. Боже, какая глупость. — Тупой бред, — говорит он прерывисто из-за хохота, — я просто не мог бы… Он замолкает. Осознает. Думает. О, чёрт. Дерьмо. Блять.

1

Первой и единственной причиной, почему Ацуму Мия не мог влюбиться в Хинату Шоё было то, что он уже его любил. Ацуму потрясён. Он в шоке. И мокрый из-за лёгкого летнего дождя, пока бежит по знакомому пути от автобусной остановки к своему номеру. Он мог бы позвонить, но это совсем не то. И телефон сел. И, вообще то, дрожащими руками очень трудно печатать, а по звонку говорить о подобном достаточно некрасиво. Ацуму Мия идиот и заслуженно принял звание самого-тупого-из-близнецов, потому что ему потребовалось грёбанные месяцы, чтобы понять то, что поняли уже все. Кусочки пазла складываются воедино: все штуки и подколы от Саму, все косые взгляды Сакусы и понимающе-материнские от Бокуто, все комплименты и кокетничества Шоё. Просто всё. Ацуму, возможно, был поверхностно влюблен со школы. Но полюбил не сильно давно. А понял это вообще 10 минут назад. Он по началу думал, что Хината Шоё стал для него новым Осаму — таким же подходящим для атак и понимающим, но нет. Хината Шоё был лучше, ближе и роднее, не смотря даже на то, что Саму был с Ацуму в одной утробе. Влажные кроссовки громко топают по лестнице, когда Ацуму бегом поднимается на верхний этаж. Он тяжело дышит и весь мокрый, но до безумия счастливый. Он быстро и неаккуратно открывает дверь ключом и вбегает, даже не переобувшись. Шоё сидит на диване и смотрит какое то глупое шоу, которое крутят по телевизору уже второй час. Ацуму останавливается в дверном проходе и слегка пугает рыжего своим непривычно растрепанным внешним видом. Они долго смотрят друг на друга. Подбирают слова. У Ацуму много слов вертится на языке, но после такой утомительной пробежки по лужам он не может сказать их все сейчас. Потом. Чуть позже. Ацуму все еще тяжело дышит и пристально смотрит в медово-карие ошеломлённые глаза напротив, как голодный дикий зверь. Он и был им. Он готов прямо сейчас растерзать Хинату Шоё. Он не может больше ждать и выпаливает: — Я тебя люблю, Шоё. И закрывает глаза в ожидании. Потому что знает, что сейчас увидит, когда их откроет, и просто не сможет устоять, чтобы не расплакаться самому. Шоё громко шмыгает носом и быстро преодолевает расстояния между ними. Его объятия теплые, крепкие, нежные и домашние. И любящие. — Я знаю, Ацуму-сан, — смеется он и снова шмыгает носом, когда Ацуму обнимает в ответ и прижимает его голову к своей мокрой груди. — Я тоже тебя люблю. Ацуму проводит носом по ярко-рыжим волосам и вдыхает знакомый запах. Он хочет заполнить им свои легкие. — Я знаю. Когда Шоё немного отстраняется, чтобы взглянуть на него, Ацуму видит то, о чем думал: глаза Шоё слегка влажные, но до одури счастливые. Он хочет утонуть в них. Слегка мазолистые и немного грубые пальцы обхватывают мягкие и совсем чуть-чуть веснушатые щеки. Ацуму целует, а Шоё отвечает тем же, улыбаясь ему в губы.