Help me

Кир врывается на свой этаж и, не помня, как именно добрался до квартиры, инстинктивно тянется к двери. Он толкает её ключом и осторожно входит внутрь, словно боится нарушить тишину, которая здесь повсюду висит податливой пеленой. Коридор встречает его холодом и запахом старых стен; в передышке между ударами сердца слышится скрип дверей, шорох одежды и отдаленный, но зловещий гул бытовых звуков в других квартирах. В прихожей, прямо напротив входа, возвышалась массивная фигура Бориса. Мужчина стоял, скрестив руки на груди, и его взгляд, тяжелый и мутный, пригвоздил парня к месту. В коридоре не было слышно ни шагов матери, ни смеха младшего брата. Квартира казалась вымершей, затаившейся в ожидании неизбежного. Гордеев снимает кеды, пальцы тянут за язычок обуви, словно пытаются отрезать остатки шага, который привел его сюда. Он внимателен к каждому движению: чтобы не спугнуть мгновение, чтобы не нарушить ту неловкую паузу, которая держит воздух и держит его самого. Он вытащил телефон и развернул его экраном к мужчине. Яркий свет дисплея на мгновение ослепил обоих. - Я пришел ровно в восемь, - выдохнул Кир. Голос прозвучал твердо, но в глубине души он понимал: оправдания здесь не работают. Борису не нужна была правда, ему нужен был повод. - А шлялся где? - рык Бориса обрушивается в коридор, будто темное облако. Его глазам не нужен довод - он видит всё по знакомой схеме: мальчик, который снова исчезает без объяснений, возвращается в дом и требует свою долю внимания и страха. - Привыкли в своих Калифорниях шляться где угодно и во сколько угодно, а потом едете в нашу страну. Устанавливаете тут свои правила? Думаешь, рыжий, что ты здесь особенный? Кир выпрямляется, берет на себя смелость смотреть прямо в глаза мужчине. В этой тени, где никогда не было доверия, он пытается держаться ровно, как будто стойка на канате - ровно, без лишних движений, с тем самым холодом в душе, который выручает его в моменты, когда слова не помогают. Из гостиной выходит Дарья. Её глаза бегают по комнате в тревожном поиске подтверждения того, что всё нормально. Она словно небольшая птица, что пытается найти дорогу между чужими ветвями, между страхами и реальностью. Дарья оглядывается на Бориса, потом вновь на Кирa - и в её взгляде читается смесь страха и материнской жалости. - Учился, - сквозь зубы отвечает рыжеволосый, и в его словах слышится не уверенность, а дрожь - холодная, но правдоподобная, как удар металла по металлу. Секунда. В глазах - отражение того, что произойдет дальше. Мощный удар в челюсть отбросил Кира назад. Голова мотнулась, в ушах зазвенело, и он со всего маха врезался спиной в твердую поверхность входной двери. Боль возле скулы вспыхнула ослепительно-белым пожаром, на мгновение лишив зрения. Борис подходит ближе, хватает его за грудки - хватка крепкая, непоколебимая, и в его глазах вспыхивает ярость, будто он давно этого ждал. - Тебе вчерашнего не хватило? - произносит он, и голос его звучит как резиновая палка, которая хочет сломать плечо, но не ломает его полностью. - Я научу тебя уважать старших и тех, кто тебя приютил. Гниль американскую из тебя выбью. Первый удар в живот выбил из легких весь воздух. Кир согнулся пополам, чувствуя, как внутренности скручиваются в мучительный узел. Ему больно не столько физически, сколько от того, что он снова сталкивается с теми полями силы, которые должны были быть защитой, а оказались оружием против него. Затем следуют и ещё удары - не сводящиеся глаза Бориса, его грубая сила, безжалостная логика того, что авторитет здесь - это страх, и он должен поддерживать этот страх любой ценой. Борис бил методично, с какой-то извращенной тяжестью. Кир перестал считать. Перед глазами плыли кровавые круги. Мысли путались: «Только не кричи. Не доставляй ему этого удовольствия. Просто подожди, пока это кончится...» Он чувствовал каждый удар: тупой звук столкновения плоти с костями, вкус железа, и холодный пол, на который он в итоге рухнул, когда Борис наконец разжал пальцы. Кир лежал на полу, уткнувшись щекой в линолеум. Взгляд затуманился, спина горела, а каждый вдох отдавался резью в ребрах. Он слышал, как удаляются тяжелые шаги Бориса, как хлопает дверь в гостиную. Он откашлялся, выплевывая на пол вязкую, соленую кровь. Дарья кидается к Киру - пытается поднять его, помочь встать. Но Кир не хочет, чтобы мама видела его слабость так явно, как она сейчас видит это. - Кирочка, вставай... - её голос дрожал от сдерживаемых слез. Она попыталась обхватить его за талию, но Кир дернулся, как от удара током. - Не трогай меня! - хриплый выдох больше походил на звериный рык. Он отталкивает её, отстраняется, чтобы не дать себе слабину, чтобы не дать слезам переиграть его лицо, которое он держит на месте. Кое-как, цепляясь за стены, Гордеев дотащился до своей комнаты и захлопнул дверь. Он скатывается вдоль стены прихожей, сжимая зубами боль, пытаясь привести дыхание в порядок. Сердце - как тяжёлая гардина - тяжело колышется, охватывая грудь, и он ощущает, как темная волна злости и стыда поднимается из паховой области и зарождает внутри него новый шторм. Тело ломило так, будто по нему проехал грузовик. Гордеев прижал колени к груди, пытаясь унять дрожь. «Как этот ублюдок смеет? Как он вообще смеет прикасаться ко мне?» Кир думает: переносить это невыносимо, но отец говорил - не выносить скорбь на вид. Не делать вид, будто ничего не произошло, не забывать, что он здесь, что они все здесь, и что завтра будет новый день, и что семья - это долг, который надо держать, даже когда хочется просто уйти. Но здесь и сейчас главная мысль - быть сильным, чтобы не дать своему телу превратиться в тряпку. Дикое внутреннее решение - позвонить отцу. Но пальцы замерли над контактом «Dad». Кир закусил губу до новой порции боли. Зачем? Чтобы услышать голос, который напоминает цивилизацию и укрытие. Чтобы услышать голос, который обещает возвращение домой и защиту. Отец занят. У него бизнес, важные дела. Нельзя быть обузой. Нельзя показывать, что он не справляется. Телефон вибрирует. Отец. Кир делает глубокий вдох, чтобы не сорваться на английский, чтобы не отдавать свои чувства в плен чужим словам. Но язык подсказывает себе сам. Кир несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь сглотнуть кровь и нормализовать голос. Он нажал на кнопку принятия вызова. - Hi, dad, - произнес он, изо всех сил стараясь звучать бодро, почти весело. (Привет, пап) - Почему на английском, сынок? - в трубке послышался мягкий смешок отца, и голос его звучит как звонок с другой стороны стены, где пахнет жизнью и планами. Кир чувствует, как внутри разгорается не просто неудобство, а острая, почти физическая потребность говорить на английском: это язык, на котором он чувствует себя частично свободнее, как будто слова не привязаны к тому месту, где он живет. - I'm tired of Russian already, - выдохнул он, закрывая глаза. (Я уже устал от русского) - Oh, good. How are you, son? - легко перешел на английский отец. (О, хорошо. Как дела, сынок?) - It's all good. I'm fine. I'm terribly tired, - Кир непроизвольно коснулся бока и тут же сжался, сдерживая стон. Боль прошила тело насквозь. - How are you, Dad? When will you arrive? (Все хорошо. Я в порядке. Я ужасно устал, как ты, папа? Когда ты приедешь?) - Oh, dear. I will only be able to fly in after I finish everything here, - голос отца стал задумчивым. - I think we'll be together again in six months. (О, дорогой. Я смогу прилететь только после того, как закончу здесь все дела. Думаю, мы снова будем вместе через полгода). Полгода. Эта цифра прозвучала как смертный приговор. Еще шесть месяцев в этой клетке? - OK, - Кир с трудом сдержал судорожный вздох. - Dad, I miss you so much. (Хорошо. Папа, я так по тебе скучаю). - Be patient, I'll come for you soon, - грустно отозвался мужчина. (Потерпи, я скоро приеду за тобой). Тишина в трубке стала невыносимой. Киру казалось, что отец может почувствовать его боль даже через тысячи километров. - Dad, I'm going to sleep, - выдавил он из себя, чувствуя, как силы окончательно покидают его. (Пап, я собираюсь спать) - Okay, I'll call you one of these days. Tell me later how you're doing at your new school. Sweet dreams, I love you. (Ладно, я позвоню тебе на днях. Расскажи мне позже, как у тебя дела в твоей новой школе. Сладких снов. Я люблю тебя). - I love you too, - прошептал Кир прежде, чем экран погас. (Я тоже тебя люблю). Звонок стихает. Кир возвращается в реальность. Скрипя зубами от каждого движения, он поднялся с пола и подошел к зеркалу. Сбросив окровавленную белую рубашку, он замер. В отражении он видит себя не как героя, а как человека, который вынужден переживать боль и держать её внутри, чтобы не распасться на глазах. Масштабы были пугающими: скула уже начала опухать и наливаться синевой, бровь рассечена, а торс и спина представляли собой карту из багровых и фиолетовых пятен. Мази нет. Сил идти в аптеку - тем более. Переодевшись в чистую футболку, он буквально рухнул на кровать. Дверь комнаты осторожно приоткрывается. Мамина фигура появляется на пороге, тихая, с сожалением в глазах. - Кирочка, ты в порядке? - шепот матери разрезал тишину комнаты. Она стояла в проеме, жалкая и виноватая. Кир приоткрыл один глаз. В нем горел холодный огонь ярости и разочарования. Она произносит что-то мягко и беззащитно, но Кир не слушает. - I'm Kir. And to hell with you! - рыкнул он в ответ - резкий, холодный, почти невротический. Это не для неё, это для самого себя, чтобы не дать ей увидеть слабость, чтобы не позволить чувствам заползти в его мир заново. (Я Кир. И пошла ты к черту). Женщина вздрогнула, виновато кивнула и тихо прикрыла дверь. Кир снова остаётся один с темнотой и с собственными ранами - неуловимой, но ощутимой тяжестью на груди, с запахом крови на губах и во рту, с мыслью, что завтра будет такой же день, и что он должен будет заново собирать себя по кускам, чтобы продолжить жить и держаться. И всё же после удара, после звонков и после обещаний, он знает одно: внутри него ещё живёт стержень - та маленькая искра, которая не позволяет сломаться окончательно. Он дышит ровнее, пытаясь вернуть себе контроль над своим телом и своим будущим, пытаясь почувствовать, что может выстроить из этого хаоса нечто, что даст ему стойкость пережить ещё один день в этом доме, где бушуют штормы, но где, возможно, когда-то снова зашипит дыхание спокойной ночи.