Полюбить тебя, было очень легко

      В каком-то смысле это успокаивало.        Место, в котором бродила Джин, было ужасным. Старый район Чикаго, который должен полниться туристами, сейчас избегали: зловоние мусорных баков, опрокинутых на бок, потому что чистильщики отказывались сюда ехать; редкие прохожие, которых, кажется, занесло сюда по ошибке, Джин старалась нестись вперед, в направлении автомобиля, и не вдыхать запах, напевая себе под нос, не размыкая губ, детскую колыбельную.        Развалины, в которых она выбрала выживать, были самым безобразным местом в Чикаго. Люди, которые жили в этих чудовищных домах, были такими же, как и везде: они выращивали на балкончиках цветы, ходили на работу, демонстративно зажимая носы, возвращались домой, в попытке приготовить ужин из банки, завалявшейся консервы, в холодильнике, но, каждый раз, ощущая свою ничтожность, понимая, что вынуждены прозябать свою жизнь в нищете, они хотели смерти, хотели так отчаянно сильно, что кричали об этом, разнося убогий интерьер жилища и Джин, великодушно её преподносила, вгрызаясь в их артериальную вену с особой жестокостью.        Но, сегодня, всё определенно шло не так.        — Черт, черт, черт, черт.        Джин села в свой автомобиль и, со злости, сжав руку в кулак, ударила ей по рулю. Она так хорошо справлялась, облагородив свой ключевой недостаток, жажду в крови, в своих собственных глазах, сделав себя почти святой из Библии. В конце концов, Джин давала всем этим несчастным людям то, что они хотели, но из-за собственной жалкой трусливости, не могли получить сами: она великодушно, почти безболезненно убивала их, внушив напоследок, что они умирали счастливыми и, закрывая глаза, встречая закат своей жизни, они блаженно улыбались. Но сегодня, увидев, как иронично, хорошо знакомое, как почти своё собственное, лицо, Джин поняла: она здесь засиделась.        — Ну привет, сестренка.               Голос старшего брата, Джин услышала сразу, вместе со звуком, открывающей двери и, широко выпучив глаза, уставилась на Деймона Сальваторе, что вальяжно опирался на крышу её автомобиля и, кривя губы, ожидал семейного воссоединения.        Старательно выстроенный фундамент равнодушия не треснул, когда Джин смотрела на старшего, на пять минут брата, и, будто не было этой, почти ста пятидесяти летней разлуки, вышла из машины, подарив Деймону лёгкую улыбку, осознав, что для разговор, на который не хватило времени тогда, в последнюю встречу, нашел их сейчас.        — Сто пятьдесят лет разлуки и тебе совсем нечего мне сказать?        Деймон никогда не демонстрировал свои чувства, сузив для обычных людей свой эмоциональный диапазон до зубочистки, но про Джин он никогда не мог сказать, что она обычная. Джин была взбалмошной, раздражающей копией его самого, важной половиной от его составляющей части жизни, а потому она заслуживала его праведного гнева, щедро приправленного разочарованием, который он собирался на неё спустить.        Джин тоже оперлась рукой о крышу машины, и окинула брата холодным взглядом. Все эти брато-сестринские узы, имели смысл тогда, в далеком тысяча восемьсот пятидесятом, когда маленькая Джин верила: брат, её опора и защита и она смело, без раздумья, может доверить ему свою жизнь, ведь как иначе, сейчас, раненая, почти убитая, его предательством, Джин могла рассчитывать только на себя саму.        — Что тебе нужно, Деймон?        Прямолинейность вопроса заставляет Сальваторе отшатнуться. Он не рассчитывал, на теплый, дружественный приём, ведь в конце концов, сестра все это время скрывалась, не сделав ни единой попытке разыскать его, пока он, до недавнего времени, оплакивал её, игнорировал свой день рождения, потому что не мог разделить этот праздник с ней.        — Ты стала вампиром и даже не нашла меня. Неужели, тебе было так все равно?        Голубые глаза Джин зло сверкнули, а дыхание сперло. Эта брошенная фраза, сколоченная из собственной обиды, закрывающая глаза Деймону настолько, что Джин готова была поперхнуться, подавившись огромным комком возмущения: как он смел обвинять её в том, что он сделал.        — Ты выдал отцу мой секрет, я чуть не умерла, а ты винишь меня?        Растерянность в глазах Деймона, окрасилась и остальным спектром чувств: непонимание, делившее место с рассеянностью. Кажется, Деймон всерьез не понимал выдвинутое Джин обвинение, обескуражив её настолько, что она потеряла уверенность в собственных словах, и, нахмурив брови, тщательно ловля каждую эмоцию на лице брата, продолжила:        — Отец узнал о моей исковерканной магии. Он считал, что это проделки дьявола и отправил меня в церковь. Черт, Деймон, да меня почти расковыряли по кусочкам.        Обида, взращённая годами, опиралась только на собственные предрассудки, потеряла под собой реальную подоплеку и, не вынося тех слов, что Джин ему сказала, он кинулся вперед, с одним четким намерением её обнять. Джин была ниже его почти на голову. Он, явно требовательным жестом, обнял её одной рукой за спину, а второй прижал её голову к груди, чувствуя, как кровь заражается отравляющим сожалением, от осознания бессмысленности чертовски сильной обиды, отравляющих его с тех пор, как Кэтрин самодовольно заявила: Джин все это время была жива.        Объятия брата для Джин стали, будто квантовым скачком в другую реальность. Она уже давно скиталась в одиночестве, пообещав себе: никаких привязанностей. Ведь даже самая большая привязанность — её семья, предала её. Теперь же, разглядывая недоумение в глазах брата, Джин почти уверовала в его невиновность, стыдливо приняв тот факт, что обвинила самого дорогого ей человека в предательстве, даже не поговорив с ним.        — Почему ты нашел меня, Деймон? Почему сейчас?        Деймон ощутил, как Джин, пропихнув руки ему под подмышки, прижалась к нему, так же крепко, как в детстве, когда боялась грозы. Что-то внутри него неприятно шевельнулось, накидывая на него удавку, насквозь пропитанную чувством вины и сожаления, потому что его привела сюда не бескорыстное желание задать вопросы младшей сестре, а острая необходимость, которая была такой сильной, что изначально он проглотил ком гребанных обид, когда искал её.        — У меня проблемы. И, когда я говорю проблемы, я имею ввиду катастрофу.