Сюрприз из Бонвиля

      Моника сидела на заправленной постели, её глаза тревожно метались по паркету. Её отчаянно терзала дрожь. Нет, ей нужно успокоиться! Своим поведением она делает только хуже! Франсуа запретил ей приезжать на электростанцию, а она изнемогает наедине с самой собой! Рассказать матери о приезде «кузины» равно обречь и бедную девушку, и саму Монику, да и всех их, французов, на верную погибель!       Арест Людвины произвёл на Монику гораздо большее впечатление, чем должен был. Даже ледяной ветер, воющий за окном, не сравнится с той бурей, которая сейчас заставляет её грудь вздрагивать от каждого шороха. Ах, бедная Людвина! Моника тяжело вздыхает, резко поднимаясь с кровати. Бедная Людвина! Какова была эта чёртова причина её приезда?       — А у неё есть пропуск?       — Я знаю не больше тебя…       Моника злобно прикусила губу. То, что госпожа Декок ни с того ни с сего появилась или была вынуждена появиться в Сен-Реми, не предзнаменовало ничего хорошего. Местные подпольщики до сих пор не выяснили, как у гестапо получилось задержать девушку прямо на платформе, едва та покинула поезд. И как смиренно и оттого почти сурово Людвина шла рядом с ними! Мадемуазель Тарваль задержала дыхание, когда опять представила этих трёх палачей, идущих за ангелом в пушистой шубке с маленькой сумочкой. И в этой сумочке, очевидно, лежат только пудреница, гребень и пара перчаток: у Людвины была дурная привычка морозить руки.       А что, если у мадемуазель из Бонвиля были свои планы, построенные специально, чтобы раздразнить маки? Доверие партизан становилось тоньше иссушенной соломинки. Борьба с оккупантами проходила всё лучше, но одна сторона была в преимуществе, проверяя документы всех пассажиров.       Моника облизнулась, её сердце стучало чуть громче. Когда она погрузилась в воспоминания событий этого дня, ей мерещилось, будто она слышит глубокий голос гестаповца. Этот благородный профиль в фуражке и острым подбородком кажется совершенно уродливым только потому, как он грубо хватает девушку за руку и подталкивает её идти. Монике даже припоминается, что он обратился к Людвине именно как «Людвина Декок». Значит она приехала чистая, без маски. Без псевдонима, без мнимой фамилии. Это не менее странно. Наоборот, Моника начинает нервничать ещё сильнее. Если у шпионки в чёрной шапочке нет стеснений и страха после Бонвиля, это может быть знаком того, что чёрная в ней не только шапочка, а ещё и душа… Намерения Людвины совершенно мутны, от них становится страшно.        Вполне возможно, что Моника и Франсуа напрасно создают драму из комедии. Хотя, в комедийной ленте обычно нет ареста. В таких фильмах зло не вершит над добром. Так бывает только в жизни…       Моника подошла к окну, от деревянной рамы веет холодом. Последнюю неделю на улицах предельно мало антикваров и художников, а витрины булочных давно убраны внутрь крохотных прилавков. Как замечательно, что её балкон выходит на подъезды соседей: видеть штаб дивизии ей совершенно не хотелось. Особенно сейчас, когда одна партизанка в роскошном наряде была в кровожадных лапах самих гестапо…       Девушка засмотрелась на светлый кирпич жилого дома напротив. Кашпо госпожи Готье пусты, мадам Леруа унесла уютные кресла в гостиную – вон, сквозь короткий тюль видны их оранжевые изголовья. Вот уже вторую зиму идёт эта кровожадная война, сколько всего успело перемениться… В декабре это ощущается кожей и глазами. Всё вокруг голое, уязвимое перед вьюгами, от которых нет пристанища даже за мощными Альпами.        По её щекам закапали слёзы. Как странно лицезреть, как Моника разбита из-за Людвины. Ей стало стыдно, она стукнула по деревянной раме сжатым кулачком. Она поняла, что ей вовсе не жаль «кузину». По оливковым жилкам лилась ненависть к этой буржуазной особе. Людвина видела, как Моника тогда садилась в одну машину с Генрихом. Тот был в штатском пиджаке, но кто способен предугадать, что взбредёт в голову неизвестной девушке. Что приключится, если мадемуазель из Бонвиля какая-нибудь кукла фашистов? Она романтична, она действительно напоминает фею. Моника с детства не любила сказки, особенно про благородных принцесс… Её густые ресницы взмокли, нос покраснел.       Она с мольбой повернула голову, встречаясь с острым взглядом Жанны д’Арк на репродукции. Вот настоящая патриотка Франции! Вот так выглядят герои! Величавая, храбрейшая, она с укоризненностью устремила взор к хнычущей Монике. Девушка разревелась ещё пуще. «Давай же, плачь! Плачь как подобает плакать слабым рахитам! Настоящие герои не плачут, они не переживают за своих любимых! Их любимые – не немецкие офицеры!»       Если в благонадёжность Генриха Моника верила с искренним упорством, то в честности Людвины она сомневалась. Всё походило на длинную цепочку нескончаемого провала, где новое звено хуже предыдущего. С одной стороны Людвина, которая прибыла в Сен-Реми из Бонвиля по секретному заданию, с другой – Моника и Генрих. Непрерывная связь между ними стянула тугую петлю вокруг их шей.       Моника решительно утёрла слёзы грязным платком и, отбросив его на постель, вышла из комнаты. Она прошла в здание гостиницы. Вестибюль был тих и безлюден. Утром здесь мадемуазель Тарваль мыла пол, пока её мать потчевала беженцев из Реймса. Моника мурчащей лаской поднялась на второй этаж, куда по чистому ковру длинные ноги несли её к номеру Генриха. Она постучала в дверь и вздохнула, успокаивая колотящееся в груди сердце.       Генрих узнал Монику по трём звонким кулачкам в свою дверь. Так стучала только она. Он отпер и нахмурился.       — Что случилось, Моника? Вы плакали? Вы плакали!       В комнате Генриха всегда было свежо, но сейчас как никогда холодно. Когда барон взял ладони Моники в свои, он отчитал её, цокнув.       — У Вас ледяные пальцы, Моника! Я непременно отдам Вам свой мундир. Что с Вами?       Смотреть в эти карие глаза, полные беспокойства даже через призму непоколебимого офицера, было невыносимо. Моника сдержала слезу, сглотнув предательский ком. Она подняла голову.        — Я не знаю, почему пришла к Вам… Но я знаю, что могу довериться…       — Милая учительница, Вы можете просить у меня какой угодно помощи! – Генрих перебил её. — Наша поездка в Бонвиль усилила мой долг в покровительстве над Вами.        Бонвиль… Когда-нибудь Моника проклянёт этот город. До войны она любила бывать там.       — Я как раз пришла поговорить о Бонвиле…       — Вас тревожит акт террора маки? Уверяю… – барон запнулся и отвёл взгляд, — Я опять перебил Вас. Простите, Моника, мою невоспитанность.        — Ну что Вы! – горячие пальцы Генриха крепко сжали руки Моники. — Это совсем ничего. Я про Ваше нахальство.       Моника позволила себе лёгкую улыбку, мягко приподнимая уголки розовых губ, прежде чем её личико вновь сразила почти мученическая гримаса.       — Сегодня… Я не знаю, отчего я Вам это говорю. Сегодня была арестована моя кузина…       — Как это?        — Гестапо увели её прямо с перрона, даже не заглядывая в документы.       — Боже мой, – Генрих ненавязчиво потирал холодные руки Моники, — именно поэтому Вы так бледна! Вы, должно быть, очень переживаете за свою родственницу! Конечно, как же не переживать! Эти мерзавцы не имели права арестовывать её без проверки.       — Никакая она мне не родственница… – Моника видела морщинку между бровей Генриха.       — Боюсь, тогда я совсем не понимаю, почему Вы так обеспокоены тем, что её задержали…       Генрих прикусил язык, когда его настигло осознание. Его черты против его воли заострились. Людвина! Она видела их вместе в Бонвиле! Полная стати кошка легко зажимается в угол, если она встретит бродячих псов. Девушка полная молодости и красоты вряд ли выдержит пытки в сырых подвалах гестапо. Она точно скажет что-нибудь про Монику. Её заставят. Миллер уже точит зуб на Монику, а значит недалёк и крах Генриха. А это означало конец его разведки… Моника виновато вздёрнула брови:       — Я… Да, я должна сказать Вам правду. Людвина Декок не моя кузина. Да… Её зовут Людвина Декок. Сюда она приехала без какого либо прозвища. Это меня очень пугает…       — У неё есть псевдонимы?       — Разумеется, но я их не знаю. Я точно знаю, что её зовут Людвина Декок. Теперь Вы тоже это знаете. Я вам верю…       Пальцы Моники сжали пальцы Генриха в ответ. Она мгновенье наблюдала, как в нём кипит жажда справедливости и как он строит план операции. Отрезвившись, но всё ещё в похмелье своих мыслей, барон поднёс её руку к своему лицу. Его губы мягко коснулись её костяшек, взгляд стал теплее.        — Я обещаю сделать всё, что в моих силах. Я Вас понял, Моника. Вы можете не беспокоиться о ситуации в Бонвиле.       — Генрих… – Моника не хотела уходить, ей было просто страшно. — Обещайте беречь себя…       Ах, глупенькая учительница! Опять она не держит себя в руках! Но у Генриха появилась решимость.       — Так точно!       Моника с тяжёлым сердцем покинула номер барона. Обычно его компания бодрит её, но не в этот раз… Как только девушка остановилась у стойки, болтая с мадам Тарваль, Генрих позвал к себе Курта. Денщик только вернулся с бензоколонки, его форма немного отдаёт топливным шлейфом.       — Да, герр обер-лейтенант?       — Спасибо, Курт. – Генрих протянул ему купюру. — Через четверть часа отвези меня к Миллеру и купи хорошего коньяка. Две бутылки.       — Есть, герр лейтенант!

***

      Ровно в восемь часов вечера Курт вернулся в «Темпль» с пакетом. Резиденция Миллера находилась в километрах десяти южнее гостиницы и штаба дивизии. Часовые позволили автомобилю спокойно припарковаться за воротами – они доверяли лицу фон Гольдринга.        — Оставайся в машине, Курт. Подремай, если угодно. Тебя не тронут, – Генрих почти по-братски пихнул денщика в плечо, собираясь выйти из авто.       — Есть, герр лейтенант! – Курт хихикнул. — Стойте, а коньяк?       Генрих присел на место, глянул на заднее сиденье. Почесав нос, он ответил:       — Мы пошлём адъютанта. Не испугайся, когда часовой постучит в стекло.        На плащ Генриха успела лечь тонкая пудра снежинок. В доме Миллера был штиль, и присутствие хозяина отслеживалось лишь по громкому, пьяному смеху. И, судя по незнакомому голосу, здесь гости.       — Мой славный Генрих! Разрешите представить — обер-лейтенант Заугель. Вернулся из отпуска. Я рассказывал Вам о нём.       — Добрый вечер, господин Заугель! Мне повезло наконец-то повстречать Вас. Миллер очень радушно отзывался о Вас.       Белокурый гестаповец смущённо наморщил длинный, худой нос, блаженно улыбаясь. Его щёки залились краской. Этот малый выглядел почти как ангел, однако острый выдающийся подбородок делал его лицо целиком, скажем, неприятным.        — Что привело Вас в мою обитель, барон фон Гольдринг? Вы только не подумайте, я абсолютно счастлив нашему ночному рандеву! – глаза Миллера блестели хмелем.       — Герр Миллер, я привык видеться с друзьями каждый день, а Вас не было на обедах в казино уже третьи сутки!       — Ах, меня совсем замучила работа, барон, я одичал в подвалах и кабинетах! Нет сил даже пройтись!       — Что же, раз мы не совершим променад, то точно выпьем за наше здоровье!       — У нас кончился коньяк, – печально вбросил Заугель, подпирая щеку ладонью.        — Я как раз привёз с собой две бутылки.        — Мой Бог, Генрих, да Вы наш спаситель! А где же они?       — В машине, герр Миллер. Послать адъютанта?       — Нет нужды, – Ганс вздохнул. — Пусть наша встреча будет совершенно интимна. С недавних пор Заугель стал моим адъютантом, пусть сбегает. Мороз отрезвит его.       Обер-лейтенант лениво потянулся, его сладкое ворчанье отдалялось, когда он громко топал вниз по лестнице. Миллер с кряхтением встал с кресла.       — Пройдёмте в столовую, Генрих. Я не считаю Заугеля хуже Вас, но он мой адъютант, и мы можем выпить даже на допросе. Поскольку наш круг приятно увеличился, пройдём в столовую.       Руководитель СС провёл Генриха в смежную с кабинетом комнату, которая служила столовой в те дни, когда Миллер задерживался в гестапо. Заугель вернулся с красным лицом и пакетом коньяка. Спустя какой-то час тарелка с закуской окончательно опустела, от лимона с сахаром вязало во рту, а первая бутылка от барона была пуста. Генрих, как всегда, только пригубливал, но даже на него начала давить скука.        — Не хотите развлечься, барон? – неожиданно нарушил тишину Миллер.       — Смотря как.       — Сегодня герр Заугель задержал с товарищами одну красотку. Француженка хотела проскочить без пропуска. Она здесь.       — Хм, странно! Тут есть какая-то красотка, а вы мне её не показываете!       — Один момент!       Заугель вздохнул и, пошатываясь, открыл дверь нараспашку, напряженно шевеля языком перед дежурным:       — Приведите Людвину Декок!       Генрих остерегался, что в его глазах засияло возбуждение, поэтому он страстно обсасывал лимонную дольку. Он нарочно опрокинул локтем рюмку и заполз под стол, смачно выругавшись. Только желторотые студенты и солдафоны пьют из рюмок! Когда Миллер тоже попытался поднять рюмку, он пьяно расхохотался, а затем раскашлялся:       — Папское брюхо, у меня перед глазами всё плывёт!       Когда все трое со стонами и вздохами уселись, автоматчик ввёл под руку Людвину Декок. Девушка выглядела хрупкой куклой – на ней была одна разодранная сорочка, волосы сплелись в колтуны, а от левого плеча через бледную грудь тянулась кровавая рана. Увидев Заугеля, она была готова залезть на стену от страха. Людвина прижалась к холодным обоям, её волосы встали дыбом на гусиной бледной коже. Всё её тело напряглось, но шоколадные глаза на удивление казались умиротворёнными.        Заугель попытался встать, но опасно пошатнулся, и Генрих любезно усадил его на стул, придерживая лейтенанта за бёдра. Он пьяно жестикулировал на свободные места, глядя на Людвину.       — Мада-а-ам может присесть… Я пригласил Вас не на допрос, а… а на Ваши поминки… Как восхитительно присутствовать на собственных поминках, правда, мадам?       Арестованная не шелохнулась, мускулы её лица мёртво держались неподвижными. Она только невинно моргнула.       — Вы не желаете присесть? – Заугель издал нечленообразный звук, напоминающий икоту. — Вы жестоки!        Адъютант Миллера вновь встал. В этот раз устойчиво, Генрих уже не помогал ему. Он сделал пару шагов, но его унесло вправо и он со всей силы впечатался локтем об угол серванта. Заугель пискляво завыл. Миллер почти возмущённо закудахтал.       — Да чего Вы с ней возитесь, герр лейтенант! – эсэсовец поправил распахнутый китель, вставая. — За шкирку и в обрыв!       — В обрыв! Да, в обрыв! – скулил Заугель.       Миллер, дожёвывая закуску, зашагал к Людвине. К сожалению, его походка действительно была уверенной. Генриху пришлось сдерживать себя и не снимать маску пьяного, когда Ганс схватил девушку за волосы. Арестованная даже не пикнула, но герр генерал резко ударил её головой о стену. Звук был очень болезненным, что Заугель тихонько промычал, а Генрих дёрнулся, скрывая шок и учащённый пульс. Щеки Людвины взмокли от слёз. Ганс, не стесняясь девушки, достал сигару и грязно засквернословил в попытках зажечь её. Он затянулся ею всего лишь один раз, скорее из жадности, прежде чем потушить её о щёку Людвины. Девушка зашипела, как зашипел окурок о нежную кожу. Миллер пометил обе щёки арестованной. Он пьяно рассмеялся.       — Я люблю малюток с ямочками на щёчках! Теперь у Людвины самая красивая улыбка!       Когда девушка, сидящая на полу, оскалилась, Миллер без стыда пнул её в живот. С губ Людвины сорвался рваный стон. Генриху подурнело от того, каким хриплым звучал её голос. Бедняжку сегодня точно пытали… Ганс исчез в своём кабинете. Он подал Заугелю реестр, где пьяный адъютант дрожащим почерком подписал: «Приговор приведён в исполнение».        — Ганс, можно Вас?       Генрих и Миллер вышли из столовой, оставляя Заугеля наедине с девушкой.       — Ганс, – Генрих зашептал, — разрешите мне заняться приговором красавицы. Из всего уважения к Вам и обер-лейтенанту, но, мне кажется, он немного… э… не в силах…       Миллер весело фыркнул и открыл дверь. Увидев храпящего у серванта Заугеля, он присвистнул и так же резко закрыл дверь.        — Нда… Так что, аха! Понравилась тебе эта крошка, святой Антоний? Ну что же, забирай! Только постарайся завершить дело до рассвета!       — О, разумеется, – Генрих симулировал хмельную хрипотцу.       — А знаешь что..? Я поеду с тобой! Что ты на меня так смотришь, ревнуешь, а? – Миллер расхохотался, потискав Генриха за грудь. — Я ведь тоже солдат и мужчина, и меня тоже интересуют молодые, пусть и преступные, девушки!       — Я вовсе не ревную..!        Генрих понимал, что попал впросак: отделаться от Миллера почти невозможно. Ему нужно быстро придумать способ от него избавиться.       — Со мной приехал денщик… – щёки Генриха вспыхнули.       — Тьфу, проблема!       Ганс взял Генриха за предплечье, вторую руку покоил на своем животе. Глянув на закрытую дверь, он шепнул:       — Тем хуже или лучше для девушки. Не всякая выдержит…       — Собирайтесь, – обрубил Генрих. — Берите всё что нужно. И девушку. Надеюсь, мы обойдёмся без автоматчика?       — Я только хотел сказать, что нам ни в коем случае не сдался лишний свидетель!       Генрих провёл Ганса в его кабинет, а сам максимально быстро насколько можно рванул к автомобилю. Курт дремал, но не испугался – он открыл глаза, когда свет люстры отразился от входной двери.       — Курт, мы едем домой. Но ты поедешь по магистрали.       — Герр лейтенант, но это же долго…       — Без лишних слов! С нами едет Миллер. Он мертвецки пьян и захрапит, как только машина тронется. Ты оставишь меня в гостинице, а сам отвезешь Миллера назад. На любой вопрос скажи, что я всё закончил. И заверь его в том, что он очень долго спит и передай его часовым.       — Есть, герр лейтенант!       Как выяснилось, Генрих не имел необходимости в спешке: Миллер не соизволил отпрянуть от рюмки, пока сам герр лейтенант не заставил его это сделать. Пьяный эсэсовец начал отказываться от собственной инициативы в исполнении приговора, но барон настаивал на его участии и даже обиженно дул тонкие губки. Ганс просто не мог противиться, хотя бы в силу того, что был в состоянии на грани глубокого сна. Дежурные запеленали девушку в чистую простынь и усадили на переднее пассажирское сидение. Курт ничего не говорил, но был ошарашен, как бы не старался этого скрыть. Он тихонько принюхивался и, не обнаружив запаха застоявшейся крови или дефекаций, тяжко выдохнул. Людвина в мешке еле контролировала бешеный пульс.       Автомобиль мчал по пустой магистрали и петлял по безлюдным европейским улочкам. Генрих всю дорогу храпел с открытыми глазами в такт Миллеру, периодически заставляя Курта нервно оглядываться. Барон мял свою фуражку, напряжённо считая одинокие деревья на широких плато. Когда трасса заворачивала к скалам, он пьяно хулил маки и ёрзал на сидении. Он даже умудрился пару раз пихнуть Миллера в бок, на что тот только недовольно бурчал, почти не шевеля ртом.        Стрелка часов минула десять минут одиннадцатого, когда Курт объездил всю скалу, но Генрих не велел свернуть. Встретив умоляющий взгляд денщика, барон придвинулся к его уху и едва слышимо шепнул:       — Ещё разок…       Курт послушно кивнул. Машина описала скалу дважды, потратив вместо пятнадцати минут ровно тридцать. В половину одиннадцатого Ганс перевернулся на другой бок, к стеклу, и Генрих опять шепнул:       — Теперь в гостиницу. Умница!       Наконец, авто съехало на ровную дорогу. В штабе дивизии горела лампа только в кабинете Эверса: он часто засиживался за бюваром допоздна. Генрих и Курт вышли из машины, осторожно доставая Людвину. Она лежала в руках герр лейтенанта неподвижно, и единственным признаком её жизни была мягко колышущаяся на груди простынь.        — Дальше я сам. Отвези Миллера обратно. Помнишь дорогу?       — Разумеется, лейтенант.        — Никого не бойся. После возвращайся в гостиницу и встань у моей двери. Никого не пускай. Вернее, не пускай Монику.       — Что мне ей передать?       — Мм… Ничего. Скажи, чтобы она немедленно вернулась к себе и ждала моего звонка.        — Вы будете звонить мадемуазель Монике?       — Нет.       — Она доверяет Вам…        — Конечно. Поэтому я не скажу ей ни слова о Людвине и посмотрю, что с ней будет. Француженки, говорят, очень ревнивы.       — Они драматичны, не ревнивы… – смущённо поправил Курт.       Генрих улыбнулся, жалея, что не может потрепать денщика за щеку.       — Тем более! Партизанке нужно уметь держать себя в руках.        — У Моники это получается достойно       — Вот я и говорю – завтра проверим.       Ганс зашевелился в машине, и Генрих попрощался с Куртом испуганной мимикой.        Барон разрезал простынь и позволил Людвине насытиться свежим воздухом. Он не боялся оставлять её без жёсткого надзора, потому что за последние сутки она уже ощутила на своей шкуре все «прелести» допросов. Нужно окончательно рехнуться, чтобы восставать против немецкого офицера. В гостинице было тихо, постояльцы уже давно погрузились в сон. Генрих шёл впереди, не оборачиваясь: босые ноги арестованной нежно топали по ступенькам. Она стучала зубами от холода. На втором этаже он взял её запястье, заставляя идти за собой. Открыть дверь и запереть щеколду было последним лёгким элементом этого пазла из Бонвиля.        Когда Генрих обернулся, Людвина пятилась к его рабочему столу. Как дикая кошка, она морщилась, готовая зашипеть и наброситься. У амазонок тоже есть слабые места. Например, честь.       — Мерзавец! – крикнула Людвина. — Ещё отвратительней того палача с лицом херувима!       Генрих не дёрнулся ни одной мышцей, но остался крайне недоволен тем, что Людвина шумела. Стены номеров по словам мадам Тарваль были сделаны её мужем из бетона и кирпича, потому в принципе обеспечивали изоляцию. Но барон должен иметь над Людвиной власть. Он скрестил руки на груди, чётко сказав:       — Я попрошу Вас сесть, Людвина Декок.       — Я не отдамся Вам живой!        — Я не жених, но оцениваю Вашу честь. Сядьте на мой стул.       — Я повторяю, я не отдамся Вам живой!       Генрих сжал челюсти. Он не любит лишние выступления.       — Стреляйте, я не боюсь смерти!       — Я не собираюсь с Вами церемониться! Я сказал сесть! На мой стул!       Голос Генриха разнёсся эхом по комнате. Он не повышал голос на штатских, предпочитая надрывать связки в штуцпунктах. Но порычать на Людвину было дисциплинарным намерением. Девушка в страхе расслабила лицо, не глядя упав в кресло у стола.        — Отлично, – Генрих вздохнул. — Я обратился к Вам по имени. Вас зовут Людвина Декок?       — Нет, – Людвина не теряла упрямства.        — Вас зовут Людвина Декок! Мне сообщили об этом обер-лейтенант гестапо Заугель и Ваша кузина, Моника Тарваль.       Людвина скривилась – значит правда.        — У меня нет кузины! – тихо произнесла арестованная.       — У Вас есть кузина.       — Я не знаю никакой Моники! У меня нет кузины!        Людвина вскочила с кресла, смело шагнув к Генриху. Он хладнокровно сжал её запястье. Теперь так, что она ахнула от боли и задёргала рукой. Он усилил хватку.        — У меня нет кузины!       — Почему Вы условились с партизанами Сен-Реми, что у Вас есть кузина по имени Моника Тарваль?       Людвина не выдерживала взгляда карих глаз герр лейтенанта, опуская голову к Железному кресту на его груди. Генрих мягко добавил, сжимая запястье девушки, пока та не хныкнула:       — Я не повторяю вопросов. Отвечайте.        Он подтолкнул её, и арестованная опять упала в кресло. Барон продолжал стоять на ровном месте. Губы Людвины дрожали, когда она, как дитя, жалела своё запястье. Он чуть наклонился к ней.       — Кто Ваш руководитель?       В глазах Людвины блеснули слёзы.       — Отставить! Кто Ваш руководитель?       — Он мёртв!       — Вы не могли приехать сюда, когда у ваших подпольщиков нет управляющего. Заметьте, я вынужден повторяться в третий раз!

***

      На юге Сен-Реми у подножья Альп к резиденции Миллера вернулся автомобиль фон Гольдринга. Курт дёрнул ручник. Он дрожал в лёгком волнении, его рука дёргала плечо эсэсовца.       — Герр генерал? Герр генерал!       Ганс возмущённо повёл бровью. Он насупился, глядя на шофёра, чьи черты для него были размыты.       — Герр генерал, Вы спите?       — Нет, – пробурчал Миллер.       Он даже не сразу понял, что в машине нет ни герр лейтенанта, ни девушки. Его ничего не смущало. Больше всего его расстраивало резкое пробуждение.       — А где мсье барон?       — Он просил Вам передать, что девушка расстреляна. Всё как положено.       — Да??? — Ганс даже приподнялся на сиденье. — По чём Вам знать?       — Я его денщик, герр генерал, – Курт был абсолютно чист в своих словах, — он намеренно сообщил мне о приговоре. Вы так крепко спали, что когда пуля пронзила её истерзанную грудь, Вы только поморщились и причмокнули.       Часовые приняли Миллера, не задавая никаких вопросов ни своему руководителю, ни посыльному фон Гольдринга. Когда Курт вошёл в «Темпль», он видел тень на втором этаже. Неторопливую, почти запуганную. Денщик тихо поднялся по лестнице, встречая в коридоре фигуру Моники. Он выдохнул про себя – успел!       — Моника! – денщик окликнул девушку.       — Скажите, барон с Вами? – она постоянно теребила халат, запахиваясь вновь и вновь.       — Он велел Вам возвращаться к себе, мадемуазель. Герр лейтенант может позвонить в любую минуту, – Курт не забывал о словах Генриха ни на минуту.       — Позвонить? Мне? – глаза Моники невольно округлились.       — Поставьте телефон ближе к ночной тумбочке и ложитесь.        — Хорошо… но Вы не сказали мне, где барон…       Едва Моника успела закончить свою речь, как в одном из дальних номеров раздался удар и женский стон.       — Это Людвина?!       Лицо Моники дёрнулось в чём-то напоминающем ревность, за которую ей тут же стало стыдно. Курту, увы, было нечего ответить. Он обыграл это по-мужски, направляясь в конец коридора и прислушиваясь к случайной двери. Там, конечно же, было тихо. Он сказал одними губами:       — Идите спать, Моника.       Девушка стояла нетронутая, обиженно сжимая кулаки. Её пронзила нежданная боль под грудиной и, испугавшись последствий, она тихо убежала из гостиницы к себе. Курт облегчённо выдохнул, устроившись в кресле у номера. Было трудно сказать, угадала ли Моника мысли Генриха, но оставалось ясным то, что француженки действительно пылки. От этого умозаключения денщик хихикнул себе под нос, беспечно качая ногой.       Людвина, увы, отвечала на вопросы только с угрозы.        — Да, Вы правы, он мёртв, – задумчиво согласился Генрих.        — Что Вам от меня нужно?! – Людвина была почти на грани истерики.       — Спокойно, мадемуазель, – он поднял перед собой открытые ладони. — Скажите мне вот что… Кто Вы?       Людвина оскорблённо ахнула, на что Генрих пояснил:       — Я спрашиваю, с какой целью Вы были вынуждены посетить Сен-Реми. Опираясь на Ваши же слова, это дело поручил лично Левек, а он уже в сырой земле…       — Я не буду ничего говорить!       — Не говорите, – Генрих опустил глаза, смахивая грязь с носа своего сапога, — я всё равно узнаю.        Выпрямившись, он встал около стула Людвины. Изучая глазами её ночную рубашку, он заставил её прикрыться собственными руками. Он поразмыслил, прежде чем добавить:       — Вы, очевидно, должны были задержаться в городе ненадолго. Вас арестовали с крошечной сумкой, и к тому же…       Генрих позволил себе подцепить пальцем рукав её сорочки, на что Людвина нахохлилась и силой ударила его по руке. Ответ пришёл незамедлительно: барон вписал ей громкую пощёчину, умышленно задев свежую ранку от потушенной сигареты. Именно этот стон услышали даже в коридоре. Он опустил голос до шёпота, полного строгости.       — Я предупреждаю Вас в последний раз, Людвина Декок. Ваша жизнь мне вовсе не порука, за эти выкрутасы я быстро отправлю Вас туда, куда завещает приговор гестапо. Это ясно?       Людвина тихо скулила, прикрывая краснеющую кожу бледной рукой.       — Ясно?       — Ясно, герр лейтенант!       — Превосходно… – Генрих сел на край своего стола. — Поймите, что бунтарство не приведёт к победе.       — Скажите то же самое Вашим дружкам офицерам.       На провокацию Людвины Генрих не отреагировал, сохраняя непринуждённость.       — Значит Вы партизанка, госпожа Декок?       Девушка не ответила, утирая слезу, но ему и не требовался ответ – он всё знал.       — Почему Вы приехали в Сен-Реми? – чеканный голос Генриха разрезал тишь.       — Я доставляла выпуск газет для здешних маки, – Людвина безразлично шевелила губами.       — Вот как? – барон приподнял брови. — Вы работали на террористов?       — Работаю, – исправила она.       — Гестапо наказали Вас за контрабандистские сюрпризы? – он не без издёвки задел её.        Людвина закрыла глаза, пряча лицо в своей ладони. Генрих позволил ей порыдать. Ей больно, когда грудь поднимается слишком сильно: тогда её едва запёкшаяся рана разъярённо ныла. Тёплая рука герр лейтенанта на плече заставила Людвину выть.       — Моника и Франсуа что-нибудь об этом знали?       — Нет, – ей трудно и говорить, — мне запретили… они… я приехала раньше дозволенного.       — Вы сделали это, чтобы оповестить партизан?       — Да, – Людвина задрожала.       Генрих перестал сомневаться в справедливости её слов. Он сдержанно молчал.       — Вам необходимо уехать, сегодня же, сейчас же, если Вы хотите жить, – барон потянул ей чистый носовой платок.       — Куда? – Людвина жалобно взмолила.       — Хотя бы в Марсель: там Вас никто не будет знать и в окружении маки Вы легче заметёте свои следы.        — Помогите мне… – Людвина сжала руку Генриха.       — Не в моих силах, госпожа Декок, – Генрих с сочувствием глядел в её заплаканные ореховые глаза, — мой денщик может лишь отвезти Вас за плато. Там есть шоссе, и он, быть может, найдёт для Вас шофёра.        — Храни Вас господи, герр лейтенант!       — У Вас совсем ничего нет из вещей?       — Совсем нет! Журналов не осталось, тем более для Моники…       — Всё же, откройте мне тайну, кем она для Вас приходится.       — В мирные времена она взяла мой номер, когда я пела в ресторане Швальбе. Моя знакомая.       — В ресторане Швальбе? – Генрих напрягся, но спрятал это за интересом.       — Да… Вы слышали о смерти Гартнера?       — О, я был свидетелем его смерти.       Людвина ахнула, а Генрих осознал, что мадемуазель Декок так и не увидела его тогда за рулём автомобиля. В Бонвиле она встретилась с Моникой, но даже не обратила внимание на петляющую по перекрёсткам машину. Барон подошёл к телефону, трубку быстро подняли, точно ждали этого звонка:       — Моника, пройдите ко мне. Возьмите любое Ваше платье. Да, с собой…