Личный фол.

Ю Джимин не играла в баскетбол. Она вела шахматную партию на клетчатом паркете, где фигурами были живые, дышащие девушки. Её команда двигалась с тихой, бездушной эффективностью. Против них играли не люди — играли против алгоритма. Сама Джимин была его воплощением. Бесстрастная, с взглядом, будто просчитывающим траекторию вашего падения ещё до того, как вы поскользнётесь. Её язвительность была не криком, а хирургическим надрезом — точным, холодным и всегда по самому больному месту. Ким в свое время была живым воплощением хаоса, который Джимин так презирала. Её команда не играла — они вели войну, с криками, со стуком сердца в такт ударам мяча об пол. Минджон была их сердцем и их ядом. Её улыбка сверкала лезвием, а слова жгли хуже, чем мышцы после изнурительного спринта. Она не находила слабые места — она создавала их, вдалбливая в психику соперника сомнения и ярость. Их вражда была не соревнованием. Это был перформанс взаимного уничтожения. Их первая стычка на площадке стала легендой. «Сувон» выигрывали с разгромным счётом, и Джимин, проходя мимо скамейки «Чеджу» , на перерыв, бросила в пространство, глядя прямо перед собой: «Интересно, в вашем тренере есть хоть капля понимания тактики, или он просто набирает самых громких крикунов с улицы?» Минджон вскочила, как ужаленная. Она подошла вплотную, загородив Джимин путь. От неё пахло потом и магнезией — запах, который Джимин потом будет ненавидеть годами. «А твой тренер, должно быть, бывший библиотекарь, — прошипела Минджон, оскалившись в улыбку, не доходившую до глаз. — Он учит вас только тихо ходить и пылиться на полках? Потому что драться вы не умеете. Вы просто передвигаетесь по плану, как хорошие девочки». Джимин медленно, будто разглядывая насекомое, перевела взгляд на неё. «Планы выигрывают матчи, Ким. Адреналин и дешёвые трюки — только зрелищные поражения. Как сегодня». «Сегодня ещё не кончилось, кукла, — бросила ей вслед Минджон, когда та уже отворачивалась. — Куклы всегда ломаются при первом же настоящем давлении». «Чеджу» отыгрались в том матче. И выиграли. Последние секунды Минджон стояла на линии штрафного, вела мяч и, глядя прямо в ледяные глаза Джимин, выпалила: «Сломай-ка мне этот свой калькулятор, дорогая. Пора почувствовать игру кожей, а не холодным железом». Мяч ушёл в корзину. Джимин не шелохнулась, лишь губы её побелели. Их война выплеснулась за пределы зала. В кафетерии, если их взгляды случайно встречались, Джимин могла демонстративно отодвинуть стакан, будто боясь заразиться. «Боишься, что крикливый вирус перекинется через воздух?» — кричала через весь зал Минджон, вызывая хохот у своих. «Я боюсь отсутствия базовой культуры, — парировала Джимин, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все за соседними столиками. — Некоторые путают столовую с обезьянником. Жаль, бананов нет». В спортзале, если их тренировки совпадали, Минджон нарочно ставила свою сумку рядом со скамейкой «Сувон». «Осторожно, ваше высочество, не зацепитесь короною за мой скромный инвентарь, — ухмылялась она, когда Джимин делала вид, что не замечает препятствия. «Не волнуйся, — отвечала Джимин, аккуратно обходя сумку. — Я научилась различать ценные вещи и мусор. Инстинкт самосохранения». Они изучили слабые места друг друга досконально. Джимин узнала, что отец Минджон бросил семью. И однажды, после особенно грязного, на грани фола, матча, где Минджон вывела из игры её лучшую разыгрывающую, Джимин остановила её в раздевалке. «Понятно теперь, откуда у тебя эта патологическая потребность быть в центре внимания любой ценой, — сказала она ледяным тоном. — Папочка не уделял достаточно, вот и приходится кричать на весь зал: «Посмотрите на меня! Я здесь!». Жалко. Но баскетбол — не терапия, а твои истерики портят игру». Минджон побледнела, как полотно. Казалось, она сейчас ударит. Но вместо этого она засмеялась — резко, пронзительно. «О, а у тебя-то какая травма, принцесса? Папочка-мажор слишком много требовал? Заставлял зубрить учебники вместо сказок на ночь? Или просто никогда не обнимал, потому что боялся помять твой идеальный, выутюженный характер? Ты не играешь, Джимин. Ты отбываешь наказание. И всем своим видом умоляешь: «Папа, посмотри, я хорошая девочка, я всё делаю по правилам!». Мне тебя, блять, жаль». Этот выпад попал в самую точку. Джимин физически отшатнулась, словно от удара. В её глазах впервые мелькнуло нечто, кроме презрения — чистая, животная боль. Она не нашлась, что ответить. Просто развернулась и ушла, оставив Минджон дрожать от адреналина и странной, горькой победы. Всё изменилось после выездного матча. Минджон, защищаясь, жёстко столкнулась с тяжёлым форвардом соперника и упала, сильно ударившись головой о стойку. Звон в ушах, тошнота, мутные пятна перед глазами. Её увели с площадки. Джимин, наблюдая со скамейки, заметила, как Минджон, уже в тоннеле, пошатнулась и схватилась за стену, скрывшись от глаз толпы. Что-то щёлкнуло внутри. Не мысль, а инстинкт. Во время следующего перерыва она встала и пошла в медицинскую комнату. Минджон сидела там одна, прижав к виску пакет со льдом. Увидев Джимин, она тут же выпрямилась, натянув на лицо привычную маску насмешки. «О, визит вежливости от железной леди? Пришла убедиться, что конкурентка ещё дышит?» Джимин игнорировала её. Она подошла к аптечке, нащупала фонарик. «Перестань вертеться. У тебя вероятное сотрясение. Зрачки проверили?» «А тебе-то какое дело?» — язвительность Минджон была уже слабой, в голосе проскальзывала усталость. «Моё дело — чтобы завтра в прессе не писали, что чемпионка лиги споткнулась о собственную глупость и теперь не может сложить два плюс два, — отрезала Джимин, грубо, но точно взяв её за подбородок и направив свет в глаза. — Смотри вперёд. Не моргай». Минджон замерла. Близость была невыносимой. Она чувствовала холод пальцев Джимин, её сосредоточенное дыхание. В её глазах не было ни жалости, ни злорадства. Был тот же холодный расчёт, с которым она изучала карту поля. «Зрачки в норме, но это ничего не значит, — констатировала Джимин, отпуская её. — Тебе нужен врач, а не этот дурак-массажист, который тебя здесь бросил». «Он пошёл за машиной, чтобы отвезти меня в больницу, — тихо сказала Минджон, неожиданно сдавшись. Голова раскалывалась. Джимин помолчала. «Глупо так рисковать из-за одного мяча. Ты что, пыталась доказать, что у тебя есть хоть что-то кроме бравады?» Старый, знакомый яд. Но в этот раз Минджон не бросилась в контратаку. Она просто закрыла глаза. «Убирайся к чёрту, Джимин. Ты выиграла. Я сломана. Наслаждайся». Джимин не ушла. Она села на соседний стул и достала телефон. «Я вызову нормального врача. Просто потому, что не хочу слышать твоё нытье потом, если ты станешь овощем. Это испортит мне всё удовольствие от будущих побед над тобой». Минджон отстранили от игр на две недели. Первые несколько дней Джимин ловила себя на том, что её взгляд ищет в зале это яркое, надоедливое пятно. Его не было. И это раздражало. Однажды вечером, засидевшись в зале за отработкой бросков, она услышала знакомые шаги. Минджон вошла, без формы, в обычных штанах и толстовке. Она выглядела бледной. «Что, скучно без меня? Никого некому доводить до слёз?» — спросила она, садясь на трибуну. «Тишина благостна, — не оборачиваясь, сказала Джимин, отправляя мяч в кольцо. — Но да, уровень идиотизма в лиге заметно упал. Приходится снижать планку». «Мило с твоей стороны занижать свои и без того невысокие стандарты», — парировала Минджон, но без привычного огня. Джимин остановилась и повернулась к ней. «Зачем пришла?» «Зал мой тоже. Или ты уже нарисовала на нём герб своих предков?» — Минджон спрыгнула с трибуны и подошла ближе. «Я пришла посмотреть, не заржавел ли твой механизм без достойного соперника». «Я как раз работаю над новыми способами разобрать твой примитивный стиль на винтики, когда тебя допустят, — сказала Джимин. — Надеюсь, твоя голова уже достаточно просочилась, чтобы запомнить хотя бы пару новых схем?» Вместо ответа Минджон подняла с пола запасной мяч и с середины зала, не целясь, бросила его в корзину. Чистое попадание. Она посмотрела на Джимин с вызовом. «Видишь? Даже полудохлая, я играю лучше, чем твои вышколенные куклы на пике формы». Их взгляды скрестились. И вдруг Джимин фыркнула. Коротко, почти неслышно. Это не было смехом. Это было… странным звуком признания. «Несчастный случай, — сказала она, но уже без яда. С констатацией. — Повторишь с десяток раз — тогда поговорим». «Боишься, что повторю?» — Минджон подняла бровь. «Боюсь, что ты надорвёшь свои две оставшиеся мозговые извилины, — пожала плечами Джимин, снова поворачиваясь к кольцу. Но она не потребовала, чтобы та ушла. Следующая их игра была другой. Яд был прежним, но приправленным чем-то новым. «О, смотрите, живая! — крикнула Джимин, когда Минджон вышла на площадку. — Надеюсь, навыки не атрофировались вместе с чувством самосохранения?» «Не волнуйся, я потренировалась, глядя на твои унылые, как расписание поездов, тренировки, — огрызнулась Минджон. — Научилась зевать с закрытым ртом. Очень полезно». Но когда Минджон поскользнулась на потевшем паркете, Джимин, оказавшись ближе всех, инстинктивно протянула руку, чтобы помочь ей встать. Потом, словно обжегшись, резко отдёрнула её. «Не умеешь держаться на ногах — не выходи на площадку, — бросила она, но уже не так громко, только для неё. «Боялась, что без меня будет неинтересно? — прошептала в ответ Минджон, поднимаясь сама. Их лица были в сантиметрах друг от друга. — Признайся, ты скучала по этому». «Я скучала по возможности бить тебя вчистую, — парировала Джимин, но от её взгляда не было возможности увернуться. В тот матч они обменялись парой десятков колкостей, но каждая из них теперь будто имела двойное дно. Это была не просто травля. Это был странный, извращённый способ общения. Ритуал. Финал чемпионата. Последние секунды, снова равный счёт, снова они лицом к лицу. Весь зал замер. «Ну что, кукла, — выдохнула Минджон, ведя мяч, её глаза горели знакомым огнём, но в нём теперь было что-то ещё. — Покажешь свой фирменный холодный расчёт? Или просто будешь стоять и надеяться, что я ошибусь?» «Я просто буду стоять и наблюдать, как ты, как всегда, выберешь самый эффектный и самый идиотский способ всё проиграть, — ответила Джимин, но её стойка была идеальна, а в глазах читалось не презрение, а предельная концентрация. Вызов. Минджон пошла в движение. Финт, ещё один, резкий рывок. Джимин не купилась. Она парировала, как зеркало. Они были так близко, что чувствовали жар друг от друга. «Признай, что я лучше, — прошипела Минджон, пытаясь найти проход. «Признай, что ты нуждаешься во мне, чтобы быть лучше, — бросила в ответ Джимин, и это прозвучало не как оскорбление, а как странная, извращённая правда. В этот миг Минджон сделала то, чего Джимин никак не ожидала. Она не бросила. Она сделала крошечную, почти невидимую паузу и... отдала пас открывшейся партнёрше. Та забила. Свисток. Победа. Джимин стояла в ступоре. Это было не по сценарию. Минджон, отдавшая решающий пас? Вселенная дала сбой. Победная лихорадка, толпа, крики. Минджон вырвалась из объятий команды и подошла к Джимин. Пот стекал по её лицу, грудь ходила ходуном. «Видишь? — сказала она, и её голос был хриплым, но в нём не было триумфа. Была усталость и что-то невероятно серьёзное. — Я научилась читать твои схемы. Твой ход, гроссмейстер.» Джимин смотрела на неё. На эту невыносимую, ядовитую, блестящую девушку, которая стала единственным достойным противником в её жизни. Которая поняла её игру так, как не понимал никто. «Это был умный ход, — наконец выдохнула она, стиснув зубы. Признание далось тяжелее любого поражения. — Почти… рационально.» Минджон усмехнулась. И вдруг её рука стремительно метнулась вперёд — не для удара, не для рукопожатия. Она схватила Джимин за шиворот джерси и с силой притянула к себе. Их лбы столкнулись. Дыхание смешалось. «Заткнись, — прошептала Минджон так, чтобы слышала только она. Её голос дрожал. — Просто… заткнись на минуту.» И Джимин заткнулась. Она закрыла глаза, чувствуя, как дрожь от адреналина в теле Минджон резонирует с её собственной. Яд между ними не испарился. Он стал их атмосферой. Их способом дышать. И в этом токсичном, жгучем воздухе было что-то, без чего ни одна из них уже не могла жить. Их война не закончилась. Она просто перешла на новый, неизведанный, пугающий и пьянящий уровень. И они обе знали — назад дороги нет. После того финала что-то сломалось окончательно, но не между ними. Внутри каждой. Зеркало, в котором они отражались, треснуло, и теперь они видели не только ненавистного соперника, но и собственное искаженное отражение — одержимое, жадное, нуждающееся в этой войне. Их словесные дуэли стали изощреннее, личные. Они били не по маске, а по нервным окончаниям, оголенным за годы противостояния. На утренней лекции по спортивной психологии Джимин, проходя мимо ряда, где сидела Минджон с командой, бесшумно положила перед ней на стол маленький флакон с таблетками. «От мигрени. По выражению твоего лица, ты снова пыталась думать. Береги последние клетки, они тебе еще пригодятся, чтобы запомнить, как выглядит поражение в следующем сезоне». Минджон не взглянула на флакон. Она медленно взяла его, открыла, высыпала одну таблетку на ладонь и, не отрывая взгляда от Джимин, отправила ее в рот. Потом ухмыльнулась. «Спасибо за заботу, нянька. А то я совсем забыла, что у тебя, кроме составления графиков и хождения строем, есть еще и навык сиделки. Удобно. Когда закончишь с баскетболом, сразу найдешь работу в хосписе для неудачников. Твоим куклам она точно понадобится». «Не за что, — парировала Джимин. — Просто поддерживаю баланс экосистемы. Без твоих громких, но пустых заявлений мир был бы слишком тихим и… разумным». Они встречались в спортзале по ночам теперь не случайно, а по молчаливому сговору. Никаких «случайных» тренировок. Это были дуэли без зрителей, где ставкой была не победа, а последнее слово. Они играли один на один до изнеможения, и каждый забитый мяч сопровождался выстрелом. «Опять твой скучный, предсказуемый бросок с отскоком от щита, — фыркала Минджон, когда мяч после идеального расчета Джимин уходил в корзину. — У тебя даже фантазии не хватает, чтобы просто забить? Нужно все усложнять, как будто жизнь — это твоя чертова диссертация». «Предсказуемость — это надежность, — парировала Джимин, ловя отскок. — В отличие от твоих попыток штурмовать кольцо с криком «авось!». Ты играешь, как будто у тебя запасное сердце. Жалко, мозг-то один. И он явно страдает». «Лучше одно горячее, чем ледяная пустота под ребрами», — выкрикивала Минджон, делая стремительный проход и забивая через сопротивление. Их столкновения у кольца были на грани фола, почти жестокими, с хватанием за майки, толчками, но они никогда не жаловались. Это был их язык. Физическое продолжение яда. «Знаешь, их химия, действительно интересна, в этом что-то явно есть», — парировала младшая. — «Ты права, хочешь узнать о них больше?» — С легкой ухмылкой выдала старшая. Именно в этот накаленный период они и появились. Нин И Чжоу, новичок, переведенная из китайского университета. Тихая, невероятно наблюдательная, с мягким голосом, который, однако, слышали все. И ее партнерша, Учинага Эри, японская студентка-программист, чья страсть к анализу данных была равна только ее преданности И Чжоу. Эри была приставлена помогать спортивному департаменту с аналитикой и поэтому имела доступ ко всем записям матчей, всем статистикам. Они стали свидетелями одной из ночных дуэлей. Случайно. Эри забыла в зале планшет. Вернувшись, она застала ту самую сцену, где Минджон и Джимин, вымотанные, в поту, стояли в сантиметрах друг от друга, тяжело дыша после очередного спора об эффективности зонной защиты против персональной. Они не кричали. Они шипели. И между ними висело напряжение, такое плотное, что его, казалось, можно было порезать ножом. «Бесполезно объяснять тебе основы, — сквозь зубы говорила Джимин, вытирая рукой лоб. — Ты воспринимаешь только то, что можно потрогать или крикнуть». «А ты воспринимаешь только то, что впихнуто в цифровую таблицу! — огрызалась Минджон. — Ты не видишь игры, ты видишь цифры! Ты мертва на этой площадке, Джимин!» Вместо ответа Джимин резко развернулась и со всей силы бросила мяч в стену. Громкий, оглушительный удар эхом разнесся по залу. Минджон не отшатнулась. Она засмеялась — коротко, дерзко. «Ого. Чувства? Это что, сбой в матрице? Или ты просто так батарейки меняешь?» Эри осторожно ретировалась, но не одна. Она позвала И Чжоу. И в следующий раз они наблюдали вдвоем, спрятавшись на верхней трибуне, затененной выключенным светом. «Это не просто ненависть, — тихо сказала Эри, ее глаза бегали по фигурам внизу, будто считывая код. — Обрати внимание на паттерны. Джимин атакует словесно, когда Минджон приближается физически. Минджон отвечает физической агрессией, когда Джимин выстраивает логическую ловушку. Это… система. Отрицательная, но система. Баланс». «Это танец, — еще тише произнесла И Чжоу, ее взгляд был прикован к Минджон. — Танец на лезвии. Они не хотят уничтожить друг друга. Они хотят… провоцировать. Подпитываться. Смотри, как Джимин следит за каждым микродвижением Минджон. Как Минджон ищет ее взгляд после каждого удачного броска. Это не спорт. Это ритуал». «Химическая реакция, — заключила Эри. — Со знаком минус. Но любая реакция, если изменить условия, может пойти иным путем. Нужен катализатор. Или… разрушитель». «Ты хочешь вмешаться?» — удивленно подняла бровь И Чжоу. «Я хочу доказать гипотезу, — в голосе Эри прозвучал холодный, научный азарт. — Гипотезу о том, что эта «война» — самая сложная и нераспознанная форма привязанности, которую я когда-либо видела. А для доказательства нужен эксперимент». Эри имела доступ к расписанию. Она подстроила так, что Джимин и Минджон оказались единственными, кто должен был присутствовать на обязательном семинаре по спортивному питанию в маленькой, почти пустой аудитории. Они сели, естественно, максимально далеко друг от друга. Лектор, унылый профессор, говорил монотонно о гликемических индексах. Через двадцать минут Минджон громко вздохнула и бросила на стол карандаш. «Боже, да я умру от скуки раньше, чем от неправильных углеводов». Джимин, не отрываясь от конспекта, где она уже вывела на полях новую тактическую схему, процедила: «Если бы твой мозг потреблял хоть сколько-нибудь глюкозы, тебе было бы чем занять себя. Увы». «О, а ты, я смотрю, уже составила график оптимального потребления кислорода, чтобы не тратить лишнюю энергию на дерзкие реплики? Экономно. Жалко». «Эффективно, — поправила ее Джимин. — В отличие от твоих словесных выбросов, которые лишь загрязняют информационное пространство». «Лучше загрязнять, чем царить в стерильной, безжизненной пустоте, как ты», — Минджон откинулась на стуле, закинув ноги на соседний. В этот момент погас свет. Проектор вырубился. Профессор засуетился. В полумраке аудитории, освещенной только аварийными лампами, они остались одни. Тишина повисла густая, неловкая. «Идеально, — пробормотала Минджон в темноту. — Теперь я умру от скуки, не видя даже твоего надменного лица. Какое облегчение». «Можешь продолжать вещать в пустоту, — ответил голос Джимин справа. Он звучал ближе, чем она предполагала. — Твоя специальность». «А ты можешь продолжать молча страдать от собственного превосходства. Но, черт, хоть бы кто-нибудь зажег спичку. Я, кажется, начинаю забывать, как выглядит человеческое выражение лица, а не маска начальника цеха». «У тебя перед глазами есть отличный пример маски, — парировала Джимин. — Твоя. Искусственная улыбка клоуна. Она уже въелась в кожу, я смотрю. Даже в темноте виден ее фальшивый контур». И Чжоу и Эри наблюдали из-за угла коридора, куда они вышли под предлогом найти электрика. «Никакого сближения, — констатировала Эри, глядя на показания датчика звука на телефоне, который она на всякий случай активировала в аудитории. — Уровень агрессивных реплик даже вырос на 15% в условиях ограниченной видимости. Интересно. Стремление к вербальному контакту сохраняется даже при отсутствии визуального». «Это как два магнита, повернутых друг к другу одноименными полюсами, — задумчиво сказала И Чжоу. — Они отталкиваются с силой, пропорциональной силе притяжения. Чем ближе, тем яростнее отпор. Нам нужен способ… перевернуть один из магнитов. Или создать такое внешнее поле, которое заставит их развернуться». Эксперимент провалился. Более того, он дал обратный эффект. Джимин и Минджон, поняв, что оказались в ловушке, перенесли свое раздражение друг на друга с удвоенной силой. На следующей совместной тренировке сборной университета Минджон «случайно» отправила мощный пас прямо в живот Джимин, когда та не смотрела в ее сторону. «Ой, прости, — крикнула она без тени сожаления. — Я думала, твой встроенный радар должен был предупредить. Наверное, села батарейка». Джимин, едва переведя дыхание, на следующем же розыгрыше выстроила защиту так, что Минджон, прорываясь к кольцу, столкнулась с двумя своими же партнерами и упала. «Моя ошибка, — холодно сказала Джимин, глядя сверху. — Я переоценила твою способность видеть больше, чем мяч перед носом. Примитивные инстинкты, знаешь ли, плохо сочетаются с командной работой». «Командная работа? — захохотала Минджон, поднимаясь. — Это когда все бездумно выполняют приказы главного робота? Нет уж, спасибо. Я предпочитаю хаос, в котором есть жизнь». Эри и И Чжоу смотрели на это, и в глазах Эри горел неудержимый азарт. «Ошибочно. Наша гипотеза верна, но подход неверен. Мы пытались смягчить условия, создать нейтральную среду. А их среда — это конфликт. Это их стихия. Катализатор должен не гасить реакцию, а… направлять ее в нужное русло. Дестабилизировать до точки невозврата». «Это опасно, — тихо предупредила И Чжоу. — Ты видела, как они смотрят друг на друга, когда думают, что никто не видит? Это уже не просто ненависть. Это что-то… голодное. Если дестабилизировать это, последствия могут быть непредсказуемыми». «Все великие открытия сопряжены с риском, — парировала Эри. — И нам нужны новые данные. Из первых рук». Она решилась на отчаянный шаг. Зная, что Джимин остается после всех, чтобы проанализировать записи тренировок, Эри «подбросила» в открытую папку на ее планшете файл. Не видео. Не статистику. А подборку фотографий, сделанных скрытой камерой на тех самых ночных дуэлях. Фотографии, на которых было запечатлено не только противостояние, но и те доли секунды между яростью: усталость, сосредоточенность, взгляд, задержавшийся на долю секунды дольше необходимого. На последнем кадре был момент после того, как Минджон забила сложнейший мяч. Она обернулась не к воображаемой трибуне, а прямо на Джимин. И на ее лице была не ухмылка победителя, а что-то вроде вызова, смешанного с вопрошанием: «Видишь? Ты видишь?» А Джимин, снятая крупно, в ответ смотрела не на кольцо, а прямо в камеру, то есть в сторону Минджон. Ее губы были сжаты, но в глазах горел не холод, а адреналиновый огонь, почти… одобрение. Эри оставила файл без подписи. Несоответствия в поведенческих паттернах в условиях неформального противостояния. Она ждала. На следующий день Джимин нашла ее в компьютерном классе. Ее лицо было каменным. «Это ты?» — голос Джимин был тихим и очень опасным. «Я занимаюсь анализом данных, — невозмутимо ответила Эри. — Иногда данные бывают… неочевидными. И указывают на скрытые переменные». «Здесь нет скрытых переменных, — отрезала Джимин. — Есть факт нарушения приватности и больное воображение. Удали это. И если я еще раз увижу тебя или твою… подругу, — она кивнула в сторону вошедшей в класс И Чжоу, — в радиусе ста метров от моих тренировок, твой обмен закончится досрочно. Понятно?» Эри лишь кивнула, не споря. Но когда Джимин ушла, она обменялась с И Чжоу взглядом. «Она не стала отрицать содержание, — заметила И Чжоу. — Она отрицала их интерпретацию. Это прогресс». «Она испугалась, — поправила Эри. — Не нас. А того, что кто-то это увидел. Значит, мы на правильном пути. Теперь очередь Минджон». К Минджон подошла И Чжоу. Не как шпион, а как партнер по команде, обеспокоенная атмосферой. «Капитан, — мягко начала она. — Эта война с Ю Джимин… Она выматывает не только вас. Команда чувствует напряжение. Это начинает влиять на игру». Минджон нахмурилась. «Это не твое дело, новенькая. Это между мной и этой… ледяной глыбой». «Возможно, — настойчиво, но осторожно продолжила И Чжоу. — Но я вижу, как вы смотрите на записи ее матчей после тренировок. Дольше, чем на записи других команд. И… на том семинаре, в темноте. Вы не просто спорили. Вы ждали ее ответа. Каждого слова». Минджон резко обернулась, глаза ее вспыхнули. «Что ты несешь?» «Я несу то, что вижу. Вы две стороны одной медали. Без ее холодного расчета ваш огонь сжигает все вокруг, включая команду. Без вашей страсти ее расчеты так и останутся чертежами на бумаге. Вы… нужны друг другу. Но ненавидеть кого-то — это тоже форма сильной связи. Иногда самая прочная». Минджон замерла. Потом горько рассмеялась. «Ты думаешь, это что-то значит? Эта… связь? Это цепь, новенькая. Кандалы. И мы в них заперты. И знаешь что? Мне это нравится. Мне нравится ломать ее холодные схемы. Нравится видеть, как в ее глазах появляется трещина. Это лучше, чем любая победа над кем-то другим. Так что оставь свои детские психоанализы при себе». И Чжоу отступила, но не сдалась. Она доложила Эри. «Она признала силу связи. Более того, она признала ее ценность для себя. Это ключ». «Ключ к самой опасной двери, — сказала Эри. — Они осознают это. И это их бесит. Следующий шаг — подтолкнуть их к тому, чтобы они признали это не перед нами, а друг перед другом. Нужен инцидент. Точка кипения». Она случилась на выездном матче. Жесткая, грязная игра. Соперник провоцировал, и Минджон, как всегда, вспыхнула первой. После грубого фола в ее сторону, который судья оставил без внимания, она в ярости рванула к обидчику. Джимин, оказавшаяся ближе всех, инстинктивно схватила ее за руку, чтобы удержать. «Отстань!» — рявкнула Минджон, пытаясь вырваться. «Заткнись и включи мозги! — прошипела Джимин в ответ, не отпуская захват. Ее пальцы впивались в запястье Минджон. — Ты хочешь дисквалификации? Ты хочешь, чтобы нас вынесли с площадки из-за твоего детского сада?» «А тебе-то какое дело? — выкрикнула Минджон, но перестала вырываться. Их лица были в сантиметрах друг от друга, дыхание смешалось. — Ты же ждешь момента, когда я сама себя уничтожу!» В глазах Джимин вспыхнуло что-то дикое, неконтролируемое. «Да, я жду! Я жду, когда ты, наконец, перестанешь быть непредсказуемой истеричкой и станешь хоть немного похожей на спортсменку! Мне не все равно, придуркина! Потому что ты — мое отражение в кривом зеркале! И когда ты выглядишь как клоун, это бросает тень и на меня! Я ненавижу это! Ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать что-то кроме расчета!» Она выпалила это. Громко. Резко. На виду у всей команды, у соперников, у судей. Тишина повисла на секунду. Даже Минджон остолбенела. В ее глазах мелькнул не триумф, а шок. Чистый, незамутненный шок. Джимин опомнилась первой. Она резко отпустила руку Минджон, будто обожглась, и отвернулась, бледная как смерть. Она только что совершила непростительное. Она выплеснула наружу ту самую «поломку», которую так тщательно скрывала. Свисток судьи. Технический фол. На Джимин. За неспортивное поведение. Она приняла его молча, не протестуя. Игра продолжалась, но что-то сломалось. Их ядовитые перепалки прекратились. Они избегали взглядов. Но напряжение не исчезло — оно стало другим. Глухим, звенящим, как натянутая струна перед обрывом. В раздевалке после матча Джимин собирала вещи, когда дверь распахнулась. Вошла Минджон. Она закрыла дверь на щеколду. Звук щелчка прозвучал громко в тишине. Они стояли друг напротив друга, мокрые от пота, в разгоряченной, пропахшей потом и адреналином раздевалке. «Повтори, — тихо сказала Минджон. Ее голос был хриплым. — Что ты там сказала на площадке. Про отражение». Джимин молчала, уставившись в пол. «Повтори» — Минджон крикнула, ударив ладонью по шкафчику. Металл звякнул. «Я сказала то, что думаю, — сквозь зубы выдавила Джимин, поднимая на нее взгляд. В ее глазах бушевала буря — стыд, ярость, страх. — Ты — моя самая большая ошибка. Моя самая большая слабость. И я ненавижу себя за то, что позволяю тебе это делать.» «Позволяешь что?» — Минджон сделала шаг вперед. «Что именно я делаю, Джимин? Заставляю тебя чувствовать? Жить? Это так страшно?» «Да! — выкрикнула Джимин, и это прозвучало как рыдание, в котором смешалась вся накопленная годами горечь. — Это ужасно! Потому что я не знаю, как это контролировать! Я не знаю правил этой твоей дурацкой, токсичной, безумной игры! Я знаю, как побеждать. А ты… ты заставляешь меня хотеть не победы. Ты заставляешь меня хотеть…» Она замолчала, сжав кулаки, не в силах договорить. «Что? — прошептала Минджон. Она была уже совсем близко. Ее дыхание обжигало кожу Джимин. — Чего ты хочешь? Скажи. Скажи это, и я, может быть, перестану тебя ненавидеть.» «Я хочу, чтобы ты замолчала! — сорвалось у Джимин. — Хочу, чтобы ты исчезла! И в то же время… в то же время я хочу, чтобы ты продолжала это делать! Чтобы ты никогда не останавливалась! Я ненавижу тебя, Ким Минджон! Ненавижу так сильно, что это единственное, что имеет для меня смысл уже три года!» И в этот момент Минджон набросилась на нее. Но не для драки. Ее губы грубо, отчаянно прижались к губам Джимин. Это не был поцелуй. Это было нападение. Это было продолжение войны другими средствами. Это было ядовито, больно, в нем был вкус крови и соли пота. Джимин замерла на долю секунды, а потом ответила. С той же яростью, с тем же отчаянием. Она вцепилась в волосы Минджон, в майку, притягивая ее еще ближе, как будто пытаясь вобрать в себя весь этот токсичный, жгучий яд, который отравлял ее жизнь и был ее единственным источником воздуха. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, они не смотрели друг другу в глаза. Лбы их были прижаты друг к другу. «Ненавижу тебя, — выдохнула Минджон, и в ее голосе не было злобы. Была усталость. И обреченность. «Знаю, — прошептала Джимин. — Я тоже.» Они стояли так, в полной тишине, слушая, как бьются их сердца в унисон — яростно, бешено, как будто пытаясь вырваться из клетки. Их яд не исчез. Он стал их кровью. Их правдой. И теперь не было пути назад. Битва на площадке была лишь предлогом. Настоящая война, жестокая, страстная и безоговорочная, только что перешла в свою финальную, самую опасную фазу. А Эри и И Чжоу, просмотрев запись с камеры наблюдения в коридоре, молча смотрели на экран. На замершую картинку с двумя фигурами в раздевалке. «Гипотеза подтверждена, — наконец сказала Эри, и в ее голосе звучало не триумфальное, а почти благоговейное уважение к открывшейся перед ними силе. — Катализ произошел. Реакция пошла. Теперь посмотрим, во что она выльется. Во всепоглощающий взрыв… или во что-то совершенно новое.» И Чжоу лишь взяла ее за руку, понимая, что они стали свидетелями чего-то, во что лучше не вмешиваться дальше. Исход теперь зависел только от них самих — от двух капитанов, для которых ненависть стала самой искренней и самой болезненной формой любви, на какую они были способны.