За стеклом

После того, как Дженна закончила читать сообщения, не наступила мгновенно. Она спустилась в комнату постепенно, слой за слоем, как густой, удушливый туман, вытесняя собой воздух. Сначала замолк низкий, размеренный голос детектива, переставший нарезать фактами пространство холла. Затем затихло почти не слышное гудение электроники, спрятанной в стенах, будто и она прислушивалась. Наконец, Эмма перестала слышать даже собственное дыхание – оно замерло где-то в верхней части груди, короткое и прерывистое. Остался только тикающий в её висках отсчёт времени, проведённого в ожидании приговора, который вот-вот должен был быть вынесен. Дженна не торопилась. Она медленно, с хирургической точностью, провела большим пальцем по экрану телефона Эммы, листая вверх, к началу короткой, зловещей переписки, затем снова вниз, к последнему леденящему душу сообщению: «Наслаждайся тишиной. Она будет недолгой». Её лицо, освещённое холодным синим светом дисплея снизу вверх, было непроницаемой маской, но в глубине тёмных, почти чёрных глаз бушевала целая буря анализа, сопоставления, построения и моментального разрушения гипотез. Каждая черта её лица – прямая линия бровей, собранные в тугой, низкий хвост чёрные волосы, тонкие, плотно сжатые губы – казалась выточенной из самого концентрата холодной решимости. Она была не просто следователем на месте происшествия; она была архивариусом начинающегося кошмара, и каждая цифра на этом экране была строкой в его первом, ужасающем протоколе. Наконец, она подняла глаза. Сначала на Эмму, которая стояла, прижавшись спиной к холодной мраморной панели стены, будто пыталась в неё влиться, стать частью интерьера, невидимой и недосягаемой. Потом её взгляд, тяжёлый и всеведущий, скользнул на Джона. Он замер в дверном проёме гостиной, одна рука сжимала косяк так, что ногти впились в дорогую крашеную древесину. Его поза была неестественной, застывшей между позой защитника, готового броситься вперёд, и животного, застигнутого в свете фар, – он не знал, атаковать ли ему невидимую угрозу или бежать от неё, спрятав сестру. – Это, – произнесла Дженна, и её голос, нарушивший тишину, прозвучал не громко, а очень чётко, отчеканивая каждое слово, – меняет абсолютно всё. Теперь у нас нет дела о подозрительной смерти или возможном самоубийстве при отягчающих обстоятельствах. Теперь у нас, вне всяких сомнений, дело об убийстве. Убийстве с последующим преследованием и психологическим давлением на ключевого свидетеля. Или, что более вероятно, на следующую потенциальную жертву. Она позволила этим словам повиснуть в воздухе, давая им впитаться, стать осязаемой реальностью для двух испуганных молодых людей, стоящих перед ней. Потом её взгляд снова упал на телефон. Её пальцы, длинные, с аккуратными, коротко остриженными ногтями без лака, провели по боковой грани аппарата, нащупывая кнопку блокировки. Она нажала её, и экран погас, снова превратив её лицо из призрачно-синего в просто смуглое, резко очерченное в полумраке холла. – Мне нужен этот телефон, Эмма, – заявила она, и в её тоне не было ни просьбы, ни обсуждения. Это был приговор, холодный и неумолимый, как постановление суда. – Полностью. Не только для извлечения данных с этой сим-карты и из памяти. Мне нужен доступ ко всем облачным сервисам, ко всем привязанным аккаунтам, истории браузера, кэшу приложений, метаданным фотографий – ко всему цифровому следу, который вы оставляли последние месяцы. Номер, с которого пришли сообщения, скорее всего, виртуальный, одноразовый, купленный за биткоины через пять прокси-серверов. Такие следы заметают тщательно. Но в самом телефоне… – Она слегка встряхнула устройство в руке, будто пытаясь на слух определить, не прячется ли внутри какой-нибудь цифровой червь. – В самом телефоне может сидеть что-то ещё. Трекер, кейлоггер. Программа, записывающая звук через микрофон, когда экран выключен. Любая мелочь, которую могли подсунуть. Эмма почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Не метафорически, а по-настоящему – её колени ослабели, и ей пришлось сильнее опереться спиной о стену, чтобы не осесть на холодный мраморный пол. Отдать телефон это было не просто расстаться с куском пластика и кремния. Это было позволить чужим людям, пусть и из полиции, копнуть в самые потаённые уголки её жизни. Переписки с давно забытыми парнями, глупые селфи, которые никогда не предназначались для чужих глаз, поисковые запросы, сделанные в три часа ночи в приступе тревоги, список прослушанной музыки, который был точной картой её эмоциональных состояний за последний год, заметки, черновики, даже её трекер менструального цикла – всё это теперь должно было стать предметом изучения, уликой, разложенной по полочкам в каком-то полицейском деле. Чувство наготы, более пронзительное, чем физическое, охватило её. – А я… – начала она, и её голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Она сглотнула, заставила себя говорить. – А как же я? Без него? Все контакты, банковские приложения… всё… – У вас есть другой телефон? – спросила Дженна, её взгляд стал практичным, деловым. Она уже мысленно составляла план действий, и личная драма Эммы была в нём лишь одним из пунктов. – Резервный? Старый, но рабочий? – Есть у меня, – откликнулся Джон, его голос прозвучал резко, почти грубо, вырываясь из горла, сжатого тисками страха и гнева. – У меня старый телефон. Для работы. Чистый, как слеза младенца. Никаких соцсетей, никаких личных фото. Только звонки и смс. Симку… симку я могу купить новую завтра утром. В первом же ларьке. На подставные данные, если нужно. – Он говорил быстро, сбивчиво, его мозг искал выходы, технические решения, чтобы хоть как-то залатать гигантскую брешь в их безопасности. Дженна кивнула, коротко, одобрительно. Её взгляд скользнул по лицу Джона, оценивая не только слова, но и готовность действовать. – Хорошо. Это разумно. Выдадите ей этот телефон. А этот… – Она ещё раз посмотрела на смартфон Эммы, потом, не глядя, ловким движением достала из внутреннего кармана своей кожаной куртки не блокнот, а небольшой, жёсткий пластиковый контейнер из полупрозрачного матового пластика. Это был не обычный доказательственный пакет, а что-то более серьёзное, с резиновой прокладкой по краю и сложной застёжкой. Она открыла его, аккуратно, держа аппарат только за рёбра, поместила телефон внутрь, убедилась, что он лежит неподвижно, и закрыла контейнер с тихим, но внушительным щелчком. Звук этот был финальным аккордом. Теперь её телефон был не устройством связи, а вещественным доказательством под номером, наверное, один. – Этот отправляется в криминалистическую лабораторию. Я буду курировать лично. Но, Эмма, – она снова посмотрела на девушку, и в её глазах появилась тень чего-то, что могло быть сдержанным сочувствием, смешанным с жёсткой необходимостью говорить правду, – вы должны понимать. Даже с лучшими специалистами это может занять время. Недели. Возможно, месяцы. Виртуальные номера, шифрование, сервера в офшорах… это как искать иголку в стоге сена, который к тому же постоянно перемещают. Сам факт того, что вам написали, – это наша главная зацепка. Но технический след может оказаться тупиковым. – Что это значит? – почти выкрикнул Джон, оттолкнувшись от косяка и сделав шаг вперёд. Его терпение лопнуло. – Что это значит, «тупиковый»? Значит, этот ублюдок может ещё месяц слать ей угрозы, а вы будете «искать иголку»? Вы только что сказали, что она следующая в списке! Дженна приняла его вспышку без возражений. Она даже слегка наклонила голову, соглашаясь с его яростью. – Это значит, что мы не можем полагаться только на цифровую экспертизу. Это значит, что ваша безопасность сейчас в ваших руках больше, чем в наших. Полиция может увеличить патрулирование вокруг вашего дома, но мы не можем поставить офицера в каждую комнату. И это значит, – её голос стал ещё тише, но от этого не менее весомым, – что убийца не просто хладнокровен. Он театрален. Ему мало убить. Ему нужно запугать. Насладиться реакцией. Это опаснее, чем безмолвный маньяк. Такой преступник часто совершает ошибки, потому что ему нужно быть увиденным, признанным. Но до этой ошибки нужно дожить. Она перевела дух, её взгляд снова переключился на Эмму. – Поэтому вот что вы делаете. Вы живёте, но вы живёте с оглядкой, которая должна стать вашей второй натурой. Не ходите в одиночку. Никогда. Даже из комнаты в комнату ночью. Не открывайте дверь, если не уверены на сто двадцать процентов, кто за ней. Не заказывайте еду с доставкой на своё имя. Джон, – она повернулась к нему, – вы сейчас её единственная постоянная охрана. Вы должны быть её тенью. Спать по очереди, если понадобится. Ваша система безопасности здесь, – она жестом очертила пространство холла, – возможно, лучшая на рынке. Но её устанавливали люди. Люди, нанятые вашим отцом. И у вашего отца, как я начинаю понимать, очень много врагов и ещё больше секретов. Доступ к этой системе могли получить. Могли внести изменения. Мы это проверим, но на это тоже нужно время. Эмма слушала, и каждое слово вбивалось в её сознание как гвоздь. «Жить с оглядкой». «Единственная охрана». «Враги и секреты». Её мир, и так сузившийся до размеров пентхауса, теперь сжимался ещё больше, до размеров комнаты, до пространства в полшага от брата. – Хорошо, – прошептала она, потому что больше не было слов. Дженна достала из кармана джинсов не личную карточку, а официальную визитку департамента, чуть потёртую по углам. Она протянула её Эмме. – Мой служебный. Он всегда со мной. Если что – звонок, смс, что угодно – сразу мне. Если придут новые сообщения, даже если это будет просто смайлик или пробел, – немедленно. И никаких ответов. Никаких попыток выяснить, кто это. Никаких постов в сетях, даже нейтральных. Вы становитесь цифровым призраком. Полное молчание. Вы – чёрная дыра, которая ничего не излучает и ничего не отражает. Понятно? Эмма взяла визитку. Бумага была плотной, шершавой. На ней была эмблема, фамилия, звание, телефон, факс. Официальный и безликий инструмент системы. Она кивнула, не в силах вымолвить ещё одно «хорошо». Дженна задержала взгляд на них обоих ещё на секунду. В её тёмных глазах в холодном свете холла отразилось нечто, что можно было принять за профессиональную решимость. Или за личное, почти что обетное обещание, данное не системе, а им самим, этим двум напуганным детям в золотой клетке, на которую теперь открыл охоту неизвестный хищник. – Я сейчас уйду. Но это не значит, что я ухожу. Для меня это дело теперь в приоритете. Держитесь. И помните – вы не одни. Она развернулась, её движения были плавными, экономичными, и вышла. Тяжёлая входная дверь из матового металла и дуба закрылась за ней беззвучно, поглощённая совершенной фурнитурой. Но в тишине, что воцарилась после, этот беззвучный уход прозвучал громче любого хлопка. Джон первым нарушил оцепенение. Он с силой выдохнул, и этот выдох превратился в протяжное, хриплое ругательство, которое он прошипел сквозь стиснутые зубы, обращаясь скорее к мирозданию, чем к сестре. – Вот полный, абсолютный, законченный пиздец. – Он провёл обеими руками по лицу, с силой растягивая кожу, будто пытался стереть с него маску ужаса и ярости. – Месяц. Она сказала – месяц. Месяц сидеть тут, как крыса в клетке, и ждать, когда какой-то псих начнёт снова стучать в стекло. Эмма не отвечала. Она смотрела на визитку в своей руке, на чёткий шрифт, на номер, который теперь должен был стать её единственной нитью связи с внешним миром, который вдруг стал враждебным. Потом её взгляд опустился на пустое место у её бедра, где всегда, как естественное продолжение тела, лежал смартфон в тонком чехле. Теперь там была лишь мягкая ткань её свитера. Ощущение было фантомным, как у ампутанта – она чувствовала его вес, его форму, но прикосновение пальцев находило лишь пустоту. И вместе с этой пустотой пришла острая, физиологическая потребность. Не в информации, не в общении. В никотине. Щекочущая дрожь в кончиках пальцев, внезапная сухость во рту, лёгкая, но назойливая тошнота в подложечке – её тело, доведённое до предела стрессом, требовало своего привычного, химического успокоительного. Сигарета. Всего одна. Глубокие, медленные затяжки, жгучий дым, заполняющий лёгкие, потом – сладковато-горькое послевкусие на языке и временное, обманчивое чувство расслабления, которое растекалось бы по напряжённым мышцам спины и шеи. Это был её ритуал, её маленький, запретный акт бунта, который сейчас казался единственным доступным ей способом вернуть хоть каплю контроля над собственным телом, над этой ситуацией. Не сказав ни слова брату, она повернулась и пошла через гостиную к широкой, застеклённой арке, ведущей на главный балкон. Её шаги были неуверенными, будто она шла по палубе корабля во время качки. – Эмма! – её имя, выкрикнутое Джоном, прозвучало резко, как окрик. – Ты куда? Ортега только что сказала не выходить одной! – Я не выхожу, – отозвалась она, не оборачиваясь. Её голос был глухим, лишённым интонации. – Я на балконе. В четырёх стенах. Это не выход. Мне нужно… просто подышать другим воздухом. Не этим. – Она махнула рукой, неопределённо указывая на пространство вокруг, которое теперь пахло страхом, химией и смертью. Он что-то пробормотал себе под нос – обрывок фразы, полной раздражения и беспокойства, но не стал её останавливать. Возможно, он и сам понимал, что некоторые инстинкты, некоторые мелкие ритуалы выживания сильнее даже голого страха. Он видел, как она шла – прямая, почти деревянная походка, будто её тело двигалось на автопите, пока разум был где-то далеко. Он видел, как её пальцы судорожно сжались в кулаки, потом разжались, постукивая по бокам. Эмма толкнула тяжёлую, идеально прозрачную стеклянную дверь. Она отъехала на бесшумных роликах, впуская струю ледяного ночного воздуха. Эмма вышла. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком. Балкон был огромным, целой террасой, заставленной дорогой, минималистичной садовой мебелью из полированного бетона и тёмного тика. Сейчас вся эта роскошь казалась бутафорией, декорацией к пьесе абсурда. Воздух был не просто холодным, а колючим, разрезанным на острые ледяные лезвия ночным ветерком, который гулял между небоскрёбами. Он обжёг её горячую кожу лица, ворвался в лёгкие, заставив её сделать короткий, резкий вдох. Но это было лучше, чем душный, отравленный страхом воздух дома, который, казалось, впитал в себя все запахи последних суток – алкоголя, духов, пота, химических реактивов и того сладковатого, непередаваемого запаха смерти, который, как ей чудилось, всё ещё витал где-то в углах. Она прошла к самому краю, к тому самому прозрачному, пуленепробиваемому стеклянному ограждению, которое отец когда-то хвалил за «ощущение полёта». Теперь оно казалось не окном в мир, а прозрачной стеной самой надёжной в мире тюрьмы. Она прислонилась к нему спиной, ощутив через тонкую ткань свитера леденящий холод стекла. Он проникал внутрь, смешиваясь с внутренним холодом страха, создавая странное, почти трансовое состояние. Дрожащими от холода и нервного напряжения пальцами она полезла в правый карман своих тёмных, облегающих джинс. Там, в самом уголке, вместе с мелочью, лежала её тайна. Тонкая, почти плоская пачка сигарет без фильтра, в простом белом картоне, без ярких надписей, только мелкий серый шрифт с названием бренда. И к ней – простая, полированная до матового блеска серебряная зажигалка, тяжеленькая, дорогая, подарок от кого-то, кого она уже не помнила. Ритуал начался. Она вытащила пачку сигарет, постучала ею несколько раз о костяшки пальцев, чтобы табак утрамбовался. Открыла. Внутри лежало штук десять тонких, белых цилиндриков, плотно набитых тёмным табаком. Запах – острый, пряный, сухой – ударил ей в ноздри ещё до того, как она вытащила одну. Она зажала её между указательным и средним пальцем правой руки. Привычное, почти медитативное действие. Потом поднесла к губам, ощутив шершавую бумагу на нижней губе. Большим пальцем левой руки щёлкнула колесиком зажигалки. Маленькое, ярко-оранжевое пламя вспыхнуло с тихим шипением, отчаянно забилось на ветру, пытаясь погаснуть. Она прикрыла его ладонью, поднесла к кончику сигареты. Та задымилась, тлеющий край загорелся ровным красным угольком. Она убрала зажигалку, сделала первую, пробную затяжку, просто чтобы убедиться, что она горит. Потом – вторую. На этот раз глубокую, полную, до самого дна лёгких. Едкий, густой, обжигающий дым хлынул внутрь. Он был горьким, с явными нотами смолы и перца. Он обжёг горло, ударил в голову, заставив на секунду потемнеть в глазах. Она задержала дым, чувствуя, как никотин всасывается через альвеолы в кровь, как он несётся по венам, достигая мозга, где начинал свою грубую, но эффективную работу – блокировать одни рецепторы, стимулировать другие, создавая иллюзию ясности и спокойствия. Потом медленно, через почти сомкнутые губы, выпустила тонкую струйку дыма в ночной воздух. Он смешался с паром от её дыхания, превратившись в призрачное, быстро рассеивающееся облако. Она стояла, опершись о стекло, и смотрела на город. Он лежал внизу, как огромная, усыпанная драгоценными камнями мозаика. Миллионы огней: белые, жёлтые, красные, синие. Окна офисов, где ещё горел свет у трудоголиков, неоновые вывески, светофоры, фары редких машин, ползущих по ночным улицам. Где-то там шла жизнь. Люди спешили домой с ночных смен, смотрели сериалы, ссорились, мирились, плакали, смеялись. Никто из них не знал, что на вершине одной из самых высоких башен города девушка по имени Эмма Майерс трясётся от страха с сигаретой в руке, а её телефон с её прошлой жизнью везут в полицейскую лабораторию в запечатанном контейнере. И тогда, сквозь химическую завесу никотина, сквозь ледяной туман страха и усталости, воспоминание врезалось в её сознание не образом, а целым снопом ощущений, звуков, запахов. Не та картина, что преследовала её – Ева в кресле, с белым лицом и тёмным ручьём на запястье. Нет. Это было воспоминание о Еве живой. Всего сутки назад. Она увидела её не статично, а в движении. Ева входила в пентхаус, стеснительная, чуть сгорбленная, в простом платье пастельного цвета, которое казалось немодным среди ярких, дорогих нарядов остальных гостей. Она улыбнулась Эмме на входе, но улыбка не дотянулась до глаз. Потом она сидела на том самом диване, не просто тихая, а отстранённая. Как будто её физическая оболочка была здесь, а сама она – где-то очень далеко, в каком-то тёмном, страшном месте, куда никто не мог за ней последовать. Эмма вспомнила, как та взяла свой бокал – у Евы было белое вино, оно почти не было тронуто, на стенках стекла остались жирные, медленно стекающие «ножки» – и поставила его на стеклянный столик. Не просто поставила, а опустила с такой осторожностью, будто боялась разбить хрупкое, звенящее молчание, которое её окружало. А потом подняла на Эмму глаза. Те самые глаза. Плоские, матовые, лишённые блеска. Как у рыбы, выброшенной на берег. В них плавала не грусть, не тоска. В них плавала пустота. И губы её шевельнулись. Тогда, в грохоте музыки, смеха Сандры и спора Марка о сортах виски, Эмма не расслышала. Сейчас же, стоя на балконе, с сигаретой, тлеющей между онемевшими от холода пальцами, она с абсолютной, болезненной ясностью прочитала по тем бледным, тонким губам то, что они прошептали. Всего два слова. Шёпот, потерянный в хаосе вечеринки, но теперь нашедший свою жертву. «Прости меня». И всё. Больше ничего. Но в этих двух словах было всё: предчувствие, вина, отчаяние и прощание. Слёзы хлынули внезапно, без предупреждения, без привычного сдавленного кома в горле. Они вырвались из неё горячим, солёным потоком, с тихим, надрывным стоном, который был скорее звуком выдыхаемого воздуха, чем плачем. Они потекли по её щекам быстрыми, обжигающими дорожками, смешиваясь с холодным ветром. Она всхлипнула, и дым, застрявший в горле, смешался с этим спазмом, вызвав приступ сухого, мучительного кашля. Она закашлялась, согнувшись пополам, сигарета выпала у неё из пальцев и покатилась по бетонному полу балкона, рассыпая искры. Слёзы текли беспрерывно, капали с её подбородка на тёмный свитер, оставляя тёмные, быстро расплывающиеся пятна. Она не пыталась их смахнуть, не пыталась сдержаться. Не было сил. Весь ужас последних суток, вся накопленная, невыплаканная паника, вся вина перед Евой, а вина была, она чувствовала её тяжёлым, грязным камнем на душе – вина за то, что не заметила, не помогла, за то, что потом думала больше о себе, чем о мёртвой подруге, вся жалость к себе, ко всему этому разрушенному, наивному миру – всё это вырвалось наружу в этом немом, сотрясающем всё тело рыдании под равнодушным звёздным небом огромного города. Она не услышала, как открылась балконная дверь. Но почувствовала изменение в воздухе, лёгкий поток тепла изнутри. Потом – тяжёлое, тёплое присутствие рядом. И наконец – осторожное, почти нерешительное прикосновение к её плечу. Она не отпрянула. Не могла. Джон молча подошёл, нагнулся, подобрал тлевшую на полу сигарету. Он не стал её давить, просто отшвырнул прочь, через перила, в ночную тьму. Маленькая красная точка исчезла, поглощённая чернотой. Потом он обнял её. Это был не тот формальный, неловкий братский объятие, которое они изредка позволяли себе. Это было объятие человека, который сам стоит на краю, но видит, что рядом кто-то вот-вот сорвётся в пропасть. Крепкое, молчаливое, удерживающее. Он просто прижал её к себе, уперев подбородок ей в макушку, обхватив руками её спину, сведённую судорогой рыданий. Эмма уткнулась лицом в грубую ткань его толстовки, впитавшую запахи дома, его дешёвого одеколона, кофе и чего-то неуловимо родного, братского, что ассоциировалось с детством и безопасностью. Её тело, сначала сопротивлявшееся, напряжённое, постепенно обмякло. Рыдания стали реже, превратились в прерывистые, глубокие всхлипы, потом в тихие, судорожные вздохи. Они простояли так несколько минут. Ветер свистел в уши, холод пробирался сквозь одежду, но точка соприкосновения, где её щека прижималась к его груди, а его руки держали её за плечи, была тёплым островком в этом ледяном море. – Всё, – наконец тихо сказал Джон, его голос звучал у неё над головой глухо, устало, но без раздражения. – Всё, хватит. Здесь ты точно замёрзнешь насмерть. Пойдём внутрь. Хоть там тепло. Он не отпускал её сразу, а развернул, не размыкая объятий, и, держа одной рукой за плечи, повёл обратно к светящемуся прямоугольнику двери. Она шла покорно, как сомнамбула, вытирая лицо тыльной стороной ладони, потом рукавом свитера. Её щёки горели от слёз и ветра, нос был заложен. В гостиной, куда они вернулись, было по-прежнему тихо и пусто, но теперь эта пустота казалась не такой враждебной. Здесь, по крайней мере, не было этого пронизывающего до костей ветра. Джон подвёл её к дивану, усадил. – Нужно смыть запах сигарет, – сказала Эмма, её голос был хриплым, изуродованным плачем и кашлем. – Иди. Я тут посижу, – кивнул Джон, опускаясь в кресло напротив. Он выглядел не менее измотанным: тёмные круги под глазами, осунувшееся за сутки лицо, напряжённая линия плеч. Но в его позе читалась не просто усталость, а решимость, упрямое, почти тупое желание стоять на посту, пока силы не кончатся окончательно. – Ты тоже должен отдохнуть. Ты не отдыхал вообще. – Потом. Сейчас не до отдыха. Нужно… обдумать. Эмма не стала спорить. У неё не было на это энергии. Она поднялась с дивана, её ноги были ватными, тело тяжелым и чужим. Она поднялась по широкой, плавно изогнутой лестнице на второй этаж. Каждый шаг отдавался глухим стуком в её перегруженной голове. Дойдя до своей спальни, она остановилась на пороге. Комната, всегда бывшая её крепостью, уютным, мягким гнездом, наполненным книгами, мягкими игрушками из детства и дорогими безделушками, сейчас казалась чужим, небезопасным пространством. Широкая кровать с горой подушек и белоснежным бельём манила обещанием забытья, но мысль о том, чтобы лечь в неё одну, в полной темноте, заставила её внутренне содрогнуться. Она прошла прямо в ванную. Ей нужно было смыть с себя всё. Не только следы слёз и запах табачного дыма, который, как ей казалось, уже въелся в кожу и волосы. Нужно было смыть этот липкий, невидимый налёт страха, бессилия, этой чудовищной вины, что пристала к ней с того момента, как она увидела щель в двери кабинета. Она включила свет. Яркое, безжалостное освещение отразилось в огромном зеркале во всю стену, и она на миг увидела своё отражение – опухшее от слёз лицо, растрёпанные волосы, огромные, испуганные глаза с расширенными зрачками. Она отвернулась. Она включила душ в просторной, отделанной тёмным мрамором кабине. Отрегулировала воду не до обжигающе горячей, как раньше, а до очень тёплой, почти горячей, но такой, чтобы можно было стоять под ней долго, не испытывая боли. Пока вода набирала температуру, она разделась, сбросив одежду в бельевую корзину из тёмного ротанга. Стояла голой перед зеркалом, но не смотрела на себя, а прислушивалась к нарастающему шуму воды. Когда пар начал заполнять помещение, запотевая зеркало и скрывая её отражение, она шагнула под струи. Вода обрушилась на неё тяжёлым, массирующим потоком. Она стояла неподвижно, запрокинув голову, позволив воде литься на её лицо, смывая остатки слёз, соль, стекая по шее, плечам, спине. Потом взяла с полочки свою бутылочку геля для душа – с запахом белого чая и жасмина, нейтральным, чистым, успокаивающим. Вылила щедрую порцию на мягкую мочалку из люфы и начала мыться. На этот раз она не терла кожу до красноты, не пыталась стереть с себя память. Она мылась медленно, тщательно, как будто совершая не гигиеническую процедуру, а некий обряд очищения. Мыла руки, пальцы, тщательно промывая пространство между ними. Потом плечи, грудь, живот, спину. Каждое движение было размеренным, почти ритуальным. Она мыла голову, дважды намыливая длинные каштановые волосы шампунем, пока пена не стала густой и чистой, без малейшего намёка на посторонние запахи. Потом кондиционер, который пах лилией и ванилью – сладковатый, убаюкивающий аромат. Она простояла под душем долго, пока вода не начала остывать, а пар не рассеялся, обнажив снова потёкшее, но теперь чистое зеркало. Вышла, завернулась в огромный, невероятно мягкий банный халат из белого кашемира, который весил на вешалке у раковины. Он впитал в себя тепло от полотенцесушителя и пах свежестью и дорогим кондиционером для белья. Она натянула капюшон на мокрые волосы, почувствовав их тяжёлую, влажную прохладу на спине, и вышла из ванной. Спускаясь по лестнице, она ощущала физическую чистоту, но не душевную. Грязь, как ей казалось, въелась глубже, под кожу, в самое нутро, и никакой душ не мог её смыть. В гостиной Джон всё так же сидел в кресле, но теперь в его руках был тот самый старый телефон – невзрачный чёрный аппарат в потёртом пластиковом корпусе, который он держал, как будто это была граната с выдернутой чекой. Рядом на столе лежала маленькая пластиковая карточка – симка в блистере. – Вот, – сказал он, не глядя на неё, протягивая телефон. – Заряжен на сто процентов. Симка моя старая, но работает. Я её активировал. Тут почти ничего нет. Пару старых рабочих контактов, которые можно удалить. И её номер, – он кивнул на визитку Дженны, лежавшую рядом. – Я его вбил. Больше ничего. Никаких приложений, никаких аккаунтов. Только звонки и смс. Если нужно будет что-то оплатить… у меня есть пара виртуальных карт, я тебе данные скину. Или наличные. Эмма взяла телефон. Он был непривычно тяжёлым и громоздким после её ультратонкого смартфона. Пластик корпуса был шершавым, скользил в руках. Она нажала кнопку включения. Экран загорелся тусклым, синеватым светом, показывая простейший интерфейс с крупными иконками. Это был телефон из другого времени, из другой жизни, где не было соцсетей, мессенджеров, бесконечного потока информации и общения. В этой простоте была какая-то первобытная, грубая надёжность. – Спасибо, – прошептала она, сжимая аппарат в руке. Её пальцы привычно потянулись к месту, где на экране обычно был значок мессенджера, но наткнулись лишь на иконку «Контакты». Она пошла на кухню, огромное, стерильное пространство из белого матового пластика, полированного бетона и нержавеющей стали. Её мутило от нервного напряжения, но в желудке было пусто, и эта пустота сосала и ныла. Нужно было что-то положить внутрь, хоть что-то, чтобы дать телу ресурсы для дальнейшего существования. Она подошла к кофемашине – сложному, хромированному агрегату, который занимал половину столешницы. Включила его. Аппарат ожил с тихим гулом и серией зелёных огоньков. Она открыла бокс, достала капсулу с самой крепкой маркой эспрессо, которую они заказывали – тёмная обжарка, с пометкой «интенсивный». Вставила её, поставила под носик маленькую, толстодонную фарфоровую чашку, которую отец привёз когда-то из Японии. Нажала кнопку. Машина зашипела, заурчала, и через мгновение тонкая, тёмно-коричневая, почти чёрная струйка ароматного кофе начала наполнять чашку, покрываясь густой, плотной, цвета лесного ореха пенкой «крема». Запах – горький, глубокий, землистый – разнёсся по кухне, перебивая на секунду все остальные запахи. Пока кофе наливался, она стояла, прислонившись к холодной столешнице, и смотрела на свой новый телефон, лежащий рядом. Он был молчалив. Ни уведомлений, ни мигающих огоньков. Только тишина. Та самая, которую велела хранить Дженна. Тишина чёрной дыры. С чашкой обжигающего, чёрного как смоль эспрессо в руках (она не стала добавлять ни сахар, ни молоко – горечь казалась сейчас уместной, заслуженной) она вернулась в гостиную. Джон всё так же сидел в кресле, но теперь его глаза были закрыты, хотя по напряжённой линии его челюсти, по скрещённым на груди рукам было видно, что это не сон, а глубокая, напряжённая задумчивость. – Не хочешь кофе? – спросила она, присаживаясь на противоположный диван. – Очень крепкий. – Потом, – пробормотал он, не открывая глаз. – Сейчас бы вискаря, а не кофе. Тишина снова начала давить. Страх, отступивший на время душа и слёз, начинал подползать обратно, тихими, коварными шажками по краям сознания. Звук из телевизора, громкий и бессмысленный, мог бы стать барьером, стеной между ней и этой тишиной. Ей нужно было отвлечься. Чем угодно. – Давай посмотрим что-нибудь, – предложила она, наклоняясь к низкому столику и беря в руки пульт от огромной, тонкой как лезвие телевизионной панели, занимавшей всю стену. – Что-нибудь… очень громкое. И очень глупое. Чтобы не было ни одной мысли. Пожалуйста. Джон открыл один глаз, посмотрел на неё с выражением, в котором смешались усталость, недоумение и понимание. – Кино? Сейчас? Ты серьёзно? – спросил он, но в его голосе не было протеста, только констатация абсурдности ситуации. – А что ещё делать? – в её голосе прозвучала тонкая, истеричная нотка, которую она тут же подавила, закусив губу. – Сидеть и слушать, как тикают часы? Или ждать, пока в окно не постучится призрак Евы, чтобы спросить, почему мы не вызвали ей скорую? Просто… фон, Джон. Просто шум, который заполнит эту пустоту. Пожалуйста. Он вздохнул, долгим, усталым выдохом, и пожимал плечами. – Ладно. Выбирай. Твоя воля. Только, ради всего святого, не ужастик. И не триллер. И ничего про полицию или убийства. Она кивнула, включила панель. Меню стримингового сервиса всплыло на экране, знакомое и в то же время чуждое. Она пролистала несколько страниц, пальцы дрожали, соскальзывали с сенсорной поверхности пульта. В конце концов, она выбрала первый попавшийся громкий, бессмысленный блокбастер примерно десятилетней давности – что-то про спасение мира, гигантских роботов, эпические взрыва и плоский, одноразовый юмор. Нажала кнопку воспроизведения. Звук взорвался в комнате, неестественно громкий в этой давящей тишине. Басы гудели, взрывы гремели, диалоги, нарочито пафосные, оглушали. Яркая, перенасыщенная компьютерной графикой картинка залила экран, превратив гостиную в подобие кинотеатра. Они сидели на противоположных диванах, не на тех, что были возле места, где лежало тело, а на других, у стены. Эмма поджала под себя ноги, обхватив руками чашку с уже остывшим кофе. Джон откинулся в кресле, его взгляд был направлен на экран, но было видно, что он не следит за сюжетом. Они просто погрузились в этот искусственный шум и свет, позволив им заполнить пространство между ними, создать хрупкую, зыбкую иллюзию нормального вечера, обычного просмотра фильма после тяжёлого дня. Никто из них не смеялся над шутками, не вздрагивал от взрывов. Они просто существовали в этом потоке. Примерно на середине фильма, когда на экране очередной небоскрёб эффектно разваливался на части под апокалиптическую музыку, новый телефон Эммы, лежавший рядом с ней на диванной подушке, завибрировал. Один раз. Коротко, но отчётливо. Она вздрогнула так сильно, что остатки холодного кофе выплеснулись из чашки на её колени, оставив тёмные, быстро впитывающиеся пятна на серой ткани пижамных брюк. Она даже не почувствовала влаги. Вся её концентрация, всё её существо сузилось до этого чёрного пластикового прямоугольника, который дрожал на бархатной подушке. Джон выпрямился в кресле мгновенно, как на пружине. Вся его расслабленность испарилась, лицо стало острым, напряжённым, глаза сузились, превратившись в две щели, из которых бил холодный, яростный свет. Эмма медленно, будто боялась, что телефон взорвётся при прикосновении, протянула к нему руку. Её пальцы дрожали. Она взяла аппарат, повернула его к себе. На тусклом, синеватом экране горело уведомление: «1 новое SMS-сообщение». И номер отправителя… номер был знакомый. Это был служебный номер с визитки Дженны. Чувство, которое охватило её, было странной смесью дикого облегчения и новой, щемящей тревоги. Это не был тот неизвестный номер. Это была она. Но что она могла написать сейчас? Что-то случилось? Нашли что-то? Или… или что-то новое? Она открыла сообщение, её сердце колотилось где-то в горле. Дженна: По поводу вашего телефона. Лаборатория взялась сразу, но процесс не быстрый. Номер-отправитель – виртуальный, куплен через цепочку подставных лиц, оплата криптовалютой. Разматываем. Может занять неделю, может месяц. Не ждите быстрых результатов. Но любая зацепка – у нас. Держитесь и не забывайте – никакой активности. Полная тишина. Эмма прочитала сообщение дважды, впитывая каждое слово. «Неделя, может месяц». Эти слова гудели в её голове, как набат. Это был срок. Срок, в течение которого они должны были жить в этой тюрьме из страха, неведения и бронированного стекла. Она протянула телефон Джону, не говоря ни слова. Он взял его, прочёл, и его лицо исказилось гримасой глухой, бессильной ярости. Он не стал ругаться, только резко, с силой выдохнул через нос, будто бык перед атакой. – Месяц, – прошипел он наконец, отдавая телефон обратно. – Просто замечательно. Значит, ещё месяц сидеть тут как на иголках и ждать, когда Ортега снова решит пообщаться. Эмма взяла телефон обратно, её пальцы скользили по старой, потёртой клавиатуре. Она набрала ответ, тщательно, с трудом подбирая слова, как будто от формулировки зависела её жизнь: Эмма: Поняла, спасибо. Она нажала «отправить». Сообщение ушло. Ответа не последовало. Дженна, видимо, сказала всё, что хотела, и не собиралась вести светскую беседу. Эмма положила телефон обратно на подушку, но теперь уже не могла даже делать вид, что смотрит фильм. Слова «неделя, может месяц» гудели в её голове, накладываясь на грохот экранных взрывов, создавая невыносимую какофонию. Она взяла пульт и убавила громкость почти до нуля. Внезапно наступившая тишина после грохота была почти такой же оглушительной. Фильм закончился победным аккордом, главные герои обнялись на фоне разрушенного, но спасённого города, и начал крутить титры. Медленная, пафосная оркестровая музыка заполнила комнату, но теперь она звучала насмешкой. Джон встал, потянулся, его кости хрустнули. – Чёрт с ним, с кино. Я проголодался, – сказал он, и в его голосе слышалась усталость, но и решимость перейти к какому-то следующему, понятному действию. – А ты? Эмма задумалась, прислушиваясь к своему телу. Тошнота отступила, сменившись пустым, ноющим чувством в желудке. Да, есть хотелось. Или, скорее, тело требовало топлива. – Да, пожалуй. Хотя не уверена, что это голод, а не желание чем-то занять себя. Чем-то… нормальным. Она взяла свой новый телефон, с неловкостью, как будто впервые в жизни, открыла приложение доставки еды, которое Джон, видимо, предусмотрительно установил заранее. Интерфейс был старым, неудобным, шрифт мелким. Она пролистала список сохранённых ресторанов. Их было немного. Выбрала первое попавшееся – суши-бар, который они часто заказывали в те редкие вечера, когда оба были дома. Открыла меню. Оно казалось теперь странным, почти сюрреалистичным – фотографии идеальных, глянцевых роллов, аккуратных сетов, мисо-супа. Мир, в котором еда была просто едой, а не способом убить время и заглушить страх. Она выбрала два стандартных сета – «Калифорния» с лососем и «Филадельфия» с угрём. Ничего изысканного, просто привычная, безопасная еда. Добавила пару порций мисо-супа и зелёный чай. В графе «адрес» уже был вбит их пентхаус. В графе «оплата» выбрала карту, привязанную к этому телефон. Джон, видимо, позаботился и об этом, перекинув на неё немного денег с одного из своих виртуальных счетов. И затем её палец завис над графой «комментарий к заказу». Инстинктивно, по старой привычке, когда она не хотела ни с кем общаться, она начала набирать: «Оставить у двери, не звонить в домофон, сообщить о доставке смс». Но потом она остановилась. В свете всего произошедшего такая просьба могла показаться подозрительной. Или, что хуже, могла привлечь внимание. Нет. Нужно вести себя как обычно. Насколько это возможно. Она стёрла написанное. Оставила поле пустым. – Заказала, – сказала она Джону, который стоял у окна, глядя в ночь. – Говорят, в течение часа. Доставка обещала быть через сорок пять минут. Эти сорок пять минут тянулись мучительно медленно. Они не разговаривали. Джон снова уселся в кресло, уставившись в уже чёрный экран телевизора. Эмма взяла с полки книгу – какой-то роман в мягкой обложке, который она начала читать неделю назад и забросила. Она открыла её на закладке, пробежала глазами несколько строк, но смысл не доходил. Слова расплывались, превращаясь в чёрные муравьи на белом фоне. Она закрыла книгу, положила обратно. Она встала, прошлась по комнате. Её ноги сами понесли её к тому месту, где стоял диван, на котором нашли Еву. Ковёр там уже был чист, пятно исчезло, но она знала, где оно было. Она остановилась в двух шагах, не в силах подойти ближе. Потом резко развернулась и пошла на кухню, будто её туда позвало какое-то срочное дело. Она открыла холодильник, посмотрела на его содержимое – ряды бутылок с водой, соками, банки с икрой, упаковки с дорогими сырами. Всё это казалось ей сейчас несъедобным, почти омерзительным. Она закрыла дверцу. Когда на домофоне наконец прозвучал звонок, они оба вздрогнули, хотя ждали его. Звук был резким, пронзительным в тишине. Джон вскочил и быстрыми шагами направился к панели управления у входа. Эмма последовала за ним, остановившись в дверном проёме гостиной. На чёрно-белом экране видеодомофона было лицо молодого парня, возможно, студента, в тёплой куртке с огромным логотипом службы доставки на груди. За его спиной был огромный термо-рюкзак. Он что-то говорил, его губы двигались, но звук был выключен. – Отдел безопасности, – сказал Джон в трубку, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, официально, без эмоций. – Оставьте заказ у главного входа, в нише слева от двери. Там есть полка. Спасибо. Он не стал активировать вызов лифта для курьера. Слишком много страхов крутилось в голове: а что, если это не курьер? А что, если он под видом доставки… Нет. Пусть оставляет снаружи. Они сами заберут. Парень на экране кивнул, что-то сказал, и его изображение исчезло. Джон подождал минуту, потом ещё одну, глядя на камеру, направленную на площадку перед лифтом и входной дверью. На экране было пусто. Затем он вышел через внутреннюю дверь, ведущую в служебный холл, к грузовому лифту и запасному выходу. Эмма слышала, как щёлкнул замок, потом тишина. Она осталась одна в холле. Эти несколько минут ожидания, пока он ходил, были одними из самых долгих в её жизни. Она прислушивалась к каждому звуку, каждому скрипу. Ей казалось, что вот-вот из темноты гостиной выйдет… кто? Ева? Незнакомец с ножом? Призрак? Но вот снова щёлкнул замок, и Джон вернулся, неся в каждой руке по пластиковому пакету с логотипом суши-бара. От пакетов пахло рисом, слегка сладковатым уксусом для риса, соевым соусом и свежей, холодной рыбой. Запах был на удивление аппетитным, земным, нормальным. Они прошли на кухню, к огромному обеденному столу из цельного куска тёмного дуба, который редко использовали по назначению, предпочитая есть у телевизора или в своих комнатах. Теперь же этот стол казался островком нормальности. Они разложили контейнеры – пластиковые, прозрачные, с аккуратно разложенными внутри роллами, имбирем розового цвета и маленькой баночкой зелёного васаби. Разлили соевый соус из пластиковых пакетиков в маленькие керамические плошки. Развернули одноразовые палочки, растёрли их друг о друга, чтобы убрать возможные заусенцы. Еда была привычной, почти вкусной. Роллы – свежие, рис правильно приготовлен, рыба качественная. Но сам процесс еды казался сюрреалистичным. Они ели молча, изредка перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами, которые были скорее ритуалом, чем общением. – Передай васаби. – Соус кончился, вот ещё пакетик. – Суп ещё горячий. Звук палочек, стучащих о пластик, их собственное пережёвывание – всё это казалось невероятно громким в тишине кухни. Эмма ловила себя на том, что ест автоматически, не чувствуя вкуса, просто чтобы наполнить желудок, дать телу энергию. Это было похоже на последний ужин перед казнью, если бы палач уже был в доме, но ещё не объявил о себе, и они пытались вести себя так, будто ничего не происходит. После еды Джон молча собрал пустые контейнеры, сложил их в пакеты и выбросил в мусорное ведро под раковиной. Эмма встала, помыла керамические плошки и палочки – механическое, успокаивающее действие. Тёплая вода, пена моющего средства, скользкая поверхность посуды – всё это было знакомо, обычно, и в этой обыденности была крошечная толика утешения. Когда кухня снова стала стерильно чистой, они снова оказались в гостиной. Вечер тянулся, бесконечный и тяжёлый. Время, которое раньше летело незаметно, теперь растягивалось, как резина, каждую минуту наполняясь гулкой, давящей пустотой. – Мне нужно поработать, – сказал Джон наконец, смотря куда-то в пространство над телевизором. – Или сделать вид, что работаю. Отвлечься. Буду в кабинете. В смысле, в комнате для гостей на втором этаже. Кабинет… тот теперь не тронь. Даже близко не подходи. Эмма кивнула. Ей тоже нужно было чем-то заняться. Но чем? Все её обычные занятия – просмотр ленты в соцсетях, переписка с Сандрой и другими, онлайн-шоппинг, даже просто слушание музыки – теперь были либо недоступны, либо казались кощунственными. Она поднялась в свою комнату, прошла мимо кровати, которая по-прежнему манила и пугала одновременно, и села за свой туалетный столик. Включила компьютер. Машина загудела, замигали огоньки. Она даже не стала вводить пароль, просто сидела и смотрела на экран блокировки – абстрактную, плавно меняющуюся картинку. Её собственное отражение было слабо видно в тёмном стекле монитора – бледное, измождённое лицо с огромными, пустыми глазами. Она встала, подошла к гардеробной. Может, разобрать вещи? Привести в порядок? Она открыла дверь. Первое, что она увидела, было то самое платье, небрежно скомканное и заброшенное в дальний угол вчера вечером. Яркое, шелковистое, теперь помятое и казавшееся грязным, хотя на нём не было видимых пятен. Прикосновение к нему мысленно вызвало такую волну тошноты и отвращения, что она резко захлопнула дверь гардеробной, как будто там был не кусок ткани, а ядовитая змея. Нет. Не сегодня. Она вернулась в ванную, просто чтобы убить время. Почистила зубы ещё раз, хотя делала это всего пару часов назад. Тщательно, до скрипа. Потом нанесла на лицо ночной крем, массируя кожу кончиками пальцев плавными, круговыми движениями. Смотрела в зеркало на своё отражение, но не видела его. Все действия были механическими, лишёнными смысла, просто способом заполнить промежуток между одним моментом страха и следующим. Когда она вышла из ванной в своей мягкой, тёплой пижаме (шелковистый комплект нежно-голубого цвета, ещё один подарок, о котором она не помнила), в спальне было уже глубоко за полночь. Тишина дома стала абсолютной, зловещей. Не тихой, а именно абсолютной – будто весь мир за пределами этих стен прекратил своё существование, и остались только они, этот пентхаус и тот, кто наблюдал за ними из темноты. Она стояла посреди комнаты и понимала, что не может. Не может лечь в эту огромную, холодную кровать. Не может остаться одна в этой темноте, где каждый шорох, каждый скрип дерева или гул системы вентиляции будет превращаться в шаги незваного гостя, в скрежет открывающейся двери. Мысли о Еве, о тех сообщениях, о том, что кто-то снаружи знает, где она, что она делает, возможно, даже слышит её или видит через какую-нибудь камеру, – всё это сплеталось в плотный, удушающий клубок паники, который сжимал её горло, не давая дышать. Она не раздумывала. Не было выбора. Она взяла свою подушку – большую, пуховую, в шёлковой наволочке цвета слоновой кости – и, прижав её к груди, как щит, вышла из комнаты. Босиком, почти неслышно, она прошла по длинному, тёмному коридору с мягким ковровым покрытием к комнате Джона. Под ногами пружинил толстый ворс. Дверь в его комнату была приоткрыта, из-под неё струилась узкая полоса тёплого желтоватого света. Она услышала тихий стук клавиш – он, видимо, всё же работал за ноутбуком. Она постучала костяшками пальцев в дверь, очень тихо, почти неслышно. Стук клавиш прекратился. – Войди, – раздался его голос из-за двери. Он звучал устало, но настороженно. Она толкнула дверь и замерла на пороге. Джон сидел за небольшим письменным столом у окна, его лицо было освещено холодным светом экрана ноутбука. Он обернулся, и в его глазах не было удивления, только глубокая, усталая грусть и понимание. – Джон? – её голос прозвучал очень тихо, хрипло от недавних слёз и долгого молчания. – Можно я… сегодня у тебя посплю? Мне… – она сглотнула, пытаясь найти слова, которые не звучали бы как детский лепет, но других не было. – Мне страшно одной. Я не могу. Он смотрел на неё несколько секунд, его лицо было неподвижным. Потом он медленно кивнул, одним коротким движением. – Конечно. Ложись. Его кровать была большой, но не такой огромной, как у неё, более аскетичной – тёмное дерево, простой матрас, тёмно-серое постельное бельё. Она положила свою подушку рядом с его, на свободную сторону, залезла под прохладное, но чистое одеяло. Оно пахло свежестью, его одеколоном с нотками бергамота и сандала, и чем-то ещё – просто его запахом, знакомым с детства, запахом безопасности и защиты. Он закрыл ноутбук, поставил его на пол возле стола, встал и выключил верхний свет, оставив гореть только маленький, тусклый ночник в виде каменной глыбы с мягкой подсветкой, стоявший у двери в ванную. Свет от него был приглушённым, тёплым, он отбрасывал на стены и потолок мягкие, плывущие тени. Затем он лег рядом с ней, на свою сторону кровати. Они лежали на спине, не касаясь друг друга, разделенные небольшим пространством, глядя в потолок, где мягкий свет ночника рисовал причудливые узоры. – Помнишь, как в детстве, – тихо начала Эмма, её голос был едва слышен в тишине комнаты, – после тех страшных фильмов, которые ты тайком качал, я прибегала к тебе ночью? И мы вместе досматривали их под одеялом? – Помню, – хрипло ответил он. Его голос звучал прямо над ухом, глухо, устало. – Только тогда, когда фильм кончался и включался свет, страшилки заканчивались. И мы шли на кухню за молоком с печеньем. А утром всё было в порядке. Она не ответила. Потому что теперь утро не обещало ничего хорошего. Утро обещало только новый день такого же страха, такого же ожидания. Затем он повернулся на бок, к ней. Осторожно, почти нерешительно, обнял её за плечи, притянул к себе. Она не сопротивлялась, прижалась лбом к его груди, чувствуя через тонкую ткань его футболки, ритмичный, гулкий стук его сердца. Это был самый успокаивающий, самый живой звук на свете. Гораздо лучше, чем тишина. Его рука легла ей на спину, тяжёлая, тёплая, удерживающая. – Всё будет хорошо, – прошептал он в её волосы, и его дыхание шевелило пряди на её макушке. Это была ложь. Они оба это знали. Возможно, ничего хорошего уже не будет никогда. Но иногда ложь – это всё, что есть. Иногда ложь – это единственное, что может усыпить, дать передышку, собрать силы для следующего дня кошмара. И в этой лжи, в этом братском, тёплом, тяжёлом объятии, в мерцании тусклого ночника под потолком, Эмма наконец почувствовала, как её веки становятся невероятно тяжёлыми. Паника, державшая её в своих ледяных клешнях весь этот бесконечный день, наконец отступила на шаг, уступив место животной, накопленной за двое суток без сна усталости. Дыхание Джона стало ровным и глубоким. Его рука тяжело и надёжно лежала на её плече. Она закрыла глаза, и на этот раз сон настиг её не кошмаром, не обрывками ужасных образов, а тёмным, безвидным, глубоким провалом, где не было ни экранов с угрожающими сообщениями, ни пустых глаз Евы, ни леденящего, аналитического взгляда Дженны. Была только тишина, нарушаемая ритмичным стуком сердца рядом, и тепло чужого, но такого родного тела. Последнее прибежище. Последний оплот перед тем, как утро снова вгонит их в жернова расследования, страха и невидимой, но ощутимой угрозы, которая уже стучалась к ним в дверь, а теперь, возможно, тихо сидела в их доме, в их телефонах, в их головах. И конец этого дня, этого невыносимо длинного дня, начавшегося с трупа в кабинете и закончившегося объятием в тёмной комнате, наступил не с закатом, а с этим хрупким, вымоленным у тишины сном. Сном, в котором, однако, уже зарождались семена новых кошмаров, которые ждали своего часа, чтобы прорасти с первыми лучами солнца, безжалостно бьющими в огромные, бронированные окна их золотой клетки.