A Pale Reflection of Devotion

И вот он погиб. Снова. В этот раз все было иначе. Не было той ослепительной, режущей глаза вспышки зеленого света, ставшей его личным проклятием с младенчества. Не было яростных криков битвы, взрывов заклинаний, и криков магов, от которых дрожала земля. Не было горького запаха гари. Гарри Поттер даже не пытался сопротивляться своей кончине. Он не поднял палочку, не попытался уклониться. Он буквально смирился с тем, что не может и, что самое главное, больше не хочет побеждать Волан-де-Морта. Это осознание пришло к нему не как поражение, не как трусость, а как холодный, твердый и неизбежный факт. Просто в какой-то момент шестеренки в его голове остановились, и он понял: хватит. Но если саму смерть, этот переход в небытие, он принимал с распростертыми объятиями, видя в ней долгожданный покой, то то, что последовало за ней, вызвало в нем глухое, тошное, почти физическое отторжение. Он категорически, до дрожи в коленях, до немого крика разорванной души, не хотел возвращаться назад. Сама мысль о том, чтобы снова оказаться в своем годовалом, беспомощном теле, переживать этот бесконечный, замкнутый цикл страданий снова и снова, приводила его в настоящий, липкий ужас. Перед его мысленным взором, словно в ускоренной, тошнотворной карусели, пронеслись годы унижений, которые он так старался забыть. Чулан под лестницей. Это место, пропитанное запахом вековой пыли, старой обуви и безысходности. Он помнил каждую трещину на потолке, каждого паука, с которым делил свое одиночество. Он помнил визгливый, режущий слух голос тети Петунии, который будил его по утрам, требуя готовить завтрак для их «идеальной» семьи. Он помнил тяжелые, сальные кулаки Дадли и его дружков, превративших Гарри в свою боксерскую грушу. Он помнил тот постоянный голод, то чувство собственной никчемности, которое вбивали в него день за днем. Он не хотел снова проходить через этот ад. Ни за что на свете. Особенно ярко, болезненной вспышкой, вспомнился один день. Ему было десять лет. Он стоял на крыше школы, продуваемый холодным ветром, доведенный до последней черты отчаяния. Внизу, на асфальте, копошились маленькие фигурки людей, но ему было все равно. Он был готов сделать этот единственный, решающий шаг в пустоту. Он пытался покончить с собой, лишь бы прекратить эту бесконечную боль, лишь бы заглушить голоса в голове и избавиться от ощущения, что он — ошибка природы. Но тогда, в тот роковой момент, неведомая сила грубо, почти жестоко выдернула его из холодных объятий небытия. Его отшвырнуло от края, не дав случиться непоправимому. Тогда, в свои десять лет, он наивно думал, что это было чудо, спасение ангела-хранителя. Сейчас, обладая знанием прожитых лет, он понимал : это была сама Смерть. Самая горькая, едкая желчь поднималась в душе, когда он думал о тех, кого когда-то с гордостью и трепетом называл семьей. Правда, открывшаяся ему перед самым концом, была страшнее любого Круциатуса, болезненнее, чем яд василиска в венах. Его водили за нос. Его использовали, как последнего, наивного дурака. Альбус Дамблдор. Великий Светлый волшебник. Этот «добродушный и милый» дедушка с вечно мерцающими очками-половинками и пристрастием к лимонным долькам. Каким же слепым был Гарри! Под маской чудаковатого старика скрывался холодный, расчетливый кукловод, играющий живыми людьми на шахматной доске истории. Старик был фанатично зациклен на своей «великой цели» — победе над Темным Лордом любой ценой. И Гарри в этом сложном задании был лишь, расходным материалом, крестражем, который нужно уничтожить в нужный момент. Его не растили как человека, его растили как свинью на убой. Его готовили к жертве, лепили из него мученика, использовали как марионетку, которая, блестяще сыграв свою трагическую роль, должна сломаться и исчезнуть, став скучной и ненужной историей в учебниках. А друзья? Те, кого он считал братьями по духу? Рон и Гермиона... Эти имена, некогда вызывавшие тепло в груди, теперь вызывали лишь презрительную, злую усмешку. Они были обычными подхалимами, предателями, купленными за золото и обещания славы. Гарри вспомнил их наигранные улыбки, их фальшивую заботу, их театральные вздохи. Теперь он видел все: как они переглядывались за его спиной, как замолкали, когда он входил в комнату. Им только дай повод — и они бежали к директору, докладывая каждый его шаг, каждое слово, каждый вздох, каждое сомнение. Эти лицемерные подлизы невзлюбили его с первого дня встречи в Хогвартс-экспрессе. Рон завидовал его деньгам и славе, Гермиона — его природному таланту и вниманию, которое он получал, не прикладывая усилий к зубрежке. Но ради того, чтобы угодить Дамблдору, ради стипендий, старостата и будущих карьерных преференций в Министерстве, они начали с ним общаться, блестяще изображая преданную дружбу годами. Ему казалось, что даже сам Волан-де-Морт, с его жутким змеиным лицом, красными глазами и безумными идеями о чистоте крови, был намного человечнее этого манипулирующего старикашки Дамблдора. Темный Лорд хотя бы был кристально честен в своей ненависти. Он не притворялся другом. Он хотел убить Гарри, он говорил об этом прямо и не скрывал своих намерений за витиеватыми фразами. Дамблдор же убивал его душу годами, медленно, по капле выцеживая жизнь, прикрываясь сладкими словами о любви, семье и «общем благе». Гарри отвлекся от этих мрачных, разъедающих мыслей, почувствовав, как на его плечо легла невесомая, но вполне ощутимая рука. Тьма вокруг, до этого бывшая абсолютной и безликой, сгустилась, обретая форму и глубину. Он медленно, словно во сне, повернулся и снова столкнулся взглядом с Хель. Она была самой Смертью, древней сущностью, перед которой трепетали все живые существа. Но для Гарри она не была врагом. В её бездонных, черных глазах, где, казалось, рождались и умирали галактики, он видел отражение вечности и покоя. Они были родственниками — странными, далекими, но связанными кровью и магией Певереллов. И, несмотря на то, что виделись они всего пару раз на границе миров, между ними существовали странные, теплые, почти родные отношения. Хель была единственной во всей вселенной, кто никогда, ни разу ему не лгал. — Мой милый Гарри... — её голос звучал не как человеческая речь, а как шелест ветра в сухой траве, как шум прибоя на далеком берегу. Рука сущности скользнула с его плеча к щеке. Прикосновение было прохладным, как мрамор, но удивительно успокаивающим, словно она забирала боль. — Ты очень сильно натерпелся. Твоя душа вся в шрамах. Мне искренне, глубоко жаль, что с тобой это происходит... что судьба и люди были к тебе так несправедливы. Гарри прикрыл глаза, наслаждаясь этим коротким моментом абсолютного покоя и принятия. Впервые за долгое время он чувствовал себя в безопасности. — Все в порядке, Хель, — тихо ответил он. — Теперь я знаю правду. Ты открыла мне глаза на моё окружение, на всю эту ложь, в которой я тонул. Я за это тебе очень благодарен. Лучше горькая, убийственная правда, чем жизнь в сладком, липком тумане обмана. Я устал быть слепым котенком. Хель медленно опустила руку, и её облик неуловимо изменился, став чуть более строгим, величественным, царственным. Тьма вокруг неё заколебалась, словно мантия. — Я не могу позволить тебе исчезнуть окончательно, Гарри. Твоя нить еще не допрядена. Но и возвращать тебя в тот же временной цикл, в то же тело, к тем же людям было бы изощренной жестокостью, на которую даже я не способна. Я приняла решение. Гарри напрягся, ожидая приговора. — Я отправлю тебя в прошлое. В 1933 год. Я хочу, чтобы ты прожил жизнь заново, но иначе. Сделай всё так, чтобы происходящее в будущем никак не коснулось тебя. Чтобы ты жил для себя, ради своих желаний, а не ради пророчеств и чужих амбиций. — Но Хэль! — Гарри ошарашенно посмотрел на неё, мгновенно забыв о спокойствии и меланхолии. — 1933 год? Это же... это безумие! Я же даже там никак не могу появиться! Меня там физически не существует! Мои родители даже не родились! А если я и появлюсь, то кто я буду? Непонятный человек без прошлого, без документов, в чужом временном отрезке? Меня запрут в маггловскую лечебницу для душевнобольных или, что еще хуже, в Отдел Тайн, где разберут на органы для изучения хроноворотов! Хель мягко, снисходительно улыбнулась, и эта улыбка была полна тайны, недоступной смертным. — Не переживай, Гарри. Я уже все сделала. Я — Смерть, для меня время — не прямая линия, а полотно. Твоя история уже вплетена в ткань того времени. Ты не появишься из воздуха. К сожалению, законы мирового равновесия суровы и непреложны: за новую жизнь нужно платить. Твоя семья и в том времени погибла. Ты снова являешься сиротой, но теперь — по совершенно другим причинам, не связанным с пророчествами. Гарри тяжело, судорожно вздохнул. Сирота. Снова. Опять одиночество. Но, с другой стороны, это было лучше, чем Дурсли с их чуланом. Это было лучше, чем лицемерная забота Молли Уизли. — Ладно. Если такова цена... Я готов платить. Тогда я могу быть Гарольдом Эвансом? — с надеждой спросил он. — Возьму девичью фамилию матери, начну все с чистого листа, как обычный полукровка. Буду просто жить. — Мой мальчик, ты не будешь Эвансом, — резко отрезала Хель. Тон её голоса не терпел возражений. — Я хочу быть Эвансом! — в голосе Гарри проснулось то самое гриффиндорское упрямство, которое столько раз спасало и губило его. — Это единственное, что связывает меня с мамой! Это дань её памяти! — Нет, — голос Хель оставался мягким, но в нем зазвенела холодная сталь, от которой вибрировало само пространство. — Это мой выбор для тебя, Гарри. Послушай меня внимательно. Фамилия Эванс в 1933 году сделает тебя никем. Магглорожденным, грязнокровкой, пылью под ногами чванливых чистокровных снобов. Ты окажешься в самом низу иерархии в то время, когда предрассудки сильны как никогда. Ты не для того прошел через ад в своей жизни, чтобы снова пресмыкаться, терпеть плевки и доказывать свое право на существование. Гарри смутился под её тяжелым, всезнающим взглядом. Он понимал, что она права. В 30-е годы, когда Гриндевальд набирает силу, кровь имела колоссальное значение. Быть никем — значит снова стать жертвой. — Тогда какую мне взять? Кем я буду здесь? — тихо, почти обреченно спросил он. Хель сделала шаг назад, и её силуэт начал медленно растворяться в дымке, становясь прозрачным. — Ты — носитель имени, идущего от меня. Ты — единственный, кто собрал Дары не ради власти, а ради принятия. Ты — продолжатель нашей крови, истинный наследник. Она выдержала эффектную театральную паузу, давая словам осесть в его сознании, и её голос эхом отдался в пустоте: — Ты — Певерелл. Гарольд Певерелл. Древняя, почти угасшая, легендарная кровь. Фамилия, которая заставит уважать тебя и бояться даже тех, кто презирает всех остальных. Это щит и меч в одном слове. Гарри медленно кивнул, пробуя имя на вкус, катая его на языке. Гарольд Певерелл. Звучало сильно. Властно. Опасно. В этом имени слышался звон стали и шелест мантии-невидимки. — Хорошо, Хель. Я понял. Я буду Певереллом. Я приму это наследие. Смерть снова приблизилась, нагнувшись к самому его лицу, и её глаза на мгновение стали похожи на два черных солнца. — Кстати, — прошептала она доверительно, словно сообщая величайший секрет, — я дам тебе подарок. Это твой Плащ-невидимка. У тебя раньше такой был, но тот был лишь тенью, копией, прошедшей через века. Этот — истинный. Первородный. Ты получишь его, когда начнешь обучение в Хогвартсе. Он найдет тебя сам, где бы ты ни был. — Ох, да, я помню его... — ностальгия острой иглой кольнула сердце. Сколько часов он провел под этим плащом, бродя по коридорам замка... — Спасибо большое, Хэль. Это... это много значит для меня. — Не за что, — она на секунду замолчала, вглядываясь в самую суть его души, проверяя его решимость. — Ты готов? — Не уверен, — честно ответил Гарри, чувствуя, как страх перед неизвестностью смешивается с мрачной решимостью. — Но да. Пути назад нет. — Хорошо. Не забывай, что ты Певерелл, мой мальчик. Не опозорь кровь. И помни главное: ты никому ничего не должен. Смерть подняла руку и звонко щелкнула пальцами. Звук был подобен удару грома прямо над ухом. Мир вокруг Гарри снова потемнел, сжался в точку, закружился в безумном, тошнотворном вихре. Пространство и время разрывались, пропуская его сквозь себя. Но на этот раз вместо блаженной пустоты пришло ощущение тяжести, плотности, материальности. Тело наливалось свинцом. Запахи изменились мгновенно: вместо стерильной, озоновой чистоты посмертия в нос ударил спертый, тяжелый запах старого, рассохшегося дерева, вековой пыли, дешевого едкого стирального порошка и хлорки. Гарри резко открыл глаза и судорожно, с хрипом вдохнул воздух, словно утопленник, вынырнувший на поверхность. Сердце колотилось где-то в горле. Он лежал в постели. Потолок над ним был серым, унылым, покрытым сетью трещин в штукатурке, напоминающих карту какой-то забытой страны. Чуть полежав, чтобы унять головокружение и тошноту от перемещения, он медленно, с опаской поднял руки перед лицом. Они были крохотными. Это были руки ребенка, худого, бледного, с тонкими запястьями, на которых просвечивали голубые венки. Гарри сглотнул вязкую слюну. Значит, Хель не шутила. Он снова маленький. Он снова заперт в теле ребенка. Повернув голову, он увидел длинную, мрачную комнату, похожую на казарму, уставленную ровными рядами железных коек с облупившейся краской. На них, свернувшись калачиками под тонкими колючими одеялами, спали другие мальчики, примерно такого же возраста — лет шести или семи. Утреннюю тишину нарушало лишь чье-то сопение, тихий храп и скрип старых пружин. Немного побыв в раздумьях, анализируя обстановку и собирая воедино разрозненные факты, он понял, где находится. Казенное, жесткое белье, серые безликие стены, решетки на окнах, запах бедности... Это приют. Но какой? В голове, отточенной годами войны и опасности, начали складываться кусочки пазла. Хель сказала — 1933 год. Том Реддл родился в канун 1927 года. Значит, сейчас Марволо около семи лет. Он живет в Лондоне. В магловском мире. — Приют Вула, — одними губами, беззвучно прошептал Гарри, и от этого названия по спине пробежал ледяной холодок. Он находился в одном здании с будущим Темным Лордом. С самым страшным чудовищем двадцатого века. Прямо сейчас, возможно, за одной из этих стен спит тот, кто через несколько десятков лет уничтожит его родителей и погрузит магическую Британию во тьму. Но сейчас Том — всего лишь ребенок. Маленький мальчик, который, вероятно, только начинает осознавать свою силу. Он еще не знает о Хогвартсе, он запуган, озлоблен, одинок и не понимает природы своих способностей. А все вокруг него — ограниченные маглы, которые считают его ненормальным, одержимым дьяволом. Гарри перевернулся на бок, глядя на соседнюю пустую койку. В его голове начал формироваться безумный, рискованный, но до ужаса логичный план. Если он сможет найти Тома сейчас, пока тот еще не стал чудовищем... Пока его душа еще цела. Если он попробует с ним сдружиться? Не как враг, а как такой же «странный», одаренный ребенок. Если он сможет втереться к нему в доверие, стать для него единственным близким человеком, якорем в этом жестоком мире... Возможно, у него получится исправить ситуацию изнутри. Не войной, не кровью, а влиянием и воспитанием. Конечно, часть его израненной души кричала от ненависти и отвращения. Этот человек убил его родителей! Этот человек разрушил его жизнь! Но Гарри тут же жестко одернул себя. Сейчас он в другой временной петле. Тот семилетний мальчик, что спит где-то в этом здании, еще никого не убил. Он еще не создал крестражи. Он не подставлял Хагрида. Он — чистый лист, правда, уже порядком испачканный жестокостью приютской жизни. — Гарольд Певерелл, — прошептал он свое новое имя в подушку, пробуя его на прочность, привыкая к новому «я». Если верить Хель, его внешность должна была измениться. Певереллы были аристократами, и он не мог выглядеть как копия Джеймса Поттера. Завтра, когда наступит утро, он посмотрит в зеркало и узнает, кто он теперь. А сейчас... сейчас нужно набраться сил. Ему предстояло выживание в суровом магловском Лондоне 30-х годов, во времена Великой депрессии, и знакомство с самым опасным волшебником столетия. Гарри закрыл глаза. Впервые за долгое, очень долгое время он засыпал не с тревогой о завтрашнем дне, не с ожиданием нападения Пожирателей, а с четкой, ясной целью. У него была миссия. И на этот раз это была его собственная миссия. Пробуждение Гарри в приюте Вула было резким, грубым, как удар хлыстом по оголенным нервам. Противный, дребезжащий, механический звон старого колокола, казалось, вибрировал в самых костях, бесцеремонно вырывая из уютного, спасительного забытья, где всё еще слышался успокаивающий шепот Хель и ощущалась прохлада загробного мира. Реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Следом за колоколом по длинному гулкому коридору раскатился визгливый, надтреснутый голос воспитательницы — миссис Коул, если память ему не изменяла. Она выкрикивала приказы так, будто вела солдат в последний бой, а не гнала маленьких сонных сирот к умывальникам. Гарри открыл глаза и уставился в серый потолок. Он чувствовал, как внутри него поднимается глухая волна раздражения — слишком уж силен, слишком болезнен был контраст между величием и покоем Смерти и этой никчемной, суетливой, грязной приютской рутиной. — Вот и мой шанс увидеть, как я теперь выгляжу. Интересно, что там Хель напридумывала, какую маску надела на меня в этот раз, — подумал он, чувствуя себя странно в этом маленьком, непривычно легком теле. Мышцы не ныли от перенапряжения, шрамы не тянули кожу — это было непривычное ощущение физической целостности. Он медленно сел на кровати и бросил цепкий взгляд на других мальчишек. Те, словно сонные, запуганные зверьки, потянулись к своим тумбочкам, механически выполняя заученные действия. В их движениях не было радости, только покорность. Посмотрев, откуда они достают свои нехитрые пожитки, Гарри тоже открыл верхний ящик своей скрипучей, шаткой тумбочки. Там, среди удручающей пустоты, сиротливо лежало серое, жесткое, застиранное до дыр полотенце и маленький обмылок дешевого хозяйственного мыла, резко пахнущий щелочью. Схватив эти убогие принадлежности, он влился в общую серую очередь, шаркающую ногами по направлению к ванной комнате. В умывальне было тесно, влажно и душно. Пар от скудной горячей воды смешивался с тяжелым запахом сырости, плесени и немытых детских тел. Плитка на стенах была отколота, краны подтекали, создавая кафонию капающих звуков. Гарри стоял в очереди, стараясь не привлекать внимания, сжавшись в комок, и лихорадочно, внимательно оглядывался по сторонам. Его глаза, привыкшие искать опасность, сканировали помещение. Он искал «его». Искал Тома. Но среди тощих, веснушчатых, бледных ребят с затравленными взглядами Реддла нигде не было видно. Похоже, будущий Темный Лорд уже сейчас, в свои семь лет, умел мастерски избегать толпы, появляясь только там, где ему нужно, и только тогда, когда ему это было удобно. Или же он имел свои привилегии, или свои тайные тропы. Это было в его духе. Наконец, очередь дошла до Гарри. Он встал перед раковиной, над которой висело огромное, старое зеркало в потемневшей раме. Оно было ужасным: все в грязных мыльных разводах, заляпанное отпечатками пальцев десятков детей и покрытое сеткой мелких трещин по краям, в которых скапливалась грязь. Гарри замер, вглядываясь в свое отражение, стирая рукавом запотевшее стекло. Шок был настолько сильным, что он едва не выронил скользкий обмылок в раковину. Он ожидал изменений, но не таких кардинальных. С его лба исчез знаменитый шрам в форме молнии — то самое проклятое клеймо, которое определяло всю его прошлую жизнь, которое делало его «Мальчиком-Который-Выжил». На гладкой, бледной коже не осталось ни малейшего следа, ни единого намека на встречу с Авадой Кедаврой. Он был чист. Но еще удивительнее было другое: очки. Он по привычке хотел поправить их на переносице, но пальцы коснулись лишь кожи. И только сейчас он осознал, что видит всё вокруг идеально, пугающе четко: каждую трещинку на стене, каждую пылинку в луче света, мельчайшие чешуйки облупившейся краски. Его зрение было совершенным. Его волосы, которые раньше были его вечным наказанием, торчали в разные стороны непослушными вихрами и не поддавались ни одной расческе, теперь изменились до неузнаваемости. Они стали цвета вороньего крыла — иссиня-черными, насыщенными, густыми и абсолютно прямыми. Они ниспадали на лоб аккуратной, стильной челкой, обрамляя лицо. Но больше всего поражали глаза. Они остались зелеными, да. Но этот цвет стал другим — не ярким, теплым и светлым, как у Лили Эванс, а глубоким, темным, насыщенным изумрудом. В них, казалось, застыла холодная бездна, древняя магия. В целом он выглядел... породисто. Аристократично. Несмотря на дешевую, мешковатую приютскую одежду, которая висела на нем как на вешалке, в тонких чертах его лица, в развороте плеч, в посадке головы сквозило врожденное высокомерие и благородство древнего рода Певереллов. Это было лицо не сына фермера или рабочего, а наследника древней династии. — Гарольд Певерелл, — мысленно кивнул он своему отражению. — Приятно познакомиться. Гарри быстро, по-солдатски умылся ледяной водой, стараясь не задерживаться под ворчливыми взглядами старших мальчиков, которые уже подталкивали его в спину, и спустился вместе со всеми в столовую. Зал столовой был таким же унылым, как и спальня: длинные деревянные столы, скамьи, запах пережаренного масла. Завтрак был скудным, типичным для времен Великой депрессии и сиротских приютов: миска серой, комковатой постной овсянки, больше похожей на клейстер для обоев, и кусок черствого серого хлеба с тончайшим слоем маргарина. Есть это было почти невозможно, вкус вызывал тошноту, но Гарри, помня голодные дни у Дурслей и скитания в лесу во время охоты за крестражами, заставил себя проглотить каждую ложку. Ему нужны были силы. Организм ребенка требовал энергии. После еды, под строгим надзором воспитателей, всех детей вывели на задний двор на прогулку. Это был унылый, вытоптанный клочок земли, окруженный высокими, мрачными кирпичными стенами с колючей проволокой наверху, которые, казалось, подпирали низкое серое лондонское небо. Двор больше напоминал тюремный прогулочный дворик, чем место для детских игр. Несмотря на серость стен, день выдался на удивление солнечным и жарким. Большинство ребят тут же, словно по команде, разбились на привычные стайки и группки: кто-то затеял визгливую возню в пыли, играя в салочки, кто-то шептался по углам, замышляя мелкие пакости. Гарри медленно, внимательно обвел двор взглядом, игнорируя шум. И почти сразу его взгляд зацепился за одинокую фигуру в дальнем углу двора, под старым, иссохшим деревом с узловатыми корнями. Там сидел мальчик. Даже на расстоянии чувствовалось, что он другой. Он был словно из другого мира. Несмотря на удушающую жару и общую приютскую нищету, он выглядел безупречно, неестественно опрятно: его серая форменная рубашка была застегнута на все пуговицы до самого горла, воротничок был чистым, а темные волосы аккуратно уложены волосок к волоску, блестя на солнце. Он сидел, прислонившись спиной к стволу, полностью, с головой погрузившись в чтение толстой, старой, потрепанной книги. Вокруг него словно существовал невидимый барьер, зона отчуждения, куда другие дети боялись даже смотреть, не то что заходить. Гарри сразу, безошибочно понял, что это Том. В его расслабленной, но настороженной позе, в том, как он демонстративно игнорировал весь остальной мир, сквозила такая же отчужденность, какую сам Гарри чувствовал годами в чулане под лестницей. Только у Гарри это была вынужденная забитость жертвы, а у Тома — осознанное, холодное превосходство хищника. Гарри глубоко вздохнул, поправил одежду и решительно направился прямо к нему через весь двор. Он подошел и, не спрашивая разрешения, просто сел рядом на выгоревшую траву, грубо нарушая невидимую границу, которую остальные приютские дети боялись пересекать под страхом смерти. Том даже не дернулся. Он не вздрогнул от неожиданности, его дыхание не сбилось. Он лишь медленно, с достоинством, граничащим с царственным пренебрежением, перевернул страницу, дочитал абзац и только после этого медленно повернул голову. Его взгляд был тяжелым, пронзительным, темным и абсолютно недетским. В нем не было ни капли дружелюбия или любопытства — только холодное предупреждение и расчет. — Уходи, — произнес Том. Голос его был тихим, чистым, мелодичным, но пугающе спокойным. В нем не было детских истеричных ноток. — Я бы на твоем месте пересел сам, прямо сейчас, пока я не заставил тебя это сделать. Так будет лучше для всех. Особенно для тебя. Гарри даже не шелохнулся. Он не отвел взгляд, а посмотрел на Тома в упор, прямо в эти темные глаза. В этом теле он был ребенком семи лет, но его душа — душа ветерана войны, победителя и жертвы — помнила слишком много, чтобы бояться угроз семилетнего мальчика, пусть даже и будущего Темного Лорда. — А если мне всё равно на остальных? — спросил Гарри ровным, спокойным, чуть любопытным голосом, в котором не было ни капли страха. — Мне нравится это дерево. Здесь лучшая тень во всем дворе. И мне нравится сидеть здесь. Том слегка сузил глаза. Он явно не ожидал такого ответа. Это сломало его шаблон. Обычно дети либо с визгом убегали, либо начинали дразниться толпой, но этот новенький сидел так спокойно и уверенно, словно владел этим двором не меньше самого Реддла. — Значит, будет плохо тебе, — в голосе Тома проскользнула явная, недвусмысленная угроза. Воздух вокруг них словно стал холоднее на пару градусов. — Люди, которые находятся рядом со мной, долго не выдерживают. С ними случаются... странные, неприятные вещи. Они падают, ломают руки, теряют голоса. — Не будет, — просто, почти лениво ответил Гарри, позволив себе легкую, едва заметную, понимающую улыбку. — Со мной тоже случаются странные вещи. Постоянно. Так что меня этим не напугаешь. Реддл заметно напрягся. Услышав это, его пальцы крепче, до побеления костяшек, вцепились в твердую обложку книги. Он резко повернулся всем корпусом к Гарри и начал внимательно, почти жадно, как ученый изучает новый вид насекомого, изучать его лицо. Он пытался понять, блефует этот странный мальчик или говорит чистую правду. Том был патологически, болезненно недоверчив. Он искал в каждом слове ловушку, насмешку или подвох. — Почему ты так считаешь? — спросил он наконец, и в его голосе послышалось то самое характерное шипение, отголосок парселтанга, от которого у любого другого пошли бы мурашки ужаса по коже. — Откуда ты знаешь? — Я так считаю, потому что я вижу, — ответил Гарри загадочно. Он кивнул головой в сторону шумных, бегающих в пыли мальчишек у противоположной стены. — Ты не такой, как они. Ты другой. И я не такой, как они. Мы похожи. Кстати, что ты за книгу читаешь? Выглядит старой и интересной. Том долго молчал. Он взвешивал, анализировал, просчитывал варианты. Стоит ли вообще продолжать этот странный разговор? Он привык быть охотником-одиночкой, привык, что его боятся и ненавидят. Но этот мальчик — Гарри — не проявлял ни капли страха, ни капли неприязни. В его темных изумрудных глазах было что-то такое, что Том не мог объяснить, но что инстинктивно чувствовал. Какое-то глубинное знание, сила, равная его собственной. Это притягивало его, как магнит, и одновременно заставляло быть настороже, как зверя, почуявшего другого хищника на своей территории. — Это история, — наконец неохотно, сквозь зубы ответил Том. Он слегка прикрыл обложку рукой, словно защищая свое единственное сокровище от грязных рук. — Но ты всё равно ничего не поймешь. Это слишком сложно для таких, как... обычные дети. — Я пойму, — тихо, почти шепотом произнес Гарри. Он смотрел на Тома с глубоким, всепрощающим пониманием, которое тому было совершенно не нужно, но которое он не мог просто так проигнорировать. — И я умею читать между строк. Расскажешь, про что там? Мне действительно скучно просто так сидеть и смотреть на эту стену. Том посмотрел на него еще раз — долго, подозрительно, прощупывая каждое движение, каждый вздох нового соседа. Он не собирался доверять этому Гарри. Ни сейчас, ни через год. Доверие — это слабость. Но в этом сером, убогом, беспросветном мире приюта, где все были одинаково тупыми и никчемными, Гарри был первой настоящей загадкой, которую Тому вдруг страстно захотелось разгадать. — Про древние цивилизации, — наконец буркнул Том, возвращаясь к чтению, но на этот раз он не потребовал, чтобы Гарри ушел. Он даже чуть подвинулся, освобождая немного места в тени. — Про тех, кто был сильнее других, кто правил миром, пока остальные копошились в грязи. Но ты сиди тихо. Я не люблю, когда меня отвлекают глупыми вопросами. — Хорошо, — кивнул Гарри. Он откинулся на ствол дерева, прикрыл глаза и уставился на щербатую кирпичную стену. Он чувствовал, как магия внутри него довольно, сыто откликается на присутствие Тома. Их ауры соприкоснулись, узнавая друг друга, резонируя. Гарри внимательно слушал. Том начал читать вслух — сначала тихо, для себя, потом чуть громче, увлекаясь повествованием о забытых императорах и магии древних жрецов. Гарри слушал голос того, кто должен был стать его убийцей, и понимал: история изменилась. Первый шаг сделан. И этот шаг может привести их обоих либо к величию, либо в бездну, еще более страшную, чем та, из которой он только что выбрался.