Не забирай его у меня

Сережа просыпается на рассвете. На часах всего пять утра, но он чувствует себя вполне бодрым. Осторожно выползая из объятий, Разумовский тихо как мышка выскользает из комнаты. Спуск по лестнице вызывает легкую одышку, но бывший миллиардер с уверенностью может сказать, что чувствует себя с каждой минутой все бодрее и бодрее. Первым делом мужчина проверяет Олега. Жив-здоров-спит в кресле, хотя рядом стоит кровать. Сергей не решается подойти ближе, чтобы не разбудить. После стакана воды, он недолго топчется у окна. По ногам сквозит, надо было обуть тапочки. Рассвет приковывает взгляд. После обилия грязно-белого, розово-желтый пожар, переливающийся на фоне синевы остроконечных сосен и могучих дубов воспринимается как восьмое чудо света. — Красиво… — слезы невольно струятся по щекам. Как же он скучал по таким приятным мелочам как рассветное небо. Сергей впитывает в себя краски, словно скоро снова явится проклятый Рубинштейн и отведет его в ледяную комнату без окон и с мягкими стенами. Нервная судорога проходит по всему телу и Разумовский с сожалением отрывается от пейзажа. Птица конечно же проснулся. Очевидно задержись Сергей еще на минуту, защитник пошел бы искать его. — Ты в порядке? — обеспокоено спрашивает Хтонь, склоняя голову к плечу. — Да, все хорошо. — слабо улыбается Сергей. — А ты как? — Этот вопрос скоро набьет оскомину. — фыркает Птица. — Нормально. Жить буду. Неловко переминаясь с ноги на ногу, Разумовский мнется в дверях. Двойник закатывает глаза, поджимает губы — делает все, чтобы показать свое недовольство. — И что ты стоишь? Под одеяло! Живо! Небось замерзнуть уже успел. И что тебе не спится то в хорошей постели-то. Сергей смущенно улыбается. Птица хлопает ладонью по матрасу. Разумовский фыркает и садится рядом, чтобы быть утянутым в одеяльные объятия. — Я же говорил! Ноги ледяные! — ворчит Хтонь. — Чья бы ворона каркала! Сам как ледышка. — Сергей прижимается ближе. — А мне положено. — парирует Рыжий. — У меня всегда температура низкая. — А вот и нет! Кровь у тебя вполне горячая. Просто ты тоже замерз. И не признаешься! Перебинтованные пальцы больно щелкают по лбу. — Ай! — Нечего мне дерзить. — мстительно скалится Птица. Сергей шумно выдыхает. Золотые глаза сверлят его на сквозь. Родные такие. — Спасибо тебе. Птица недоуменно приподнимает бровь. — За что? — За то, что пытался меня спасти. И за то, что до этого меня спасал. Я вдруг понял, что никогда не благодарил тебя. Только ругал. А ты ведь много хорошего сделал. — Вот только не надо этих соплей, Тряпочка. — сердито фыркает Рыжий. — Мы все решили еще до прихода экзорциста. — Ничего мы не решили! — в тон ему отвечает Сергей. — Ты устроил бойню, а потом держал оборону несколько дней. — Ну вот опять я виноват! — Что ты-что ты! — немедленно перебивает течение его мыслей Разумовский. — Я не виню тебя в этом. Это было единственным решением на тот момент. Я вот к чему веду: мы так нормально и не поговорили. — И не поговорим! — огрызается Птица, а потом сникшим голосом добавляет. — Я по части разговоров не мастак. У нас только-только уставился шаткий мир. Не хватало еще и его испортить. — А я прям гений-оратор. — грустно поджимает губы Сергей. — Я тоже боюсь все испортить. Но и молчание на руку нам не сыграет. Уже домолчались один раз… Обоих передергивает от неприятных воспоминаний. — Раньше было как-то легче. — пожимает плечами Птица. — Я имею ввиду до… — До Олега? — Именно! Сергей поджимает губы. — Не бойся- вставать между вами не стану. — угрюмо бурчит Птица. — А зачем между, когда можно рядом? — А Волче в курсе, что ты за него все решил? — язвительно фыркает Хтонь. — Ну он намекнул, что не против… — Именно что намекнул! Так что не беги вперед состава, Тряпочка ты моя. — С ласковыми прозвищами у тебя не очень. — улыбается Сергей. — Но я тебя все равно не брошу… Разумовский чувствует как к горлу подкатывает ком. Он же уже обещал. Обещал, но потом все равно бросил. — Птичужь… — НЕ СМЕЙ! — шипит Хтонь, предугадывая чужие мысли. — Прости меня… — Не смей извиняться! Не после того как я загнал тебя в психушку. — Я обидел тебя… — А я чуть не убил!!! — Птица обхватывает мокрое от слез лицо ладонями. — Не смей из-за меня реветь! — Я был неправ. — ЗАМОЛЧИ! — Птица зажимает ему рот. — Да послушай же! Я должен… — ВСЕМ КТО ДОЛЖЕН-ВСЕ ПРОЩАЮ! — шипит Хтонь. А потом подумав, добавляет: «Ну почти всех.» На лице вырастает мстительная ухмылка. — Тех кого не прощаю, убьет Волче. Хоть какая-то от него польза будет. — Дурашка… — вздыхает Сергей, поудобнее устраиваясь на груди защитника. — Сам дурак. -фыркает Птиц, обнимая Сергея в ответ.

***

Птица помнит лицо того экзорциста. Смазливое холеное, правильной формы. Издалека казалось, что оно сделано из воска. Поднеси свечу и кожа поплывет горячей магмой вниз на грязный истоптанный пол. Близко посаженные глаза сверкали как две полярные звезды. Фанатик. Почему-то он видел Птицу и знал о его природе многое. Ему понадобилось лишь тридцать минут, чтобы запереть Птицу в жалком очеловеченном теле. И еще меньше, чтобы создать кандалы для Хронического существа. «Знание — сила. — любила повторять учительница истории из школы Сережи. — Незнание — смерть.» Птица ненавидел это оплывшее тучное тело со свинячьими глазками на сплюснутой башке, но она, несмотря на паршивый склочный характер, за который даже коллеги обзывали ее «грымза» зрела в корень. Незнание — смерть. Птица не знал о себе ничего, а потому оказался слаб перед знающим о нем все. Стоило последнему штриху довершить вязь из символов, по телу пробежали одновременно жар и холод. Птица рухнул на пол, а следом словно черное облако упали крылья. Он их более не чувствовал. Они тяжелым балластом лежали на земле, придавленные каблуком экзорциста. Они мучали его. Птица не знает, не разбирается в той дряни, что ему вкалывали, но от нее казалось собственные кости ломались в судорогах, а кровь закипала и бурлила обжигая изнутри. Слабость и немощность. Вот что осталось от бравого Чумного Доктора. Но что хуже, стоило врачам просечь, как сильно он дорожит Сережей, то прекратившиеся на некоторое время пытки Разумовского возобновились. Птица уверяет самого себя, что он не сломался. И что жертва далась ему легко. Да и какой смысл в крыльях, которых почти не ощущаешь? Лишь небольшое теплое ощущение у самых лопаток греет спину, но разве оно стоит жизни Разумовского. Но Сереже в детстве они так нравились… Но ему самому они нравились… Решится на поступок легче, если постоянно держать в голове, что экзорцист тоже был не прочь зарыться пальцами в черные перья, да подергать их ради развлечения. Пальцы у экзорциста были липкие, масляные. До смерти хотелось встряхнуть крыльями и убраться от грубых прикосновений. Пусть Птица их почти не чувствовал, осознавать, что тебя лапают с горячо горящим глазами — противно. Ощущение грязи и мерзости остается надолго. В одном он ошибся — в том что это будет мимолетная быстрая боль. Это получилось не с первого раза. После рывка основания крыльев послали по спине импульс крышесносной боли и Птица подумал, что не сможет снова решиться. Он не знал как устроено его новое тело, а после неудачи понял, что не уверен — возможно ли это. Но в голове набатом бил колокол — сейчас или никогда. И Птица дернулся снова. И снова. И снова. Каждый раз он думал, что больше не вынесет. Его выгибало в жуткой агонии, мутноватые слезы градом катились по щекам, а кислород распирал грудную клетку раскаленными щипцами. Легкие ощущались воздушным шариком, что вот-вот лопнет от натуги, сознание плыло, а инстинкт самосохранения бил по вискам в бессилии. После жуткого хруста, прозвучавшего громким выстрелом из пушки, он на долю секунд потерял сознание. А когда пришел в себя пожалел, что не умер. Он не мог полностью повернуть шею, но горько-сладкий запах железа и неприятный, мокрый жар подсказывали, что картина выглядит жутко. Крылья отошли от спины лишь на половину. — Мамочка за что… — тогда он сам не узнал свой скулящий голос. Кого он звал? У Птицы ведь не было мамочки. Мамочка была лишь у Сережи. Но в ее руках было тепло и безопасно, и Хтонь на мгновение пожелал оказаться у нее за пазухой. Следующий обморок длился дольше, но зато Птица был свободен. Относительно. От вида уродливых образин его дважды вырвало. Голова кружилась, а координация подводила шаг за шагом. Пришлось опуститься на четвереньки и ползти по животному. Слепо шаря рукой по полу, он наткнулся на драные тряпки, коими вытирали пол. Крепко сжав зубы, Птица нащупал пальцами рану и, раздвигая края, прижал к ней грязную ткань. В глазах снова заплясали звезды. Ему пришлось потратить долгие тридцать минут, чтобы остановить обильное кровотечение и замаскировать раны перед Сергеем, на случай если тот резко придет в сознание. Птица знает, что экзорцист жив. Тот сделал ноги, стоило прозвучать первому выстрелу. Птица врет, что ему совсем не страшно от этого осознания. Сколько еще людей подобных экзорцисту? Это целая секта? Что они знают о нем? Могут ли найти? Есть ли еще особи как он? Слишком много вопросов и почти нет ответов. Как так получилось, что Птица не помнит ничего?.. Вадим и правда пугал. Слишком хитрые глазенки. Слишком наглая, гаденькая улыбка. А еще эти чертовы татуировки! У экзорциста вся шея, плечи и руки покрыты черной вязью символов и заклинаний. Пусть у Вадима обычный рисунок, кто знает — может и он что-то да означает. Не зря же дракон и волк сцепились в смертельной схватке. Птица смог разглядеть ее четче, когда спросонья принял наемника за экзорциста и недолго думая напал первым. Птица думает, что Вадика надо было пристрелить. Чтоб наверняка. А спать страшно. Пусть даже рядом Сережа сопит доверчиво в плечо, а на первом этаже дрыхнет вооруженный Волков, спрятавший ключ от комнаты с оружием себе в нагрудный карман. Птица приметил это, но смолчал. Стоит закрыть глаза, как он видит эти мерзкие самодовольные морды. Рубинштейн, Экзорцист, санитары, проклятый Гром. Хочется накрыться с головой и спрятаться в импровизированном одеяльном гнездышке словно крохотный птенчик. Птица злится на свою слабость и трусость. Ишь, чего удумал! Может ему еще скорлупу подать на блюдечке и в курицу запихнуть для надежности? Сережа усердно делает вид, что беззаботно спит. Что-то невесомое на миг вытесняет тревогу, позволяя Птице устало улыбнуться и прижать его к себе покрепче, в надежде, что в этот раз Разумовский останется в его объятиях до утра. — Там где месяц сказку сторожит, где в зеленых дебрях ветер ропщет. — тихо заводит колыбельную он. Вообще-то это не совсем колыбельная. Но эту песню любила мама Сережи. А Сережа любил маму. — Роща соловьиная стоит, белая березовая роща. — голос хрипит, но Птица упрямо тянет мелодию. — И на тонких розовых ветвях В зарослях черемухи душистой Соловей российский славный птах Открывает песнь свою со свистом. Губы Сергея трогает улыбка. Значит еще не спит, а только притворяется. — Из полей уносится печаль. Из души уходит прочь тревога. Впереди у жизни только даль. Полная надежд людских дорога. Птице до одури хочется поверить, что будет если не хорошо, то хотя бы не так плохо. Ну хотя бы на минуточку поверить… — И земля становится родней. И сердцам понять друг друга проще. Ты мне душу тронул соловей, Маленький волшебник белой рощи. И совсем не ведая о том, Ты напел заветное мне что-то. Эту песнь не записать пером, Что от журавлиного полета. Из полей уносится печаль, Из души уходит прочь тревога. Впереди у жизни только даль. Полная надежд людских дорога. И на тонких розовых ветвях В зарослях черемухи душистой Соловей российский славный птах Открывает песнь свою со свистом. Птица проглатывает приступ кашля, стараясь не сбиться с ритма. Сереженька задышал ровнее, медленнее. Лицо расслабилось. Теперь точно спит. — С этой песней не тревожно мне. С этой песней так возможно счастье… Много было песен на земле. Только соловьиной не кончаться… Из полей уносится печаль. Из души уходит прочь тревога. Впереди у жизни только даль. Полная надежд людских дорога. Впереди у жизни только даль! Полная надежд людских дорога! Птица закрывает глаза, убаюканный собственной колыбельной. Стыдясь признаться даже самому себе, кому же она была нужна больше.