Лицо судьбы

Байи не знал, сколько времени они провели в странствиях: недели, месяцы, годы — а может, даже и больше. Время будто текло отдельно от них, как поток огибает скалу, а они шли рядом, иногда заходя в воду по горло, иногда едва касаясь кончиками пальцев. Порой бессмертный думал, что еще немного, и на вопрос о возрасте он тоже будет отвечать с точностью до тысячи. За днем наступала ночь, а за ней снова день, и ни один не был похож на другой: казалось, любой, даже малейший намек на какую-никакую стабильность вызывал у Локи негодование и отвращение едва ли не на физическом уровне. Переменчивость была его вторым именем, если не первым, так же, как и спонтанность: он мог полдня греться на солнышке, насвистывая листиком птичью трель, а мог, не усидев на месте и пяти минут, унестись в неизвестном направлении в поисках очередных приключений, утаскивая на буксире еще сонного и очень злого ученика; он мог, умостившись на ветке повыше, часами слушать беличье цоканье и писк, причем так увлеченно, словно она действительно могла поведать ему самые горячие новости Девятимирья; мог спиной идти по еле заметной тропинке, вовсе не глядя на дорогу, а мог вдруг резко свернуть и на вопрос, почему, на полном серьезе ответить, что ему подсказала кривая ветка. Это был какой-то особый вид искусства издевательства над учеником — отвечать на простые вопросы такой ахинеей, что Байи уже жалел, что спросил. Он поначалу недоумевал, ворчал, ругался, пытался вытрясти из учителя правду, а тот только смеялся в ответ и змейкой ускользал у него из рук. Вслед за удивлением и раздражением пришло философское смирение: если Локи не хотел что-то говорить, его бы не заставила и целая армия, а если, наоборот, хотел, проще было повеситься, чем его заткнуть. Локи нельзя было терпеть: принцип «стерпится — слюбится» здесь не работал совершенно, потому что с этим рыжим шутом не хватило бы никакого терпения. Его можно было только принять таким, какой он есть, — разным: переменчивым, спонтанным, азартным и неизменно живым — и Байи его принял и даже не задумывался об уходе. И именно это принятие и стало для него спасением: Локи зажег в нем внутренний огонь, научил жить — по-настоящему, в полную силу — позволил заглянуть за изнанку очевидного и фактически подарил ему новую жизнь. Локи, этот рыжий плут и насмешник, который колдует как дышит и чьими нечеловечески яркими глазами на него смотрит вся мудрость Вечности, стал для него отцом, учителем и другом — и Байи ни разу за все время их путешествия не пожалел о своем решении. Бессмертный нередко перебирал в уме загадочные фразы своего наставника, пытаясь найти в них скрытый смысл, — но его ум особенно занимала одна, сказанная в их первую встречу: «Тебе еще рано умирать, — ответил ему тогда Локи на вопрос, почему он спас Байи. — Только полотно испортишь». Она не давала ему покоя долго — и Локи не добавлял ясности, лишь загадочно улыбаясь на все попытки что-либо выяснить. Однажды, проходя через поселение ванов, они остановились на ночлег в доме, который снова выбрал Локи по совершенно непонятным Байи причинам. Вечер постепенно переходил в ночь: сам рыжий насмешник тихо о чем-то разговаривал на кухне с хозяином за чаркой медовухи, старшая дочь укладывала в соседней комнатке младенца, а Байи медитировал в горнице, из-под полуопущенных век отстраненно наблюдая, как хозяйка быстрыми ловкими движениями ткет на станке полотно. Уток бегал между гибкими пальцами, туда-сюда, выплетая ей одной понятный узор, нити сменяли одна другую — а бессмертный смотрел и не мог оторвать завороженный взгляд. Это обыденное действо, которое он не раз видел в юности, путешествуя сначала с учителем, потом с Чанцином, сейчас предстало ему неким таинством, будто на его глазах свершалось рождение чего-то нового. Жизнь любого существа тянется как ниточка, сплетаясь, пересекаясь с другими, выводя узор, ведомый разве что древним. А ниточек таких бессчетное множество: коротких, длинных, тонких, толстых, крепких и хрупких — каждой отмерена своя длина, чтобы выткать огромное полотно историй. Но если ниточка оборвется раньше срока, разве не испортит она узор? Даже если хозяйка искусной рукой вплетет новую, все равно ведь останется зазор или узелок — и тогда полотно уже не будет таким совершенным. Так и его, Байи, нить, его история: видно, рано ему было умирать, раз судьба свела его с Локи, и тот взял уток в свои руки. И Байи совершенно не спешил его забирать. Он не знал, сколько просидел, погрузившись в созерцательную медитацию так полно, что даже не почувствовал, как Локи заглянул в приоткрытую дверь, ухмыльнулся довольно и неслышным шагом вернулся к хозяину. А после Локи начал учить Байи считывать знаки — незаметные переплетения тончайших ниточек, недоступных человеческому глазу. Рыжий насмешник любое обучение всегда превращал в игру и представление: ни одно объяснение не обходилось у него без магического сопровождения и актерской игры, равно как и без провокаций и поддразниваний ученика. Он мог сознательно завести их туда, где гуй ногу сломит, а потом веселиться и ехидничать, наблюдая за попытками Байи найти дорогу назад, пока сам похрустывал яблоком на ветке или гордо восседал на высоком камне посередине горной речки; мог вдруг коршуном налететь на Байи и устроить допрос с пристрастием, а мог погрузить его в иллюзию и заставить искать выход по мельчайшим, специально оставленным знакам (почему-то бессмертный не сомневался, что, если бы Локи только захотел, он бы без труда создал настолько правдоподобную иллюзию, что догадаться было бы невозможно в принципе). Байи знал, что никогда и ни при каких обстоятельствах не достигнет уровня своего древнего как мир учителя — и все равно увлеченно впитывал все, что мог понять, с азартом, хотя и не без ворчания вперемешку с раздражением, включался в игру. И навыки следопыта и привычка подмечать детали и чувствовать малейшие колебания энергии оказались ему очень хорошим подспорьем. — Так кто же ты, шифу?.. — как-то задумчиво спросил однажды Байи, даже не заметив, что произнес это вслух. Локи отвлекся от чистки кинжала и бросил на него насмешливый взгляд. — Зовешь меня учителем и не знаешь, кто я? — фыркнув, ехидно поинтересовался он. Бессмертный хмыкнул. — Одно другому не мешает, — ответил в тон. — Так все же, кто же ты? На что рыжая бестия только виновато развела руками. — Понятия не имею! — заявил он как-то чересчур радостно и заговорщически попросил: — Если что надумаешь — скажи, мне тоже интересно. Байи с фырканьем закатил глаза: кто бы сомневался. Скорее мир перевернется и мертвые восстанут, чем его неугомонный учитель прямо ответит на вопрос. Однажды они заночевали на опушке леса у самого поля — а наутро Байи проснулся от громовых раскатов вдалеке и первых капель, упавших ему на лицо. Локи рядом не оказалось, но за него переживать не приходилось, так что бессмертный спешно скрутил все их нехитрое имущество и спрятал между корнями, а сам спрятался под раскидистым деревом из тех, что пониже. Гроза не заставила себя ждать: в воздухе запахло мокрой травой и гарью, невдалеке сверкнула молния, и разразился настоящий ливень. Байи опустился на землю и прислонился к дереву, всматриваясь в завораживающее буйство природы, — как вдруг прямо в поле мелькнуло знакомое рыжее пятно. Он пригляделся внимательнее: и правда, это был Локи. Голый по пояс, с распущенной копной медно-рыжих волос, он стоял один в чистом поле, совершенно не боясь молний, и звонко заливисто смеялся, подставив лицо потокам дождя. Он раскинул руки и как ребенок наверняка ловил языком тяжелые капли — и закружился в стремительном легком танце. Молния лентой сверкала у него в руках, рыжие волосы огненной копной разлетались во все стороны, разбрызгивая капли, и Байи вдруг ни с того ни с сего вспомнилось, как еще ребенком он увидел первый в своей жизни пожар. Пламя охватило соседский дом быстро и неумолимо, сжигая все дотла, перекинулось на следующий, за ним еще один — и не иначе как чудом не тронуло их дом. Маленькому Байи огонь тогда показался огромным хищным зверем, с остервенением и упоением пожирающим свою добычу, безжалостным к врагам и обидчикам. Но зверь никогда не тронет детеныша. Возможно, судьба свела его с Локи еще тогда, отстраненно думалось Байи, а спустя добрую сотню лет уже прямо ткнула его носом: вот оно, твое, не упусти, дурак. И он не упустил. Очередная молния сверкающей полосой расчертила небо — и Байи вдруг подорвался в неведомом порыве, схватил подаренный Локи меч, метнулся прямо туда, под дождь, какой-то внутренней уверенностью точно зная, что стихия его не тронет, как не тронула тогда. Каждая ниточка рассказывает свою историю на своем языке: птицы — трелью и чириканьем, белки — писком и цоканьем, собаки — лаем и рычанием. Языком Байи же всегда, сколько он себя помнил, была сталь, ее звон и пение, свист ветра под мощными взмахами меча. Эти звуки могли рассказать ему то, о чем никогда бы не поведали и не вспомнили люди. Ими же он писал свою историю. Это не было продуманной техникой и механическим набором шагов и стоек, вызубренным еще в детстве, — это был интуитивный порыв, в который он вложил все: горечь утрат и боль предательства, страх перед неизведанным и безнадежное тупое смирение с вечностью во льдах, чувства от новой непонятной встречи и медленную, осторожную, едва-едва проклевывающуюся радость жизни, пробившую себе дорогу как упрямый росток через камни дороги. Благодарность — очень много благодарности. И огонь — тот самый огонь, который вновь зажег в нем Локи и который сейчас бился в такт его древнему колдовскому пламени самой жизни. Байи остановился — уставший, но до одури счастливый, каким не чувствовал себя уже очень-очень давно, с улыбкой на мокром от дождя лице. Сбоку раздались хлопки — бессмертный вздрогнул, будто только сейчас вспомнив, что он здесь не один, и обернулся на звук. Локи ухмылялся — но не ехидно, как обычно, а лукаво и очень довольно, а в глазах светилась гордость и торжество. И Байи вдруг осознал, что хлопал он — тоже всерьез. Локи услышал и понял его историю, как понимал белок и птиц, потому что знал все языки, какими говорила с ним вселенная. Байи растерянно посмотрел на свои руки с мечом, как если бы все это время они действовали отдельно от него, несколько раз сжал и разжал кулак. — Шифу, — попросил вдруг он, — назови эту технику, — подняв на него все еще горящий взгляд. — Дай ей имя. Локи окинул его оценивающим взглядом и все с той же ухмылкой покачал головой. — Назови ее своим именем, — таким тоном, будто это был самый очевидный ответ. И Байи понял, что действительно очевидный: это ведь его, Е Байи, история — так ей и называться. Он улыбнулся и согласно прикрыл глаза. — Кстати, Байи, — вдруг окликнул его веселый голос, и по озорным ноткам бессмертный понял, что время серьезных разговоров кончилось, едва начавшись, — так кто же я такой? До сих пор мучаюсь любопытством! — Локи комично округлил глаза, просяще уставившись на ученика. У Байи вырвался невольный смешок: только щенячьих ушек не хватает для полноты картины. То ли он думал слишком громко, то ли рыжему шуту пришла в голову та же идея, но в следующее мгновение ушки все же появились. Смешок перешел в полноценный смех: глядя на это зрелище, оставаться серьезным было просто невозможно. — Шут, — едва отсмеявшись, с какой-то почти нежностью сказал он и покачал головой. — Ты, шифу, — это просто ты. Ушки пропали так же мгновенно, как и появились, Локи картинно схватился за сердце. — Надо же! — шокированно воскликнул он. — Ты раскрыл мне глаза, мой юный ученик! Вовек этого не забуду! — и отвесил шутовской поклон. Байи, не удержавшись, рассмеялся снова. Когда гроза кончилась, они собрали поленья, и Локи разжег костер (в такие моменты Байи казалось, что он и саму воду, если только захочет, заставит гореть) — плюхнулся у костра, выжал мокрую копну волос, высушил коротким движением руки. — Давай заплету, — сжалившись, предложил Байи, глядя, как Локи вдумчиво перебирает пушистые рыжие пряди. Тот окинул оценивающим взглядом аккуратный хвост ученика с вплетенными в него тонкими косичками по бокам. В глазах загорелись озорные огоньки, и бессмертный моментально понял, что сейчас будет очередное представление. И верно: стройная гибкая фигура поплыла, плавно приобретая женские формы. — Молодой господин желает помочь этой недостойной? — томно проворковала эта красавица, кокетливо хлопая длинными ресницами. Байи поперхнулся воздухом от такого зрелища: хорошо еще, что эта бестия соизволила одеться, прежде чем так шокировать своего ученика. — Паршивец, — пробормотал он, — ну и как мне это теперь развидеть? — вопрос был явно риторическим. — Неужто господину не по нраву? — казалось, барышня вот-вот заплачет от обиды. Байи закатил глаза. — Да прекращай уже, шифу! — показательно возмутился он, в то время как дрогнувшие уголки губ с головой выдали его веселье. — Мы с тобой не в таких отношениях! — заметил язвительно. Красавица картинно всплакнула и все же перетекла обратно в привычный облик. — Какой ты скучный! — посетовал Локи и, надув губы как капризный ребенок и скрестив руки на груди, демонстративно отвернулся. Байи посчитал это за согласие. — Конечно-конечно, шифу! — фыркнув, ехидно ответил он и пересел учителю за спину. Рядом на земле из ниоткуда появился узорный деревянный гребень и кучка бусин и перьев. Рыжие волосы были густыми, кудрявыми и такими же непослушными, как и их хозяин, так что Байи почти впал в медитативное состояние, пока осторожно их разбирал и вплетал в косу все эти украшения. Локи на удивление молчал — только расслабленно смотрел куда-то вдаль и периодически жмурился как кот на солнышке. — Еще немного, и ты замурлычешь, — насмешливо поддел его бессмертный. Он готов был поспорить, что на этой фразе его учитель довольно ухмыльнулся. — Могу и в кота превратиться! — радостно заявил он и чуть повернул голову. — Надо? Байи закатил глаза. — Сам тогда все это рыжее великолепие переплетать будешь и собирать бусины по корням. Не думаю, что они удержатся в кошачьей шерсти, — заметил ехидно. И, прежде чем Локи успел в очередной раз пожаловаться на то, какой его ученик противный, перекинул готовую косу ему через плечо. — На, — он поднялся и протянул гребень, — наслаждайся своей неотразимостью. Локи, не глядя, коротким движением испарил гребень и придирчиво осмотрел косу. Пощупал, повертелся так и эдак и лукаво-предвкушающе уставился на ученика. — Теперь все время заплетать будешь, — безапелляционно заявил он — и весело расхохотался, глядя на донельзя возмущенное лицо ученика. Уголки губ против воли дрогнули в ответной усмешке.