Проект Скипетр||Эксперимент Ворон

Один из многих вечеров в Берлине. Воздух за окном был прохладным и влажным, пахнул талой землей и ранними почками — весна лишь робко заявляла о своих правах, не в силах до конца прогнать сырую мартовскую стылость. В такие времена особенно ценился домашний уют, тепло печи и запах простой, но сытной еды. Тогда ещё были относительно спокойные времена, и главные бури, казалось, бушевали только в рамках семейных стен. На кухне дома Рихтеров царил соблазнительный аромат. Луиза Рихтер, женщина с усталым, но твердым лицом, только что вынула из духовки противень. Запеченная курица с хрустящей, золотисто-коричневой кожурой и розоватый картофель, пропитанный соками и жиром, шипели у неё на руках. Она щедро посыпала всё крупной солью, от чего аромат стал ещё ярче, и торжественно понесла свое творение к столу, где уже собралась семья. За столом царила привычная иерархия. Маленькая Мет, тоненькая и бледная, сидела, уставившись в свою тарелку, её мысли витали где-то далеко — возможно, в нотах вчерашнего концерта, где её игру на скрипке удостоили скромной, но такой дорогой для неё медальки. Отец, Отто, солидный и тяжелый, как дубовый буфет, нахваливал Верон, сиявшую напротив. Он говорил о её безупречных успехах в школе, о её дисциплине и уме, который она, несомненно, унаследовала от него. Верон, красивая и уверенная, снисходительно улыбалась, но её взгляд то и дело скользил к сестре — не с завистью, а с каким-то странным, отстраненным любопытством. Она знала о награде Мет, но тема эта за столом не поднималась. Тишину в голове Мет нарушил знакомый, сладковатый и пронизывающий шёпот. Это был голос Акер, возникавший будто из самого черепа, заботливый и ядовитый одновременно. – Видишь? – шептала Акер. – Опять только она. Её оценки, её манеры, её будущее. Тебя будто и нет. Просто призрак за столом. Так и будешь вечно сидеть в её длинной тени... А ведь тень исчезает, если исчезает то, что её отбрасывает. Интересно, что будет, если она вдруг... умрёт? Ну? Что ты на это скажешь? Шёпот жалил, как оса. Мысли путались, усталость и обида подступали комом к горлу. – Заебала... – сорвалось с губ Мет тихо, но чётко. Она тут же в ужасе похолодела, подняв глаза. – Это что за выражение за семейным столом?! – гром Отто прокатился по кухне, заглушив даже шипение еды. Его лицо залилось густой краской. – Юная леди, ты хочешь немедленно отправиться в свою комнату без ужина? Или тебе нужна более весомая причина для слёз? – Прости, папа, – прошептала Мет, сжимая под столом колени до боли. – Повезло тебе, что твоя сестра сегодня радует меня своими успехами, – проворчал он, смягчившись, но ненамного. – Иначе сегодняшнюю ночь ты провела бы в подвале. Задумайся о своем поведении. – Он снова повернулся к Верон, но та смотрела на Мет с внезапной тревогой, будто впервые увидела в сестре что-то хрупкое и готовое сломаться. – А вот и главное действующее лицо вечера! – Луиза поставила противень в центр стола, пытаясь разрядить обстановку привычной, слегка уставшей улыбкой. – Садитесь, пока горячо. Волшебный аромат курицы сделал своё дело. Верон отвлеклась, её ноздри дрогнули. Отто с удовлетворением налил себе красного вина, и оно заиграло в бокале густыми рубиновыми бликами. Луиза принялась раскладывать ужин по тарелкам: Верон — сочную грудку, Отто — окорочок, Мет — крылышко с горкой картошки. Мет не стала ждать. Едва тарелка коснулась дерева стола перед ней, она накинулась на еду с такой жадностью, будто не ела несколько дней. Впрочем, это была почти правда: после всего дня в школе, где её будто не замечали, после долгих часов репетиции, пропущенного полдника из-за волнения, любой кусок казался невероятным даром. Она ломала хрустящую кожу пальцами, не обращая внимания на этикет. – Ты ешь, как уличный зверёк, которого впервые покормили, – язвительно прошипел в её ухе голос Акер. – Смотри, Верон даже есть изящнее тебя. Совсем пропащая девочка. – Спасибо за ужин, – вдруг сказала Мет, вскакивая. Ей нужно было бежать. Бежать отсюда, в свою комнату, к скрипке, куда угодно. – На место! – прикрикнул Отто, не отрываясь от своего окорочка. – Я тебя не отпускал. Мет медленно, как автомат, опустилась на стул. Ложь тяжелым свинцом лежала на душе. – Так-так, – начал Отто, отпив вина и пристально глядя на неё поверх бокала. – Мне сегодня птичка нашептала кое-что интересное. Будто бы ты подралась с одноклассником после уроков. Это правда? Ледяная рука сжала сердце Мет. Она видела лицо того мальчика, его насмешку, свой собственный отчаянный, слабый удар, который лишь рассмешил его. – Нет, отец, – выдавила она, и сама услышала, как дрожит её голос, выдавая с головой. Отто медленно поставил бокал. В кухне воцарилась тишина, которую не мог заполнить даже аромат ужина. – Жалкая девчонка, – произнёс он со страшным, леденящим спокойствием. – Ты смеешь врать мне. В лицо. В её голове голос Акер зазвучал ликующе и властно: – Убей его. – Я не... – попыталась было Мет, но отец её перебил. – Убей гада. – Молчи. Решение я уже принял. Раз ты ведёшь себя как сорванец, то и выглядеть будешь соответствующе. Завтра парикмахерша сострижёт тебе эти твои патлы. Коротко. Чтобы не путались под ногами и в мыслях. – Отто, милый, ты перегибаешь палку! – вступилась Луиза, и в её голосе впервые за вечер прозвучала не просто усталость, а настоящая тревога. – Что скажут люди? – Я сказал – решение принято, – отрезал Отто, и в его тоне не осталось места для дискуссий. Мет сидела, онемев. Она больше не слышала ни голоса Акер, ни упрёков матери. Она смотрела на отца широко раскрытыми глазами, полными немого ужаса. Её волосы, и без того не длинные, но такие мягкие, её единственное утешение... «Вот вырасту, — отчаянно подумала она, — вот вырасту и отпущу их до самых пят. И никто не посмеет...» Семейную ссору, достигшую своей ледяной вершины, внезапно разорвал на части чужой, хаотичный грохот. Топот множества тяжёлых сапог в прихожей, грубые голоса, отрывистые команды на ломаном немецком и на том языке, который вселял в последние месяцы первобытный страх. Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, дверь на кухню с треском распахнулась, вернее, её буквально высадили ударом приклада. В проёме, в клубах пара с морозного воздуха, стояли люди в ушанках и шинелях, с автоматами наперевес. Русские. Инстинкт сработал быстрее мысли. Отто с рыком «На пол!» рванул Верон за рукав, и они оба рухнули на кафель. Луиза застыла на мгновение, её лицо выражало не страх, а ошеломлённое непонимание. Она сделала шаг вперёд, возможно, чтобы защитить детей, возможно, чтобы просто заслонить стол... Очередь из автомата прострочила по стене и по ней. Мет навсегда запомнила короткое, отрывистое «ах!», больше похожее на вздох, и то, как мать странно дёрнула головой, будто поправляя невидимую шпильку, а потом осела на пол. Яркая алая точка на лбу выглядела чужеродно и нелепо. Мет отшатнулась и, спотыкаясь, завалилась за массивный комод в углу. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушит все звуки мира. Но звуки прорывались. Она слышала рыдания Верон, хриплый крик отца: «Не трогайте её! Оставьте мою дочь! Уроды!» — и понимала, что его не понимают. Потом грубый смех, шарканье сапог, испуганный, пронзительный визг Верон, который стал отдаляться, растворяться в грохоте шагов по коридору. Выстрел. Один, сухой и окончательный. Потом тишина, звенящая и пугающая. – Пф... Нюня, – раздался в голове Мет голос Акер, но теперь он звучал не язвительно, а почти восхищённо. – А вот теперь начинается самое интересное. Прощай, сестричка. – Заткнись... закройся... – всхлипывала Мет, прижимая ладони к ушам, но голос звучал внутри, и от него нельзя было спрятаться. Она не знала, сколько просидела, сжавшись в комок. Когда страх немного отпустил, сменившись ледяной, всепроникающей пустотой, она выползла из-за комода. Картина, открывшаяся ей, навсегда врезалась в память. Мама, Луиза, всё ещё сидела на стуле у стола, склонив голову набок, будто задремала над недоеденным ужином, если бы не тёмная дорожка, стекавшая по её виску. Отец лежал ничком на полу, и под ним медленно, неумолимо расползалось тёмно-багровое пятно. Запах крови, пороха и остывшей курицы смешался в один невыносимый, тошнотворный коктейль. Последующие часы прошли в тумане. Прибыли свои — эсэсовцы, врачи, люди в форме. Отто, оказалось, был ещё жив, его, хрипящего, унесли на носилках. На Мет, оцепеневшую и безмолвную, почти не обращали внимания, пока не прозвучал чей-то приказ: «Девочку — к родственникам». Так она оказалась на попечении тёти Шейн, младшей сестры Луизы. Тётя Шейн встретила её не с объятиями, а с каменным, нечитаемым лицом. Она не плакала по сестре. Мет знала, что между ними шла тихая, многолетняя война — война за наследство, за внимание родителей, за что-то такое, чего девочка понять не могла. И в её глазах, когда она смотрела на Мет, была не столько жалость, сколько что-то другое — расчёт, странное удовлетворение, будто в этой семейной трагедии она увидела некое торжество справедливости. Но при этом именно тётя Шейн всегда была к Мет добра: дарила маленькие поблажки, украдкой подкладывала сладости, говорила тихие слова поддержки. Она была островком непонятного, но столь нужного тепла. А сейчас она просто сказала: «Иди, ложись. Всё будет хорошо». Но хорошего не было. Лёжа на чужой жесткой кровати, Мет смотрела в темноту и думала не об отце, не о матери, не о похищенной сестре. Она думала об Агнес, своей подруге, соседской девочке с добрыми глазами и звонким смехом. Как же она сейчас хотела к Агнес! Она наверняка уже знает, уже плачет за неё, уже переживает. Только мысль об этом живом, настояшем, не замутнённом голосом Акер переживании, давала крошечную, слабую точку опоры в этом рухнувшем в один вечер мире. И Мет, прижав кулаки к глазам, тихо звала её — не маму, не сестру, а её, Агнес, — как единственное доказательство, что за пределами этого кошмара ещё существует что-то настоящее и светлое.