Между туманом и пеплом

      В помещении царила приятная тишина. Густая, тягучая, она сладким медом обволакивала уши и, казалось, была хрупче фарфора, побуждая приглушать даже собственное дыхание. Рима с гордостью осознавала себя ее творцом. Тот факт, что только благодаря ее наблюдательности и находчивости им с братом выпала редчайшая возможность побыть вместе и насладиться спокойным мирным днем, был ее собственной маленькой победой, вознося не совсем детское самолюбие на недосягаемый пьедестал. Девочка опустила свой путь к успеху: воображение помогло ей стать сильнейшей во всех областях куноичи, от шпионажа которой зависит судьба целого мира. Риме хотелось думать, что она добилась триумфа играючи, а не превратила все в игру, поскольку тогда бы гордость обернулась мыльным пузырем – хрупким, но тем не менее, все же надутым.       Однако и таким образом своей цели она добилась. Непозволительно долгие для ребенка два месяца, погруженные в утомительное преследование прислуги окупили себя сполна. Маленькой самопровозглашенной куноичи удалось обнаружить самое редко посещаемое место. Оно представляло собой довольно тесный коридор в самой дальней части поместья. Он был пуст, всегда чист и вообще неизвестен почти половине персонала.  Лишь одиноко раскинутая лестница у стены придавала этой комнатушке какую никакую ценность – с ее помощью можно было попасть на чердак, где хранилась разного вида мебель и сезонные вещи.       Приятный глазу полумрак медленно склонял детей ко сну. Рима ясно ощущала, как веки наливаются свинцовой негой, словно кто-то засыпает в них песок, но мысль о его отношении к часам в мир грез уйти не позволяла. Девочка старалась выжать из этого прекрасного момента максимум, насытиться на недели вперед, ведь уже скоро ей придется разбудить брата и как можно скорее покинуть убежище. Нельзя было дать себя обнаружить в их тихой обители, иначе она потеряет свою ценность, превратится в пепел воспоминаний и уже никогда не сможет окунуть в атмосферу забвения и покоя. Без нее гнет круговорота суровых будней станет невыносимым. Жизнь возьмут в кольцо, света свободы и пути бегства из которого сотрут, словно недопустимую в этом поместье пыль.  Нравоучения дедушки, тренировки и придирки наставников, вечные напоминания о возложенных на детские угловатые плечи какого-то неизвестного для нее долга от старейшин.       Рима упрямо хваталась за навеянные грустью воспоминания, дорисовывая всевозможные ситуации в стиле: «Что, если», итог которых становился страшнее самых изощренных кошмаров. Мысли струились, как ледяная река, мешаясь с течением иным, абсолютно противоположным – теплым, спокойным и бесконечно безопасным. Время потеряло хватку, растеклось щемящей нежностью в груди, в парящих танцующих пылинках вдалеке, в прогретых летнем солнцем намытых половицах. Облокотившись спиной о деревянную стену, заботливо поправив голову брата у себя на коленях, Рима с улыбкой поглаживала его по белоснежным мягким волосам. Младший размеренно дышал, периодически смешно фыркал и сильнее утыкался ей в оби. Девочка со смешком отметила, что на ее чистой юкате образовалось мокрое пятно – мальчик безбожно пускал слюни, но как же было плевать. Пальцы вновь зарылись в непослушные вихри волнистых волос, таких же как у нее самой. Рима перевела взгляд на свои белые таби и слегка подергала уже занемевшими ногами.       Тот день навсегда останется в ее памяти. И уже совсем скоро, среди чужих стен, чужих лиц, она будет возвращаться к нему снова и снова. Но счастья в этом воспоминании не останется – лишь кровоточащая рваная рана, не способная затянуться ни самостоятельно, ни с чьей-либо помощью. Тот, кто ее нанес, разрубил жизнь Римы на «тогда» и «теперь», опрометчиво перерезав и оковы, сдерживающие в ее теле то мерзкое бесчувственное чудовище, выращенное в желании докопаться до истины, узнать причину, людей, что смогли превратить туман в пепел.       И злосчастный коридор, сохранивший ей жизнь, и младший брат, спасти которого он не сумел – все это перестало быть воспоминанием. Оно превратилось в прощальное письмо, которое, сама того не ведая, она написала самой себе. И за ним последовала клятва: следующее прощальное письмо напишет убийца. Его собственная жизнь станет чернилами, а ее клинок – пером.