«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

В столовой особняка Кимов тишина была такой густой, что её можно было резать тем самым посеребрённым ножом, который Тэхён сейчас лениво держал в левой руке. Всё здесь — от тяжелых бархатных портьер цвета запекшейся крови до вышколенного лакея у дверей — кричало о незыблемости, порядке и удушающем достатке. Намджун сидел во главе стола, как монумент собственной значимости. Перед ним дымился чай, аромат которого — смесь бергамота и дисциплины — заполнял пространство. Напротив, с видом скучающего божества, сосланного на землю за мелкие шалости, расположился Тэхён. Перед Тэхёном дымилась тарелка с овсяным квакером — клейким воплощением британской добродетели. Вареное яйцо, зажатое в тиски серебряного держателя, ждало своей участи. Тэхён аккуратно, с хирургической точностью, нанёс удар ложечкой по скорлупе. Хрусть. — Ты сегодня на редкость сосредоточен на еде, Тэхён, — не поднимая глаз от свежего номера «Таймс», подал голос Намджун. Его голос был подобен звуку виолончели в пустом зале. — Обычно ты предпочитаешь мучить прислугу жалобами на недостаточно хрустящие тосты. — Я просто размышляю о хрупкости бытия, брат, — отозвался Тэхён, отправляя в рот крошечную порцию пресной каши так, словно это была черная икра. — Видишь ли, эта яичная скорлупа подозрительно напоминает мне наши семейные устои: один неловкий жест — и всё содержимое вытечет на скатерть. Намджун лишь дернул углом губ и с шорохом перевернул страницу. — Твои метафоры становятся всё более… деструктивными. Лучше послушай, — он поправил пенсне (то самое, на месте которого Тэхён вчера оставил лишь пустоту в футляре) и зачитал с брезгливой миной: — «Вчера, напротив Тауэра, был ограблен господин **** среди белого дня. Господин, чье имя мы не называем из уважения к его положению, лишился золотой табакерки, инкрустированной камнями. Пострадавший, сбиваясь в показаниях, утверждает невероятное: воришка — омега!» Намджун шумно выдохнул, откладывая газету на край стола так, будто она была испачкана дегтем. — Куда катится этот мир? Воришка-омега! Существо, предназначенное для уюта и смирения, обчищает карманы у стен главной крепости Империи. Это не просто преступление, Тэхён, это крах морали. Скоро мы будем запирать на замки не только сейфы, но и собственные мысли, если даже омеги вышли на большую дорогу. Тэхён замер. Кончик его языка коснулся верхней губы. В голове промелькнул дерзкий взгляд блондинистого омеги, который явно вчера решил не дожидаться сумерек. Самодовольство сладким сиропом разлилось по венам. Тэхён медленно облизал ложечку, глядя на брата с невинностью серафима. — Омега-вор? Как… поэтично, — протянул он. — Должно быть, у этого господина был очень широкий карман, раз туда поместилось столько дерзости. — Это возмутительно, — буркнул Намджун, снова хватаясь за газету, желая спрятаться от абсурдности момента за новостями из-за океана. — Но в Америке дела ещё хуже. Послушай-ка: «Муниципальная полиция Нью-Йорка может выдохнуть наконец-то! По данным детективов, страну покинул известный в своем кругу V (Ви) — Шаловливые ручки. На счету этого карманника более двухсот краж за последний год…» Намджун поднял взгляд на брата, ища в нём хоть каплю праведного гнева. — Двести краж, Тэхён! Имя этого негодяя гремит по обе стороны Атлантики. Одно только радует: если он покинул Штаты, значит, он отправился куда-нибудь в Париж или Вену. Там любят подобных… артистичных паразитов. Надеюсь, у него хватит ума не соваться в Лондон. Наш туман быстро остудит его пыл. Тэхён опустил взгляд в тарелку с квакером. Его пальцы, спрятанные под скатертью, непроизвольно дернулись, словно проверяя невидимый кошелек. В кармане его домашнего халата, прямо под сердцем, лежала открытая брошь, которую он так и не осилил закрыть вчера перед сном. «Ви…» — мысленно повторил Тэхён, и на его губах расцвела улыбка, которую Намджун, к счастью, не мог видеть за листом «Таймс». Это была улыбка хищника, который только что услышал похвалу в свой адрес от собственной, потенциальной жертвы. — Ви… какое нелепое прозвище, — вслух произнес Тэхён, вонзая ложку в сердце желтка. — Уверен, Намджун, этот человек — всего лишь мелкая заноза в заднице мирового правопорядка. Не стоит уделять ему столько внимания за завтраком. Давай лучше поговорим о… — Тэхён сделал паузу, аккуратно промокнув губы белоснежной салфеткой, — твоих собственных делах, хён. Намного более… личных, чем кошельки американских толстосумов. Намджун замер. Лист «Таймс» в его руках едва заметно дрогнул, но он не опустил газету, словно она была его последним оплотом обороны. Тэхён кожей почувствовал, как воздух в столовой начал стремительно тяжелеть, становясь густым и вязким. По гостиной разлился феромон старшего из братьев — густой, маслянистый запах кедровой смолы. Это был аромат власти и подавленного гнева; так пахнет в закрытых мужских клубах, где за дубовыми дверями вершатся судьбы Империи. Тяжелый, почти осязаемый, он оседал на языке привкусом жженого дерева, заставляя инстинкты Тэхёна — альфы, пусть и более гибкого — на мгновение насторожиться. Этот запах не просто предупреждал, он придавливал к месту, как многотонная колонна. — Мои дела, как тебе известно, всегда в идеальном порядке, — голос Намджуна, пробившийся сквозь это ароматное марево, прозвучал неестественно ровно. Но кедровый дух выдавал его с головой: он был в бешенстве от того, что брат посмел коснуться его личного святилища. Тэхён лишь едва заметно раздул ноздри, впитывая этот шлейф. Он заполнил его память, запечатлелся на подкорке. Сейчас он казался ему просто признаком поражения брата в споре. Голос Намджуна стал на октаву суше. — И я бы предпочел, чтобы ты проявлял такой же интерес к своим счетам, как к моим расписаниям. Тэхён прищурился, в его глазах вспыхнул тот самый огонек, который делал «Ви» неуловимым. Самодовольство внутри него требовало выхода. — О, твои расписания безупречны. Именно поэтому отсутствие старшего брата в его собственной постели до самого рассвета выглядит… — Тэ склонил голову набок, — вызывающе. Для человека твоего положения, разумеется. Газета со свистом опустилась на стол. Намджун смотрел на брата в упор. Его пенсне, казалось, сейчас треснет от того напряжения, которое сковало его лицо. — Тэхён, — выцедил он, — не забывайся. — И не думаю, — Тэхён небрежно откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. — Просто мне стало любопытно. Кто этот омега, сумевший заставить самого дисциплинированного человека Лондона забыть о часах? Кто-то из высшего света? Очередной сын графа с безупречным приданым и постным лицом? Или… — он понизил голос, подаваясь вперед, — кто-то, о ком «Таймс» не напишет в колонке светской хроники? Намджун медленно сжал кулаки, лежащие на скатерти. Воздух в столовой наэлектризовался так, что, казалось, тронь фарфор — и он рассыплется искрами. Абсурд ситуации был в том, что Намджун — этот столпище морали — сейчас выглядел как преступник, пойманный на месте кражи. — Это не твое дело, — отрезал Намджун. — Моя жизнь вне этого дома не касается ни тебя, ни сплетников из Белгравии. — Значит, кто-то особенный, — Тэхён победно улыбнулся, и эта улыбка была острее любого ножа. — Кто-то, кто заставляет тебя прятать глаза и возвращаться домой под покровом тумана. Не волнуйся, хён. Я умею хранить секреты. В конце концов, в нашей семье у каждого должно быть хотя бы одно «тайное хобби», верно? Тэхён встал, бросив последний взгляд на тарелку с квакером. — Приятного аппетита, брат. Надеюсь, твой омега стоит того, чтобы ради него так рисковать репутацией. Тэхён стоял у окна, невидящим взглядом провожая капли дождя, стекающие по стеклу. В его руках, подрагивая от напряжения, лежала брошь. Вчера он открыл её одним легким нажатием, наслаждаясь щелчком, который прозвучал как триумф. Но теперь, сколько бы он ни бился, механизм молчал. Артефакт застыл в полураскрытом состоянии, обнажая свои внутренности, словно издеваясь над воровской гордостью «Ви». И это было бы полбеды, если бы не атлас. Тот божественный аромат неизвестного омеги — смесь дикой соли, чего-то цветочного и бунтарского — который хранил в своих складках кусочек ленты, теперь безвозвратно ускользал. Каждую секунду, пока брошь оставалась открытой, воздух Белгравии выветривал это сокровище, замещая его пресным запахом дорогого кофе и пыльных портьер. Тэхён подносил металл к лицу, пытаясь уловить остатки шлейфа, и чувствовал, как внутри закипает паника. Ему нужно было закрыть её немедленно, запечатать этот запах внутри, как в драгоценном флаконе, чтобы обладать им дольше, чем длится один лондонский рассвет. Увы и ах — собственных усилий не хватало. Пальцы, способные вскрыть любой сейф в Нью-Йорке, оказались бессильны перед тонким капризом старых мастеров. Решив, что ждать больше нельзя, Тэхён отбросил сомнения. Он сменил холёный домашний халат на добротное пальто, не привлекающее лишнего внимания, и отправился туда, где надеялся найти ответы. Он шел не к «черни», как сказал бы Намджун, а к тем, кого втайне считал единственными живыми людьми в этом мертвом городе — к мастерам. К тем самым ремесленникам, которых он годами поддерживал своим анонимным меценатством, пытаясь спасти их редкое искусство от удушающей нищеты. Теперь пришла его очередь просить у них помощи. Первая лавка на Флит-стрит принадлежала мистеру Эбботту. Старик тридцать лет чинил часы королевы. — Изящно, — пробормотал Эбботт, разглядывая брошь через толстую линзу. — Но я не возьмусь, сэр. Здесь применен метод «скрытого паза». Если я нажму сильнее, золото просто лопнет. Это работа не часовщика, а… алхимика. Вторая мастерская в Чепсайде встретила Тэхёна жаром горна. Мастер, грузный альфа с обожженными предплечьями, даже не взял инструмент в руки. — Уноси это, парень. Это «холодная спайка». Секрет утерян. Я могу расплавить это и сделать тебе десяток колец, но вернуть этой вещице прежний вид? Ищи дурака в другом месте. Тэхён чувствовал, как внутри закипает глухая ярость. Самодовольство после завтрака испарилось, сменившись унизительным осознанием: он, лучший вор двух континентов, не может справиться с куском металла. Наконец, когда сумерки начали сгущаться, а сапоги Тэхёна покрылись слоем уличной грязи, он толкнул дверь последней лавки на самой окраине Уайтчепела. Здесь было темно, пахло кислым вином и старым серебром. Мастер Бернард, чьи глаза давно выцвели от работы при свечах, долго вертел брошь в костлявых пальцах. Он не пытался её закрыть. Он просто гладил её, как живое существо. — Вы знаете, что это, сэр? — тихо спросил старик. — Брошь, которую нужно закрыть. И как можно быстрее, — отрезал Тэхён, чьё терпение было на исходе. Бернард грустно усмехнулся. — Это не просто брошь. Это почерк. Таких «за замков» во всем мире было сделано не больше пяти. Это работа Дома Чонов. Тех самых, чье имя теперь запрещено поминать в приличных домах. Тэхён замер. Сердце пропустило удар. — И что? Неужели во всем Лондоне нет никого, кто наследовал бы их технику? — Технику? — Бернард поднял на него мутные глаза. — Технике можно научиться. Но здесь… здесь нужно чувствовать металл как собственную плоть. Я был его учеником… И могу сказать со всей уверенностью — мастер успел передать секрет внуку. Но где теперь тот внук? Сгинул в трущобах или гниет на каторге. Флешбэк: 17 лет назад. Поместье Чонов. Мастерская ювелира Чона не была похожа на те тесные каморки, в которых Бернард работает последние лет 20. Это был храм света и чистого звука. Высокие окна впускали солнце, которое дробилось в гранях неогранённых камней, рассыпанных по верстакам, как звёздная пыль. Маленькому Чонгуку тогда было едва ли семь. Он не играл в оловянных солдатиков — его игрушками были тигли, щипцы и обрезки меди. — Смотри внимательно, Гук-и, — голос одеда Чона звучал низко тихо и спокойно, перекрывая гул пламени в горне. — Металл не враг. Он — как и ты, милый, которого нужно понять. Если будешь давить силой — он сломается. Если будешь бояться — он останется холодным. Ты должен дышать с ним в один такт. Маленький Чонгук, забравшись на высокий табурет, завороженно смотрел, как одед держит над огнём брошь — тогда ещё просто заготовку. — А почему он шепчет, — спросил мальчик, подаваясь вперёд так сильно, что кончик носа едва не коснулся раскалённого тигля. — Потому что внутри у него — тайна, — мастер Чон улыбнулся, и морщинки у его глаз собрались в добрые лучики. — Настоящий ювелир прячет в украшении не только камни, но и воспоминание. Закрой глаза. Что ты чувствуешь? Чонгук послушно зажмурился. — Пахнет морем… — прошептал он. — И цветами, которые омма ставил в вазу по утрам. — Верно. Это «твой аромат». Если ты сможешь запечатать этот запах в замке, он останется там навечно. Пока кто-то не решит открыть его… Навсегда. Старый мастер Чон взял маленькие ладошки внука в свои — огромные, мозолистые, пахнущие углем и сосной — и вложил в них крошечный молоточек. — Начни, Чонгук-а. Почувствуй его пульс. Бернард молчал, уставившись в пустоту, словно всё ещё видел того маленького мальчика с молоточком в руках. В мастерской повисла тяжелая тишина, нарушаемая только шипением догорающей свечи. Маленький Чонгук замер, чувствуя, как теплые ладони одеда оберегающе сжимают его плечи. Старый мастер Чон наклонился к самому его уху, и его голос стал тише шелеста расплавленного золота. — Металл — он как мы с тобой, Гук-и. Снаружи кажется твердым и холодным, но внутри него бьется живое сердце. Он чувствует боль, он чувствует любовь… и он умеет хранить секреты лучше любого человека. — Дед коснулся пальцем губ мальчика. — Ты сильнее многих альф, потому что в твоих руках — созидание. Но мир пока не готов к такому мастеру. Поэтому мы спрячем твою истину в этом золоте, а твой голос — за этим грохотом молота. Ты — мое сокровище. Но помни: мы никому об этом не расскажем, да, малыш? Чонгук серьезно кивнул, и в его больших глазах отразилось пламя горна — не как угроза, а как сила, которую он принял в ту самую секунду. Бернард помнил, как этот маленький, не по годам серьезный мальчик проводил в мастерской по четырнадцать часов в сутки. Вся прислуга и подмастерья в поместье Чонов знали: растет будущий глава рода, истинный альфа, в чьих жилах течет не кровь, а расплавленное золото. Чонгук не просился играть в сад, он не хотел новых игрушек. Его миром был верстак. Бернард помнил, как мальчик, закусив губу от напряжения, пытался укротить неподатливый резец. У него еще не хватало физической силы, но он компенсировал это яростным, почти животным упрямством. «Я помню, как он радовался своей первой огранке», — пронеслось в голове Бернарда. Это был крошечный горный хрусталь. Чонгук провозился с ним три дня, изрезав в кровь свои ладони. И когда камень наконец поймал луч заходящего солнца, мальчик замер, затаив дыхание. В его глазах отразилась такая мощь и такая гордость, что Бернард тогда подумал: «Этот альфа еще заставит весь мир склониться перед ним». Но Бернард помнил и другое. Те моменты, когда мастер Чон внезапно прекращал занятия и уводил внука вглубь своих покоев, запирая дверь на засов. Бернард тогда списывал это на «особые секреты рода», на тайные техники, которые передаются только по прямой линии. Он и представить не мог, что за этими дверями старый Чон одед вытирал слезы внуку и шептал ему ту самую правду, которую Чонгук должен был нести в себе как раскаленный уголь. Бернард видел в нем стальной характер, скрывающий хрупкую, тонкую душу, но он свято верил, что это — душа великого мастера-альфы. Тэхён подался вперед, вцепляясь пальцами в край засаленного верстака. Его азарт сменялся глухим раздражением. — Неужели род Чонов просто испарился, не оставив после себя даже тени? Старик хотел было ответить, но из глубины мастерской, из густой тени за штабелями старых ящиков, донесся приглушенный голос. Там, копошась с чисткой медных котлов, сидел худой парнишка-подмастерье, чьё лицо было вечно вымазано в саже. — Говорят, — подал голос мальчишка, не поднимая глаз, — что в доках, у Восточных складов, видели парня. Снимает мастерскую в кузне у старого хромого Гриффитса. Бернард нахмурился, обернувшись на звук. — Молчи, малец, не лезь в разговоры господ. — Да я правду говорю! — подмастерье вылез на свет, вытирая руки о грязный фартук. — Гриффитс хвастался в пабе, что взял себе помощника. Молчаливый такой альфа, из тех, кто не машет кулаками попусту, но если посмотрит — мороз по коже. Тот работает в самом темном углу, подальше от зевак, но когда берет в руки молот... Гриффитс говорит, это похоже на танец. Ни одного лишнего движения. Он вчера за час вернул к жизни навигационный секстант, который в Сити списали в утиль, причем сделал это так, будто просто играл с безделушкой. Гриффитс называет его «Золоторукий отшельник». Тэхён медленно повернул голову к мальчишке. В полумраке лавки глаза Кима хищно блеснули. — «Золоторукий отшельник»? — повторил он, смакуя новое описание. — И где именно, ты говоришь, находится эта кузня? — Третий причал от Тауэрского моста, — охотно отозвался парнишка. — Кузня Гриффитса, под вывеской с облезлой головой барана. Только вы осторожнее, господин... Этот альфа не любит, когда над душой стоят. Один богатей решил похлопать его по плечу в знак одобрения, так парень даже молот не отложил — просто глянул так, что тот челюсть на пороге оставил от страха. У него взгляд... — малец поежился, — как у человека, который потерял корону, но не забыл, как приказывать. Выскочив из лавки Бернарда, Тэхён не стал подзывать кэб. В этом районе богатая карета была бы слишком яркой мишенью. Он поднял воротник пальто, поглубже нахлобучил шляпу и быстрым, хищным шагом направился в сторону третьего причала. Дождь превратился в ледяную стену, которая липла к лицу. Воздух здесь был другим — тяжелым, пропитанным запахом гнилой рыбы, дегтя и дешевого табака. Но Тэхён чувствовал только одно: холод металла в своем кармане и затихающий шепот аромата. «Голова барана» нашлась быстро. Вывеска, облезлая и кривая, жалобно скрипела на ветру, ударяясь о каменную кладку. Из-под массивной дубовой двери выбивался тусклый свет, но внутри было подозрительно тихо для мастерской, где, по слухам, работа не затихает до рассвета. Тэхён рванул ручку на себя. Внутри пахло остывающим горном и старой окалиной. У дальней стены, заваленной железным хламом, сидел на низком табурете тот самый хромой Гриффитс. Он в одиночку допивал из горла мутную бутылку, тупо уставившись на пустую наковальню. — Закрыто! — рявкнул старик, даже не оборачиваясь. — Проваливай, милорд, не до тебя сейчас. Тэхён проигнорировал приказ, проходя в центр кузни. Его сапоги скрипнули по металлической стружке. — Где он? — коротко бросил Тэ. — Где парень, которого называют Золоторуким? Гриффитс хрипло, надтреснуто расхохотался и наконец повернул голову. Его глаза были красными — то ли от эля, то ли от злости. — Ищи ветра в поле, господин хороший. Мой «молодой альфа» только что выставил мне счет за всё время, что гнул здесь спину, забрал свой сундук и ушел. — Куда? — Тэхён сделал шаг к нему, и в полумраке кузни его взгляд стал по-настоящему опасным. — А я почем знаю? — старик сплюнул на пол. — Он и раньше-то со мной не больно разговаривал, а тут... Сказал, что вольные хлеба ему теперь милее, чем моя берлога. Час назад съехал. Сказал, Лондон большой, найдется место, где за его руки будут платить золотом, а не медяками. Тэхён обернулся к пустой наковальне. Она еще хранила слабое тепло, но мастера уже не было. Он опоздал всего на какой-то час. Тэ выбежал из кузни обратно в туман, к причалам. Сердце колотилось в такт каплям дождя. Тэхён вышел из кузни Гриффитса, и его взгляд, до этого метавшийся в поисках следа Чонгука, вдруг стал пугающе холодным и сфокусированным. Злость на себя за медлительность, на Намджуна за его утренние нотации и на этого «Золоторукого дьявола», посмевшего исчезнуть в тумане, требовала выхода. Он не поехал домой. Вместо этого он нырнул в один из грязных переулков, и спустя десять минут из него вышел уже не «джентльмен в пальто», а тень. Тэхён скинул лишнее, затянул пояс, проверил, как сидят перчатки. — Хочешь поиграть в прятки, Лондон? — прошептал он, и на его губах заиграла та самая опасная улыбка, о которой писали в нью-йоркских газетах. — Посмотрим, кто из нас лучший охотник. Он выбрал цель мгновенно. Особняк лорда Харрингтона неподалеку от Тауэра. Старый, самодовольный альфа, который на завтрак ест чужие судьбы, а по вечерам хвастается своей коллекцией редких изумрудов. Идеальная жертва для того, чтобы унять зуд в руках. Это была не просто кража, это была казнь. Тэхён двигался по карнизам с грацией хищной кошки. Дождь, который раньше его раздражал, теперь стал его союзником, скрывая звуки шагов. Проникнув в кабинет Харрингтона через окно второго этажа, Тэ даже не стал таиться. Он чувствовал, как внутри всё клокочет. Он вскрыл сейф за тридцать секунд — рекорд даже для него. Но когда его пальцы коснулись холодного ожерелья, он вдруг замер. В голове всплыл голос Бернарда: «Технике можно научиться. Но здесь... здесь нужно чувствовать металл как собственную плоть». Тэхён посмотрел на изумруды Харрингтона. Дорогие. Массивные. И... мертвые. В них не было того шепота, не было того «замка на вдох», который он так отчаянно пытался закрыть. Это было просто ремесло, а не искусство. — Мусор, — выплюнул Тэхён, но всё же смахнул камни в бархатный мешочек. Ему нужно было больше. Он сорвал со стены старинный кинжал, прихватил горсть золотых соверенов со стола — не ради денег, а ради самого факта обладания. Он хотел обокрасть этот город так, чтобы завтра Намджун поперхнулся своим квакером, читая «Таймс». К рассвету Тэхён стоял на крыше склада, глядя на просыпающийся порт. Мешочек с добычей тяжело оттягивал пояс, но удовлетворения не было. Ярость притупилась, сменившись странным опустошением. Он снова вытащил брошь. Она всё так же была приоткрыта. Запах омеги почти исчез, оставив лишь призрачный след соли и цветов. — Ты думаешь, что сбежал? — обратился он к невидимому альфе, сжимая брошь так сильно, что края впились в ладонь. — Ошибаешься. Теперь я переверну каждую наковальню в этом проклятом городе. Ты выйдешь ко мне сам, «Золоторукий». Я заставлю тебя открыться.