-Два за практику

‎Понедельник. Утро. ‎       ‎Солнце будило нагло и без спросу, пробиваясь сквозь щели в шторах и тыкаясь лучами прямо в веки. Я не открывала глаз, пытаясь уцепиться за остатки сна, за ту невесомость, где еще не было сегодняшнего дня. Но сознание, предательское и ясное, уже стучало в висках мерным отсчетом: Четыре часа дня. Четыре часа дня. Четыре часа дня. ‎

‎«Сегодня. Сегодня она увидит меня. А я увижу её. И что тогда?»

‎ ‎             Рядом заворочалась Наташа, издала нечленораздельное мычание и натянула одеяло на голову. ‎ ‎— Убейте того петуха, — пробурчала она из-под ватного холма. ‎ ‎— В городе петухов не водятся, — голос мой прозвучал хрипло от сна и непролитых слез. ‎ ‎— Это твоя совесть поёт. ‎ ‎— У меня совесть молчит как рыба об лёд, это твои нервы громче работающего завода, — она высунула из-под одеяла взъерошенную макушку и прищурилась на меня. ‎ ‎— Не спала? ‎ ‎— Спала. Как сурок на иголках. ‎       ‎Я села на кровати, обхватив колени. Комната казалась слишком яркой, слишком отчётливой. Каждая пылинка в луче света — как сигнал тревоги. В груди поселилась та самая холодная, скребущая пустота, которая бывает перед экзаменом, на который не выучил. ‎ ‎      Наташа сбросила одеяло и поднялась, потягиваясь с хрустом. Она повернулась, села на край кровати и ткнула меня пальцем в плечо. ‎ ‎— Эй. Земля Лиле. Приём. ‎ ‎— Я тут. ‎ ‎— Не похоже. Ты уже там, в этой аудитории, строишь из себя статую скорби. Ещё хренова туча часов до этого, генерал. Давай по порядку. Первоочередная задача — прогнать призраков. Встаём и умываемся. Контрастно. Чтобы кожа завизжала, а мозги перезагрузились. ‎       ‎Она потянула меня за руку. Я позволила себя поднять, будто манекен. В ванной Наташа без лишних слов отрегулировала воду и буквально впихнула меня под душ. Струи были ледяными, и я вскрикнула, но через секунду это стало похоже на катарсис. Вода смывала липкую паутину ночных кошмаров. ‎ ‎— Видишь? — крикнула Наташа из-за занавески. ‎ ‎— Ты живая. Кричишь. Чувствуешь. Значит, всё в порядке. ‎ ‎— Чувствую, что замерзаю, — пробормотала я, вытираясь жестким полотенцем. ‎ ‎— Идеально. Теперь твои страхи должны отступить перед угрозой пневмонии. Дальше. Ритуал №2. Завтрак. ‎       ‎На кухне царил вчерашний след нашего «творческого хаоса». Наташа, не смущаясь, начала громко грохотать сковородой. ‎ ‎— Сегодня, ввиду особой важности миссии, меню простое и гениальное. Яичница-глазунья. Символ солнца, которого тебе не хватает. И цельности, которой тебе так хочется. Смотри, желток не растекается, он держится. Будь как желток, Лиль. ‎       ‎Я села на табурет, подпирая голову руками. ‎ ‎— Наташ, а что, если… что если вчерашний разговор был просто… минутой слабости? Для неё. Что если она придет сегодня и скажет: «Знаешь, я все обдумала. Это невозможно. Ошиблись»? ‎ ‎      Наташа резко перевернула яичницу на тарелку и поставила её передо мной с таким стуком, что я вздрогнула. ‎ ‎— Слушай сюда, — её голос потерял всю игривость. ‎ ‎ — Вы обе не девочки. Вы две взрослые, очень непростые и, прости господи, упрямые женщины. Вы проехались друг по другу катком, вываляли все свои самые страшные страхи по телефону и договорились встретиться НА ВАШЕЙ ПРОКЛЯТОЙ РАБОЧЕЙ ТЕРРИТОРИИ. Это не походит на минутную слабость. Это походит на отчаянную, дурацкую, но решимость. ‎       ‎Она села напротив, её глаза стали серьезными. ‎ ‎— Ты боишься не того, что она откажется. Ты боишься этой… новой неизвестности. Раньше были «правила» — тайна, игра, страсть. Их взорвали. А новых — нет. Вот что пугает. Пустота после взрыва. ‎ ‎      Она попала в самую точку. От её слов внутри всё сжалось. ‎ ‎— Именно, — прошептала я. ‎ ‎— Как теперь смотреть ей в глаза? Как говорить? Прикасаться? Или не прикасаться? Мы… мы будем целоваться в пустой аудитории? Это же безумие! ‎ ‎— Ну наконец-то добралась до сути! — Наташа хлопнула ладонью по столу. ‎ ‎— Да, безумие! Ваша история с самого начала — сплошное безумие! И знаешь что? Самые интересные вещи в мире происходят именно так. Не по инструкции. Так что перестань искать рельсы. Их нет. Вы их будете класть сами, куда захотите. А сейчас ешь свой символ солнца, пока он не остыл. ‎       ‎Я покорно взяла вилку. Яичница была идеальной. Но есть не хотелось. Каждый кусок вставал комом в горле. ‎ ‎— Я не знаю, что надеть, — сказала я, внезапно осознав еще одну проблему. ‎ ‎— Ага, вот мы и добрались до главного вопроса человечества, — Наташа покачала головой, но встала. ‎ ‎— Пойдём, произведём ревизию. ‎       ‎Мы стояли перед открытым шкафом. Я смотрела на вещи, как на чужие. Всё казалось не тем: слишком вычурно, слишком просто, слишком вызывающе, слишком скучно. ‎ ‎— Выбирай не броню, а себя, — философски изрёкла Наташа, перебирая вешалки. ‎ ‎— Того, кого она… ну, там. Полюбила. Со всеми трещинами. ‎       ‎Мой взгляд упал на него. На свитер, с дырочкой на рукаве. Тот самый, в котором я приходила к ней … и в котором сидела, свернувшись калачиком, после нашей ссоры. Он был не просто вещью. Он был свидетель. И участник. ‎ ‎— Этот, — тихо сказала я. ‎       ‎Наташа посмотрела на свитер, потом на меня. Никаких шуток. ‎ ‎— Хороший выбор. Честный. Надевай. ‎       ‎Я натянула свитер. Мягкая шерсть обняла меня, пахнущая домом, стиральным порошком и… памятью. И страхом. Это был не талисман, не броня. Это была история, которую я надевала на себя. ‎ ‎— Теперь смотри, — Наташа повернула меня к зеркалу. — Лиля Ласукова. Студентка. Практикантка. Взрослая женщина, которая любит другую взрослую женщину, и у них сегодня будет сложный разговор. Всё. Это факты. Остальное… остальное решится после четырёх. ‎       ‎Я смотрела на своё отражение. Бледное лицо, слишком большие глаза, тени под ними. Но в этих глазах был уже не панический ужас, а решимость, выкованная из страха. Как тонкая, но прочная стальная нить. ‎ ‎— Спасибо, — сказала я, оборачиваясь и обнимая её. Крепко. — Что бы я без тебя делала. ‎ ‎— Скучала бы в одиночестве и носила розовые тапки-единороги непарно, — буркнула она в моё плечо, но похлопала меня по спине. — Ладно, хватит нежничать. У тебя ещё целый день, чтобы не сойти с ума. Предлагаю стратегию: тупой сериал, на котором можно отключить мозг. И прогулка. На свежий воздух. Чтобы в четыре ты пришла не зомби, а человеком. ‎       ‎Я кивнула. Страх никуда не делся. Он сидел, свернувшись холодным комком под свитером, у самого сердца. Но теперь рядом с ним было что-то ещё. Хрупкая, невероятная надежда. И понимание, что какой бы ни была эта встреча, я подойду к той самой аудитории. Потому что иного пути у меня нет. И потому что она — на другом конце этого коридора. И мы обе боимся. Но мы обе придём. ‎ ‎16:00 ‎       ‎Колледж был пустым и гулким, как выброшенная на берег раковина. Мои шаги по бесконечному линолеуму коридора третьего этажа отдавались предательским эхом, словно объявляли: Она здесь, она пришла, смотрите все. Я шла медленно, почти на цыпочках, хотя кроме меня и призраков прошедших пар здесь никого не было. ‎       ‎301-я аудитория. Дверь была закрыта. Рядом с ней, у широкого подоконника, я и остановилась, прислонившись спиной к холодному стеклу. Сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть через горло и убежать обратно, к выходу. Я сжала руками свой старый свитер на груди, как будто он мог удержать эту панику. ‎       ‎А что, если она не придет? А что, если придет и мы просто… не найдем слов? ‎       ‎Время растянулось, липкое и тягучее. Я считала трещинки на потолке, следы от скотча на двери, узоры на линолеуме. Каждая секунда была иголкой под ногтем. ‎       ‎И вот послышались шаги. Четкие, быстрые, знакомые до боли. Но не уверенные, как раньше. Они замедлились, сделали паузу за поворотом, как будто делали последний вдох перед прыжком. ‎       ‎И она вышла из-за угла. ‎       ‎Оксана Игоревна. Не в своем безупречном рабочем костюме, а в темных штанах и простом свитере цвета хвои, сверху наброшено легкое пальто. Никакого строгого пучка — волосы были свободно собраны в низкий хвост, и несколько прядей выбивались у висков. Она выглядела моложе. И беззащитнее. В руках она сжимала папку, костяшки пальцев побелели. ‎       ‎Наши взгляды встретились. И в ее глазах не было ни льда, ни всевидящей оценки. Была та же тревога, что жила у меня в животе. Та же неуверенность. Она первой опустила глаза, потом снова подняла их на меня, сделав маленький, почти незаметный шаг вперед. ‎ ‎— Лилия, — сказала она. Её голос был тише обычного, без профессиональных резонансов. Просто голос. ‎ ‎— Оксана Игоревна, — автоматически выпалила я, и сразу же пожалела. Мы стояли в трех метрах друг от друга, как на дуэли. ‎       ‎Она сделала еще шаг. Я не смогла сдвинуться с места. Меня сковало. ‎ ‎— Ты… ты пришла, — произнесла она, и это прозвучало не как констатация, а как облегчение. ‎ ‎— Я же сказала, что приду, — ответила я, и мои слова показались мне грубыми. Я поправилась: ‎ ‎— Да. Пришла. ‎ ‎       ‎Мы замолчали. Тишина висела между нами плотной, неловкой завесой. Она переложила папку из руки в руку, потом опустила ее на подоконник. ‎ ‎— Мне… неловко, — наконец, проговорила она, глядя куда-то мимо моего плеча. ‎ ‎— После всего, что было сказано. И сделано. ‎ ‎— Мне тоже, — призналась я. И это простое признание что-то сдвинуло. Я смогла оторвать спину от стекла и сделать свой маленький шаг навстречу. Теперь между нами было два метра. ‎ ‎ — Я даже не знаю, с чего начать. ‎ ‎— Начни с… с того, что видишь, — тихо предложила она, и её взгляд скользнул по моему свитеру, задержался на дырочке от рисунка. Что-то дрогнуло в её лице — не улыбка, а тень чего-то бесконечно тёплого и печального. ‎ ‎ — Я, например, вижу тебя. В твоём "честном"свитере. И мне… мне от этого немного спокойнее. ‎       ‎Её слова обожгли меня нежностью. Я обняла себя за локти. ‎ ‎— А я вижу вас… без твоей обычной брони, — сказала я осторожно. — И мне тоже… странно спокойно. И страшно одновременно. ‎       ‎Она кивнула, как будто это был самый понятный и логичный набор чувств в мире. ‎ ‎— Страшно, — повторила она. — Больше всего я боюсь, что ты… что ты видела меня тогда, что было после… и разочаровалась. Увидела истеричную, неконтролируемую… ‎ ‎— ОксанИгоревна, — я перебила её, и мой голос набрал твердости. ‎ ‎— Я видела человека. Которому так же больно и страшно, как и мне. Да, вы сорвались. Вы сказали ужасные вещи. Но… я тоже. Я вцепилась вам в больное место и дернула изо всех сил. Я не ангел. ‎ ‎      Она закрыла глаза на секунду, словно приняв удар. ‎ ‎— Этот парень… — она с трудом выдавила. ‎ ‎— Ты должна понять. Я не просто ревновала к нему. Я ревновала к… к нормальности, которую он олицетворял. К лёгкости, к которой я не имею никакого отношения. Мне показалось, что я вижу, как ты ускользаешь в тот мир, где всё просто. Где не нужно прятаться и бояться. ‎ ‎— Там ничего нет для меня, — сказала я с такой искренней убежденностью, что сама себе удивилась. ‎ ‎— Эта «лёгкость» — она пустая. Как пенопласт. А здесь… с вами… это сложно, больно, страшно. Но это… настоящее. Это обжигает. И я не хочу простого. Я хочу настоящего. Даже если это ваша ревность. Даже если это моя вспыльчивость. ‎       ‎Я сделала еще шаг. Теперь между нами был только метр. Я видела, как дрожит её нижняя губа, как она старается дышать ровно. ‎ ‎— Моя ревность унизительна и неоправданна, — прошептала она. ‎ ‎— Я предала свои же принципы, свой профессионализм. Я накричала на тебя, как… ‎ ‎— Как человек, который потерял голову от страха потерять другого человека, — закончила я за нее. ‎ ‎ — Я поняла это. Поздно, но поняла. И моя вспыльчивость… это моя защита. Когда мне страшно, я злюсь. Я бросаюсь словами, как камнями. Я не хочу вас ранить. Я хотела… чтобы вы увидели, как мне больно. ‎ ‎— Я увидела, — выдохнула она. И в её глазах стояли слёзы. Не те, что катятся, а те, что просто стоят, делая взгляд бездонным и хрустальным. ‎ ‎— Это было самое ужасное. Осознать, что причинила тебе эту боль. ‎       ‎Теперь я была в шаге от неё. Я медленно подняла руку и, дав ей время отпрянуть, если захочет, коснулась кончиками пальцев её руки, лежащей на папке. Она не отпрянула. Она вздрогнула, как от удара током, и разжала пальцы. Я вложила свою ладонь в её. Её рука была холодной. ‎ ‎— Мы обе наговорили лишнего, — сказала я, глядя на наши соединенные руки. — Мы обе испугались. Мы обе вели себя ужасно. Может… может просто примем это? Как факт. Как часть всего этого… беспорядка, который есть мы. ‎       ‎Она смотрела на наши руки, потом подняла взгляд на меня. И в этом взгляде было столько усталости, надежды и нежности, что у меня перехватило дыхание. ‎ ‎— Ты права, — прошептала она. — Не начинать сначала. Продолжать. С этим грузом. С этими шрамами. — Она осторожно, будто боясь спугнуть, сжала мою ладонь. — Я не обещаю, что больше не буду срываться. Я не идеальна. ‎ ‎— Я тоже, — улыбнулась я, и чувствовала, как эта улыбка кривая, дрожащая. — Но я обещаю… стараться. Останавливаться. Делать вдох. Прежде чем броситься в атаку. ‎ ‎— И я, — она кивнула. И затем, после бесконечной, звенящей паузы, добавила: — Можно я… я могу тебя обнять? Мне очень нужно тебя обнять, Лиль. ‎       ‎Я не сказала ничего. Я просто шагнула вперёд, в это пространство между страхом и надеждой, и обвила её руками. Она ответила мне тем же, прижавшись лбом к моему плечу. Мы стояли так, в пустом коридоре, две неидеальные, напуганные женщины, держась друг за друга как за единственную твердыню в мире, который вот-вот должен был вернуться — со своим расписанием, правилами и семинарами. ‎       ‎Её дыхание выровнялось. Моё сердце перестало биться в паническом ритме. Мы отдалились ровно настолько, чтобы видеть лица друг друга. На её щеке осталась легкая влажная полоска. Я стерла ее большим пальцем. ‎       ‎И тогда она посмотрела на меня. Взглядом, в котором не было ни стеснения, ни страха, а была только знакомая, тоскованная, всепоглощающая нежность. И голод. Голод по мне. По нам. ‎ ‎— Я так по вам скучала, — прошептала я, и мои губы задрожали. ‎       ‎В ответ она только провела рукой по моей щеке, заправила непослушную прядь волос за ухо. Её прикосновение было молитвой. Потом её пальцы мягко коснулись моего подбородка, приподняв его. Её лицо приблизилось. Дыхание, пахнущее мятой и кофе, смешалось с моим. ‎       ‎Первый поцелуй был несмелым, почти робким. Просто прикосновение губ к губам. Проверка. Воспоминание. Потом второй. Уже увереннее. Глубже. Мои руки сами собой обвили её шею, её пальцы вцепились в мой свитер на спине, сминая ткань. Это был не поцелуй примирения. Это был поцелуй возвращения. Возвращения домой. К этой сложности, к этой боли, к этой невероятной, запретной, единственной близости. В нём была вся наша ссора, все слёзы, все страхи, и всё то, что оказалось сильнее их. ‎       ‎Мы разомкнули объятия только тогда, когда внизу хлопнула дверь и послышались далекие голоса. Реальность напомнила о себе. ‎       ‎Она глубоко вдохнула, поправила мой свитер на плече, её движения снова стали немного скованными, но в глазах оставался свет. ‎ ‎— Через пятнадцать минут семинар, — сказала она, и её голос снова приобрёл лёгкий, едва уловимый профессиональный оттенок. Но в нём уже не было стены. Была лишь тонкая, понятная мне граница. ‎ ‎— Я знаю, — я поправила и её кофту, позволив себе эту маленькую вольность. — Я готова. ‎       ‎Она взяла папку, взяла мою руку, сжала её на секунду и отпустила. ‎ ‎— Тогда пойдём. Вместе, но… с отставанием в пару минут, — в её глазах мелькнула знакомая искорка, смесь строгости и тайного сговора. Старые правила больше не работали. Но новые, наши, только начинали вырисовываться. ‎ ‎      Я кивнула, прислонилась к стене, давая ей уйти первой. Она пошла по коридору, её прямая спина, собранный хвост — всё это снова было немного похоже на ту, прежнюю Оксану Игоревну. Но я-то знала. Я видела трещины в броне. Я чувствовала на своих губах её дрожь. И я держала в руке тепло её ладони. ‎       ‎Когда она скрылась за дверью аудитории, я выдохнула. Страх не исчез. Будущее было туманным. Но прямо сейчас, в этом пустом, пахнущем мелом и старым деревом коридоре, я чувствовала себя не потерянной, а на своём месте. На трудном, опасном, единственно верном для меня месте. ‎       ‎Я подождала, отсчитав 3 минуты по ударам сердца, и пошла вслед за ней. Навстречу формальностям, отчётам, профессиональным взглядам. Но теперь у меня внутри был секрет, который грел меня изнутри. Тайна, которая больше не была клеткой, а была нашим общим, выстраданным выбором. ‎ ‎Мы продолжили