Качели

      Дневной летний зной уже давно спал. Солнце укатило за горизонт, так что небо накрыла синяя, почти фиолетовая пелена. Старые желтые лучи фонарей разрезали мягкую тьму, маня к себе стайки мотыльков. Старая детская площадка совсем опустела, болезненно скрипя давно ржавыми деталями. Так выглядело девять вечера — по крайней мере Секби думал, что было девять. Фонари всегда включали, когда дома большая стрелка их старых механических часов уходила чуть выше цифры девять. Сейчас же мальчишка был не дома.       Сказать по правде говоря, дома он бывал редко: рано утром его выгоняли гулять на улицу, а забирали поздно вечером, мол чтобы под ногами не мешался. Сам Секби никогда не шёл домой, а покорно ждал на старых скрипучих качелях. Качаться на них было нельзя — от громкого звука тут же начинали кричать все дворовые бабки что-то про тишину и уважение — да и было это почти невозможно. Качели были гнутые и искривленные. Один столбик чуть ушёл в землю из-за того, что дождь размыл почву, а железная трубка, за которую нужно было держаться рукой, была согнута под тупым углом каким-то пьяницей ещё очень и очень давно. К тому же за качелью росло небольшое, но всё же дерево, на ветки которого в любом случае наткнешься, как бы аккуратно ты не качался.       Секби все эти тонкости знал. Знал и то, что этой качелью никто и не пользуется. Кто не видит смысла, кто боится испачкать, а кто-то просто не хочет смотреть на нечто сломанное и нелицеприятное. Мальчик в какой-то степени сравнивал себя с этой качелью — он также существовал в семье просто по умолчанию. Он был таким же неудобным, непонятным и неприятным.       Своих родных родителей он не помнил, а дядя, к которому нежданно-негаданно его пристроили, не то чтобы был рад родственнику, называя того «выродком». Но Секби не обижался, надеялся, что дяде просто нужно к нему привыкнуть. Просто показать, что мальчик хороший, послушный. Показать, что его можно любить. Длилось это уже шестой, а может даже и седьмой год.       Ночь, тем временем, вступала в свои законные права. Начинало веять холодом и звенящей в ушах тишиной. Однако за Секби так никто и не шёл. Мальчик все также покорно сидел на деревянной перекладине, обнимая себя руками и думая, что «папа» вот-вот придет. В окнах домов загорелся свет — тёплый и приятных. Хотелось домой, быстро поесть и спрятаться в своём уголке комнаты с плюшевой игрушкой в обнимку, но для этого нужно было ждать. Просто так прийти было нельзя, ведь это значило отвлечь дядю раньше времени от работы.       — Так и будешь здесь сидеть? — раздаётся мальчишечий голос сбоку.       Секби поворачивает голову. В нескольких шагах от него стоял Джаст — шебутной парнишка с соседнего дома. Тот недавно вернулся с родителями с морей, так что кожа уже преобрела темный бронзовый оттенок, а и без того светлые волосы выгорели на солнце.       Солнце.       Джаст напоминал его, точнее вечера, когда то самое солнце уходило за горизонт, а мир становился весь такой теплый и мягкий, как будто шоколадный.       — Буду — тихо ответил Секби, — я жду.       — Уже поздно. Никто не придет — абсолютно уверенно произносит мальчик.       — Папа придет. Он наверное просто занят и забыл про меня…       Джаст молчит. Смотрит, как его друг всё ещё цепляться за холодный металл качели и пытается не плакать.       — Пойдем со мной. Уже холодно. Моя мама напишет твоему папе, что ты у нас — робко предлагает Джаст.       Секби помнил маму Джаста высокой красивой женщину. Та хоть и редко улыбалась, но выглядела доброй и заботливой. Ещё у неё были длинные тёмные волосы. Секби это хорошо запомнил — у него самого были такие же, но короче.       Семья Джаста, состоящая только из него одного и мамы, порой казалась настоящей мечтой — теплой и далекой. Секби искренне завидовал, но так, тихо и про себя, ведь они были лучшими друзьями.       — Ладно — пробормотал мальчик, — но когда папа придет, я пойду к себе домой.       — Конечно — улыбнулся Джаст, смотря как это друг наконец слезает со старых качель.

***

      Лето. На экране телефона высветилось двадцать девять ноль два. Медленно загорались огни фонарей. Дети разбегались по домам. Секби сидел на старой качеле. Нет, он уже не мальчик — давно вырос, отучился, переехал и вот решил заглянуть домой один единственный раз. Казалось, за столько лет в этом дворе столько всего изменилось, но не эти старые качели. Дерево позади них уже успело вырасти и оплести корнями и ветками старую железку, так что снести ее было проблематично. Ржавый метал всё также протяжно и тоскливо скрипел, стоило хоть немного толкнуться ногой. Секби фыркнул себе под нос — эти качели и были ему домом когда-то. Сейчас в его жизни всё иначе.       Сбоку послышался звук шагов — мужчина знал их наверняка.       — Поехали домой — вздохнул устало Джаст, опираясь плечом об опору качели, — Мама была рада меня повидать. Даже слишком. На столько вопросов подряд я не отвечал даже на самом тяжелом экзамене.       Секби чуть усмехнулся. Отец тогда за ним пришёл только с утра, честно признавшись, что забыл. Пожулил ещё сына, что тот напросился к кому-то в гости. Неприятные воспоминания — мама Джаста тогда еще грозилась позвонить в органы опеки.       С того дня Секби больше не ждал — уходил и приходил сам, развлекал и занимал делами себя сам, учился сам, поступал сам. Всё сам. Однако же нелюбимым он не был — рядом был Джаст, и Секби от этого больше даже ревновал. Не его самого, а его семью — всегда такую любящую и теплую. Но ревность прошла быстро, с подростковым бунтом, а затем и вовсе вылилась в потребность в чужом тепле. И оно нашлось, но уже в своём доме.       — Да, пора домой — улыбается наконец Секби, вставая с качелей, — я за рулем тогда.       — Без проблем — фыркает Джаст, — мне хватило дороги сюда.       Двое мужчин покидают родной двор тихо смеясь и обсуждая планы на завтра. За спиной на прощание жалобно скрипит старая ржавая качель.