One day or day one

Product of the poison, you can bet your life on it Teeth got the ice on it, wrist still got the slice on it That walking stigmata and poltergeist Still feelin' stuck every single night Don't give a fuck if I live or die Surprised to this point that I have survived

Тоджи выбирается из руин своей спальни: окно занавешено махровым полотенцем в жирных пятнах, тараканы доедают рамен, тронутый плесенью, в помятых бумажных тарелках, углы завалены пустыми бутылками пива, по бокам кровати налеплены использованные прокладки. Всего несколько штук. Весной матка Тоджи запротестовала и перекрыла поток месячных, потому что Тоджи перекрыла поступление любых питательных веществ в свой организм. Маленькая Гражданская война, и поле боя — ее маленькое тело. За окном пролегает артерия железнодорожного пути, и поезда со свистом проносятся и днем и ночью. Под кислотой Тоджи слышала, как кровь в теле со свистом проносится по венам, насыщая органы, как поезд насыщает станции пассажирами. Район, где Тоджи снимает не комнату — кладовку, — не пользуется популярностью, и аренда обходится в копейки как раз из-за шума. А ей шум нравится. Утром Тоджи есть, с кем сходить в душ и накраситься. Вечером есть, с кем полежать на голом матрасе голой и выкуривать жирный свежий blunt под криминальные новости. Тоджи втирает в синяки под глазами консиллер, в десны — остатки кокаина, расчесывает каре, блестящее после недавнего кератинового выпрямления, задирает розовую маечку с принтом щенячьих мордочек — кружево, окаймляющее лямки, так скребет по коже, будто у Тоджи паршивая температура чуть больше тридцати семи. Живот заканчивается небольшим, мягким валиком жира, защищающим матку и хуй пойми что там, в этом женском пропускном пункте для членов. Тоджи нужно больше кокаина, героина, кетамина, амфетамина, мефедрона, чтобы высушиться и высушить внутренности. Если бы можно было действительно высушить внутренности, Тоджи бы высушила. Растерла в порошок и употребила саму себя, пропитанную всеми веществами, что поставляет ей Сукуна за символическую плату — пизду. Пизда — самый лучший и надежный кошелек, депозит и кредитка без процентов. Капитализм учит, что за деньги можно купить все и всех. Капиталисты проебались — вот за пизду уж точно можно купить все и всех. Даже такого мудилу, как Сукуна. Тоджи хочет ширнуться. Подколоть губы. И плоский живот. Она бы с радостью удалила матку: выращивать в себе зерно чьей-то кончи ей до тошноты противно, и беременеть она не планирует вообще никогда и ни под каким предлогом. Это как заразиться глистами, вынашивать в себе паразита, поедающего тебя изнутри… А вот если бы в матке можно было проращивать зерна конопли… Тоджи бы с радостью нарожала конопляные кущи. Укутывала бы их в зип-пакетики, как в пеленки. Прелести наркотического материнства! Кокс прибивает к берегам ее сознания, как мусор прибивает к пляжам у морей и океанов, эклектические мысли. Неоконченное философское degree порой вспыхивает на пепелище ее мозга, есть, наверное, зона, которая огнеупорна, наркоупорна… ебаная философия. Если бы Тоджи доучилась, она была бы героиновым Ницше. У Ницше «Воля к власти». У Тоджи «Воля к героину». Вообще, у Тоджи не осталось ни одной дороги в жизни: кандидатская, карьера, семья, собака, вишневый сад в домике за городом — все ее дороги, кроме дороги к трэп-хате Сукуны, замело кокаином. Некогда хорошая, правильная, взращенная в классической японской клановой строгости Тоджи писала стихи, в старшей школе печаталась в местном журнале и выпустила свой первый сборник «Увядающая сакура», за который получила престижную литературную премию. Теперь Тоджи сама увядает в душном Токио и планирует снаркоманиться в кашу. Тоджи натягивает кожаную юбку, колготки в сетку и пожеванные берцы не первой свежести. Искусственная черная кожа до треска натягивается на бедрах. Искусственная кожа юбки поверх искусственной кожи Тоджи. От нее вообще, из настоящего, только имя и осталось. Коленки в сине-фиолетовой россыпи синяков. Можно придать каждому синяку контур, обвести шариковой ручкой или вообще, дорисовать кривых звездочек, и получатся созвездия в космических туманностях. Сукуна так и делал — рисовал на ней всякое под приходом, предлагал набить звездочки-татуировки, только звездочки бы остались на месте, а синяки меняли местоположение, извечные скитальцы по телу Тоджи. Тоджи выбрасывало не то, что за пределы разума, за пределы Вселенной, ее не существовало по Декарту, пока она ползала на коленях перед Сукуной. Тогда и этот черт вспоминал, что у Тоджи космос не только на коленках, но и во рту, и разговор о татуировках заканчивался. Тоджи подкрашивает губы увлажняющей красной помадой — без помады губы белые, в колючих чешуйках и корочках по уголкам рта. Она прочесывает ресницы тушью и накидывает куртку. По дороге закуривает, и уже возле притона Сукуны заскакивает в пекарню за его любимыми пончиками. Под дверью обнаруживается очередная размалеванная сука — рожа поплывшая, как у куклы, которую кинули в огонь и вытащили, только когда с лица облез весь пластик. Тоджи приходит к неутешительному выводу, что Сукуна тоже не вытаскивал, и в скором времени подарит ей букет, но не из любимых белых роз, а из какой-нибудь хуйни, зацветшей на кончике члена. Тоджи наступает на живот, плоский и гладкий, туго обтягивающий клетку ребер, и заходит внутрь. Дым стоит столбом, и у Сукуны, развалившегося на черном кожаном диване, тоже стоит. Он в солнцезащитных очках и гавайской рубашке, расстегнутой на безволосой груди. Золотым горит распятие на цепи. Единственная цепь, на которую Сукуна добровольно посадился. — После этой суки даже не прикоснусь, — высокомерно заявляет Тоджи и спинывает со стола дешевую сумочку в розовых стразах. Глаза щиплет и жжет, будто в них попали эти гребанные стразы. На место сумки Тоджи бросает коробку с пончиками. Крышка съезжает, как сломанная челюсть — в ряд шесть пончиков, политых розовой глазурью с разноцветной присыпкой. Сукуна лезет в коробку руками, все еще, наверное, пахнущими пиздой той суки, и слизывает глазурь. Коричневый остов пончика возвращается в коробку. Вот так он обращается и с Тоджи — объедает всю глазурь и посыпку, а внутри не оставляет ничего, за исключением веществ и кончи. Тоджи смягчается — она больше не одна (трезвость — одиночество, употребление — компания), ей будет, что употребить, а еще она замечает свой сборник стихов, торчащий из-под голой задницы Сукуны. Ни отец, ни мать не читали ее стихов, потому что по их мнению Тоджи должна была выйти сразу на мировой поэтический уровень. А по итогу… только Япония. Успех, который хуже позора. Семье все равно, а вшивый, безвенный, бесслизистый барыга читает. — Я ей только зубки почистил. Хотя чистить было особо нечего — девка солевая, знаешь, от солевых шлюх получаешь самый нежный минет. Он широко улыбается ровными зубами в розовых разводах. — А от героиново-кокаиновых шлюх? — Лучшие пончики, лучший секс и стихи. Тоджи ластится к его животу, готовая замурчать. Она лучше. Она лучше всех-всех его шлюх. Для разогрева они нюхают клей: он неплохо склеивает раздробленные ломкой кости и мышцы, и приводит тело в рабочее, готовое к полноценному употреблению состояние. Розовый пакет с логотипом пекарни, где Тоджи покупала пончики, надувается и сдувается, как легкое. У Сукуны и Тоджи по третьему легкому и по несколько сознаний. Сверхлюди. Ницше бы оценил их образ жизни. Сукуна — сверхчеловек. Высшее совершенство, объединяющее торчух-шлюх Токио, отказавшийся от иерархии ценностей и низменных форм морали: он не только в рот дает, но и сам полизать может. Вот Тоджи лизал, посыпая ее половые губы кокаином. Тоджи затягивает в калейдоскоп веществ. Из плотных красных штор лезут бескожие руки. Кисточки на этих самых шторах начинают извиваться и шипеть, как змеи. С потолка свисает лампочка, держится всего на одном толстом синем проводе — единственная вена в этой комнате, по которой не бежал наркотик, которую так легко найти, которая не сожжена до тонюсенькой ниточки. Под веществами они делали разное. Чем больше веществ — тем больше извращений. Сукуна надевал ее белье, она трахала его в задницу резиновым хуем и надрачивала его хуй. Они снимали часовые видео с дистиллированной еблей без всяких ебучих интро и вставок рекламы, и продавали их. Тоджи объебывается до состояния, когда ей уже все равно, где и в ком побывал Сукуна. Когда она попала в его руки впервые, ему тоже было похуй, что она — Б/У телка торчка, которому нечем было закрыть долг. Поначалу страшно — быть проданной собственным парнем, а Тоджи даже любила его, этого белобрысого гондона, даже стихи ему писала, хотя порой слова рассыпались в протоках просоленных извилин быстрее, чем добирались до бумаги. Бывший спустил ее, как дерьмо по унитазу, на канализационный уровень жизни в Токио: ни стипендии, ни университета, ни родительской финансовой поддержки — Тоджи даже с вебкама выгнали, потому что ее тело, неумело исколотое куда только можно и нельзя, стало непригодным, бракованным товаром. Впрочем, бывший не попал в наркоупорную область памяти, и Тоджи помнит его, белобрысого штриха, только штрихами — радужка странного цвета, вся будто в кристаллах метамфетамина, который оставили на солнце, кости, гремящие под спортивным костюмом, длинный ноготь на мизинце и сотни номеров шлюх в записной книжке. В общем, мало примечательного. Уровень заглатывания хуя Сукуны равняется количеству грамм, которые Тоджи получит. Возможно, Сукуна отсыпет, как жопастым официанткам чаевых, не жопастой Тоджи «на ноздрю или вену» еще пару грамм. Конечно, если она обсосет его выбритые яйца и позволит растереть кончу по языку с серебристой капелькой пирсинга. Тоджи-черешнеедка. Тоджи-кончеедка. Тоджи как-то не принципиально, что делается с ее мясным чехлом, главное, что вены плавит, мозг — желе, и ничто не имеет значения, для нее нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее, нарбякающее на кончике иглы вместе с героиновой каплей. Сукуна окунает поблескивающий от слюны член в пакетик и обтирает головку кокаином. Красиво. Как сахарная пудра. Остатки сосрябывает пальцами, — окружности ногтей становится белыми — и пихает пальцы Тоджи в рот. Она трется деснами и языком об костяшки, умудряется подцепить кончиком языка все, что забилось под ногти, и довольно виляет жопой. — Если бы ты видела, какая у тебя пизда. Как дырка в пончике. И подтекаешь чуть ли не розовой глазурью. Сладкая. Они ебутся без гондона. Слишком много гондонов на квадратный метр — Сукуна и его хуй. Кокс обдает ее пизду морозной прохладой, зато клитор чувствительности не теряет, наоборот, на фоне внутреннего онемения от внешней гиперчувствительности ее слепит даже темнота век, под ними — мерцающие протуберанцы, взрывы сверхновых, в общем очень ярко. Сукуна вылизывает ей все лицо, проходится кончиком языка даже по белкам глаз, по бровям и кривой пробора. А волосы у Тоджи не совсем прям чистые, да и язык Сукуны тоже как бы… Из Тоджи льет — она долго кончает и скулит в подушку. Сукуна не останавливается ни на секунду, распихивая оргазм по ее телу, однако сам еще долго не кончает. Тоджи представляет, как завтра все будет болеть, но сейчас ей хорошо и она насаживается сама, ведет погрызенными ногтями по плечам и тронутому мышцами животу, повторяет чернильные контуры татуировок, которые тоже отпечатаны в наркоупорной зоне ее памяти. Когда Сукуна сливает в нее все до последнего, Тоджи жжет внутри — кокс превратил ее мясо в лед, а конча Сукуны горячая, уютная, что ли. Она стискивает бедра, между которыми бьет свет, чтобы подольше подержать Сукуну в себе. Сукуна, в отличие от бывшего, хотя бы вытрахивал из нее оргазмы, пусть и не сразу, пусть и не на трезвую, но вытрахал. Он умел обращаться с ее головой и ее пиздой. — Стих придумала, пока к тебе шла, — говорит она и закуривает сукуновские Мальборо. Дым тяжело скатывается к легким. — Валяй. — Перебиты, поломаны крылья. Тихой болью всю душу свело. Кокаина серебряной пылью Все дороги мои замело. Сукуна выдает многозначное «хм» и кивает. — Нихуево так-то, — он забирает у нее сигарету, затягивается и вместе с дымом выдыхает, — тоской отдает. Напиши еще. Выпустишь сборник наркоманской лирики. Про нас же вообще никто не пишет. — В этом что-то есть, — соглашается Тоджи, — а ты татушки бей за деньги, а не за отсос. — Мужики мне не сосут. — Однако. — Услышал тебя. — Получается, у нас есть план на жизнь, и можно начать с завтрашнего дня! — Тоджи приподнимается на локтях и заглядывает в загорелое лицо Сукуны, тронутое розовой щетиной. Глазурь на поджаренном тесте. Ей хочется всего его облизать. — Как только закончим, — он кивает на журнальный столик: там ютятся blunts, несколько пакетиков с порошком для стирки мозгов и сборник стихов Тоджи. — Договорились. Всегда можно начать сначала. Только старт всегда недосягаем в настоящем, ведь любой их старт — завтра.