Не забирай его у меня

Олега вырубает через полчаса. Его фигура словно скала нависает над Разумовскими, словно даже во сне Волков защищает их. Вадим отстраненно думает, что завтра у напарника будет ныть поясница и шея. Впереди только дорога. Пустынная, ровная. До конечной цели еще часов восемь-десять. Вадим швыряет скомканную банку из-под энергетика в окно и открывает новую. Ему чертовски хочется закурить, но весь табак заграбастал себе Волков, зараза эдакая, а будить этого чертила не хочется. Как говориться — когда волк молчит, лучше его не перебивать. И не важна причина молчания — сон ли, задумчивость ли — не перебивать и все. Не то чтобы Вадик боится напарника. Нет-нет. Просто предпочитает не лезть в его дела слишком глубоко. Сейчас окончательно стемнеет, затем ночь пройдет, они расстанутся как в море корабли, или как там говорят правильно, Вадим удалит к херам номер Волкова, сменит имя, а лучше сразу сделает лицевую пластику, и вся эта чертовщина останется позади. Энергетик обжигает горло. Если Вадику и хотелось спать, то после фиесты с освобождением Неправильного Сергея, сон весело помахал ручкой, собрал свои вещи и улетел куда-нибудь на Бали, подальше от Олега и его проблем. То что сейчас Разумовский-Дубль-Два, обвив всеми конечностями Оригинального Разумовского, спит, немного сопя на выдохе, не значит, что в последствии он будет дружелюбен. Вадик никогда не верил в мистику. Мистика на неверие Вадика болт клала и спокойно существовала рядом, как оказалось. И испытывать границы дозволенного, в отличии от друга, Вадим не хотел. Единственное желание билось у него в мыслях — покончить со всем этим и вернуться на базу под бочок к любимому засранцу. И пускай на первом месте у того всегда будут его гибискусы, Вадим готов смириться со вторым местом. Все таки соперничать с цветочком за внимание — не так опасно, как вставать между Хтонической сущностью и объектом ее одержимости. Это всякие Олеги могут себе это позволить, а Вадикам привычнее с их Золотками. В очередной раз обернувшись, Вадим замечает проснувшегося Разумовского. На мгновение в горле становится больно, но к счастью у этого Сергея лицо хоть и бледное, но не серое и абсолютно человеческое. Он с округлившимися глазами смотрит на спящего Волкова. Рыжая голова наклоняется то влево, то вправо. Руки дрожат, не решаются коснуться. — Да, живой он. Живой. — почему-то подсказывает Вадим. Сергей как в замедленной съемке поворачивает к нему голову. На мгновение его двойник ворочается. Вадим сглатывает, но руки бывшего миллиардера ласково гладят Хтонь по голове, и та, поворочавшись, устраивается поудобнее, не забыв пнуть Волкова. Видно даже во сне сущность придерживается своей неприязни к нему. — Это не сон. — еле слышно спрашивает Сергей. — Не сон. — хмыкает Вадим. — Но как… — Ох, приятель, это не моя история и не мне ее рассказывать. — пожимает плечами Вадик. — Мое дело подработать водителем и свалить в туман. Он медленно въезжает в поворот. Сзади что-то активно шуршит. Разумовский пытается выбраться из объятий, не разбудив никого, а у Вадима дергается глаз и с языка вот-вот слетит мольба не делать этого-не совершать ошибку-не будить ЭТО. Блондин с трудом сдерживается, а Сергей, едва не стукнувшись носом о соседнюю лавку, ползет на переднее сидение. Вблизи видно насколько посвежел он в сравнении с тем полутрупом, что встретил их с Волковым в больнице. И все же усталость навеки застыла в его истощенном облике. Тускловато-голубые глаза смотрели отрешенно, Разумовский был бледен, худ. На губах и шее все еще розовели рубцы и шрамы. Несколько секунд Разумовский шатается рядом с водительским креслом, прежде чем сесть на соседнее. — У меня все зубы целы. — сообщает он. — Так это же здорово, разве нет? — пожимает плечами Вадим. — Больше половины быть не должно. Девять сверху, одиннадцать внизу. — чуть помедлив, Рыжий вздыхает. — Какие выбили, какие вырвали, какие сами от лекарств выпали. — От лекарств выпадают зубы? — От тех что давал Рубинштейн- да. — сухо произносит Сергей, на миг уплывая в себя. Вадику знаком этот взгляд. Так смотрит Волков, когда вспоминает о войне. Разумовский поджимает губы. — И ран значительно меньше. «Поверь это не самое странное, что с тобой произошло…» — думается мужчине. — Водички? Может перекусить? — Останови машину, если не сложно. — смущенно отводит глаза Сергей. — А по нужде приперло! Понимаю. Сейчас припаркуюсь. В золотистых отблесках закатного солнца огненная шевелюра сияет еще ярче. Вадиму кажется, что еще минута и разгорится пожар. Поздний вечерний воздух чист и свеж. Сергей стоит и не может поверить в это. Блондин не торопит его. После пребывания в заключении трудно поверить в долгожданную свободу. Вот и Разумовский не верит. Шатается словно пьяный, вдыхает ее раз за разом, но никак не может надышаться. Вадим упускает тот момент, когда хрупкая фигура вдруг пригибается к земле и сотрясается в приглушенных рыданиях. Мужчина выходит из кабины. — Ну ты чего расклеился, Рыжик? — Вадим аккуратно хлопает его по плечу. — Все закончилось хорошо же? — Ничего не хорошо… — всхлипывает Сергей. — Так нельзя… — Что именно? — Я же злодей… От внезапного хохота Вадима, Разумовский вздрагивает. Блондин едва не давится зубочисткой от смеха. — На злодея ты не тянешь, уж прости. — Ты новости не слышал? — Слышал! — кивает Вадик. — Ну? — Что «ну»? — Столько людей по моей вине погибло. Вадим закатывает глаза. — По факту убивал их не совсем ты. — Я привел к этому. — Разумовский утирает покрасневший нос рукавом. — Если бы только… — Если бы да кабы, да во рту б росли грибы — перебивает его Вадим. — Кончай самокопанием заниматься. История не имеет сослагательного наклонения. Ты не можешь сказать, было бы лучше без Чумного Доктора или нет. У нас вон наконец-то реформу новую ввели. Работает она правда немного через жопу, но уже лучше чем ничего, верно? Глядишь еще пару фаер-шоу и заживем как люди! — Не смешно. — А кто смеется? — Вадик присаживается на корточки рядом. — Ты давай успокаивайся. Иначе мне твой Волчара что-нибудь да отгрызет, а что останется сожрет твое пернатое. Вадима передергивает от воспоминаний о Хтони, сопящей в кузове. — Кстати твоя репутация хоть и претерпела изменения, но все еще находятся твои защитники. Сергей пытается хмуро посмотреть, но из-за трясущейся губы выходит скорее мило и смешно, чем страшно. — Из адекватных тоже. — поправляет себя Вадим. — Кто-то говорит, что безумие лишь следствие гениальности. Блондин стягивает с себя куртку, укрывая Разумовского. Они медленно поднимаются. — Кто-то винит в твоем безумии бездушную систему. Они вспоминают все хорошее, что ты сделал. — Жизней это не вернет. — хрипло выдыхает Сергей. — Не вернет. — пожимает плечами Вадим. — Но опять же, почему ты решил, что их смерть худшее, что случилось с миром? — Назови хоть один случай, когда бы чья-то смерть повлияла положительно?! — Гитлер! — радостно выдает мужчина. — Уверяю, помри эта падаль до тридцать девятого года, все были бы счастливы. Против воли Сергей прыскает. — Так нечестно! — Что нечестно? Я тебе сотню примеров приведу! — Вадим с наслаждением щиплет его за щеку. — Так что не спорь со мной. Это бесполезно. Единственный, кто смог сделать это, сейчас видит волчьи сны! Он тащит Серегу внутрь, где вручает ему термос с чаем и контейнер с остывшей рисовой кашей. — На самокопания силы нужны, верно? — подмигивает блондин. — И как мне с этим жить?.. Только давай без шуток! Вадим задумчиво чешет макушку. — Я имею виду… — Я понял тебя. — вздыхает Вадим. — Как простить себя. Он перекатывает зубочистку туда-сюда. — Надо жить. Просто жить. Сначала будет тяжело. Потом привыкнешь. Так сделал я. Но у каждого свой подход. Просто верь в лучшее. — Легко сказать… — Сергей, ты не ужасный человек. Я встречал людей в разы хуже. — Я творил зло. — он немного мнется. — Мы творили зло. — С благими же намерениями. — Это не делает ситуацию лучше. — Как раз наоборот! Вадим усмехается. — Просто поверь. Стал бы Волков вытаскивать тебя, будь ты плохим человеком? — Нет…наверное. «Ну конечно бы стал. — думает Вадим. — Но пока до тебя дойдет, месяц март кончится.» — Ну вот! Просто верь. Прикончив сытный паек, Разумовский от души благодарит Вадима и ползет обратно в кучу-малу из зверей. Что Волк, что Птица так и не проснулись. — Ну и защитники. — фыркает Вадим, утопая ногу в газ. Все же чем быстрее они доедут, тем быстрее он сможет уехать. Остается надеяться, что Волков его не убьет…

***

Сережа чувствует, как внутри расползается тепло. Глаза начинают закрываться. Он осторожно проползает на лавочку. Все стало таким странным. Еще вчера он готов был расстаться с жизнью. Еще вчера на ногах не стоял, а сегодня без чужой помощи смог пройтись. Сегодня и дышится легче, и мир словно стал более ласковый у нему. Сегодня как никогда хочется жить. Разумовский смотрит на Волкова. Не иллюзорный, настоящий. Руку протяни — коснешься шершавой кожи. Как же он скучал. Глаза снова печет. Он закусывает губу до крови, чтобы снова не расплакаться. Живой. Живехонький… Сергей проводит пальцами по небритому лицу. Олег изменился. Но это все еще его Олег! Его Олег! Которым он так дорожил, которым так восхищался и которого так… Щеки вспыхивают. Разумовский отдергивает руку. Слишком интимным кажется это прикосновение. Совсем не дружеское, а полюбовное. Разумовский не может точно сказать, кто они друг другу. За их юношескую пору он так и не нашел силы признаться, что сердце рядом с Олегом колотится быстрее. Историю Волкова он знает наизусть. Мать — девушка из приличной семьи, отличница, медалистка. Отец — хулиган из неблагополучного района. Чуда не случилось. Хорошая девочка не превратила плохиша в пай-мальчика. Чудовище так и осталось чудовищем. Отыграла залетная свадьба. Родился старший Олежка. Через год Макар. Давид Дамирович много пил. Пил до чертиков. А когда напивался колотил и жену, и детей. Если крепкий, верткий и злющий Олежка умудрялся с шести лет давать сдачи этому агрессивному взрослому, то тщедушный Макарка плакал в уголке и ничего не мог с собой поделать. Елена Петровна любила мужа, прощала ему побои, пьянки, надрывалась на работе и в конце-концов отдала Богу душу, оставив двух детей с тираном одних. Давид не стал долго думать и просто сбежал с остатками денег. Так и не смогли отыскать его. А может и не искали вовсе. Олег и Макар попали в детский дом. И семилетнего Макара взяли уже через полгода на усыновление. Каштановые кудряшки, голубые глаза и в целом миловидная внешность сделали свое дело. А вот Олегу пришлось несладко. Нелюдимый мальчик с тяжелым взглядом не нравился потенциальным усыновителем. К тому же агрессия из Волчика так и лезла. Воспитатели не сильно хотели слушать о том, кто виноват в конфликте, почему такое происходит — Волкову попадало всегда. А потом детский дом на улице Первопетровской вообще расформировали. И начались хождения по мукам. Детей море, а мест мало. А еще про демографию что-то вякают. Олег и Макар окончательно потеряли связь. Волкова хотели затихнуть в интернат для трудных детей, но оказалось, что он недотягивает до подростка по возрасту. Десятилетний мальчишка и там оказался не нужным. Так в «Радуге» появился новый ребенок. Сергей стал первым, кому Олег открылся по-настоящему. Рядом с Рыжиком он преобразился до неузнаваемости. Смягчился, стал заботлив и чуток. Даже шутить научился. Словно после встречи с Разумовским тяжелый груз спал с души, и Олегу стало легко-легко. Правда в том, что Разумовский не был уверен, Олег видел все время в нем младшего брата, о котором надо заботиться, или разделял чувство Разумовского… Да что там! По части чувств Сергей был полный профан! Почти всю жизнь не замечал чувства того, кто всегда был рядом и говорил о них почти прямо. Их связывало с Олегом столько… Не хотелось бы рушить все из-за недопонимания. Если Олег и любил прежнего Сергея, то сейчас Разумовский давно уже не тот, кем был раньше… Но стал бы Волков рисковать жизнью из-за старой прошедшей привязанности? Сердце Разумовского стучит как бешеное. Он сам не замечает, как начинает водить пальцами по лицу Олега, словно пытаясь запомнить все его черты, спрятать его образ под кожу. Трогать и трогать. Трогать и трогать. Обнять и не отпускать. Эти чувства намного сильнее его. «Просто верь…» — бьется набатом. Если что можно ведь сделать вид, что ничего не произошло верно? Олег промаргивается, просыпаясь. В глазах зарождается тревога. — Серый, ёшкин кот, ты пришел в себя? Сергей смотрит на него и вдруг понимает, что нет! Не смотрят так на братьев или друзей. «Какой же я дурак…» — думает Сережа. — Как ты? Ничего не болит? Разумовский понимает, что по лицу вновь бегут слезы. Он вытирает их рукавом. — Все…все хорошо. Рыжик тянется к нему рукой. — Я верю… Олег не успевает задать вопрос. Потому что Сергей прижимается к нему в настойчивом поцелуе. Неумелом, ребяческом, но таком искреннем, что у Волкова не хватает духу спросить, не пьян ли Сережа от таблеток. — Я люблю тебя, Олежка..... Тусклые глаза во тьме загораются небесно-голубым.