-Два за практику

‎      Прошла неделя. Неделя, которая поначалу казалась выстраданным раем. После той памятной среды мы виделись ещё раз — в субботу, у неё. Целый день, украденный у мира. Мы готовили вместе, она учила меня своему фирменному штруделю, я путалась в тесте, а она, смеясь, вытирала муку с моего носа. Мы смотрели старый французский фильм, и она рассказывала мне про режиссёра, а я слушала её голос больше, чем диалоги. Были нежности, медленные, исследовательские, без той первой исступлённой жажды. Было ощущение, что мы строим что-то общее, тихое и прочное. ‎       ‎В воскресенье мы с Наташей бродили по осеннему парку, и я чувствовала себя настолько полной, настолько правильной, что казалось, так будет всегда. А потом наступил понедельник. Последняя неделя моей практики в «Солнышке» перед зимней сессией. ‎       ‎Всё пошло наперекосяк с первой же минуты. Воздух в группе был густым от предчувствия хаоса. Я ещё не успела повесить куртку, как раздался душераздирающий рёв. ‎ ‎— Лилия Александровна! Ваня опять! — закричала нянечка, указывая на лужу густой синей гуаши, растущую посреди только что вымытого до блеска линолеума. ‎       ‎Ваня стоял рядом, сжимая в кулачке пустую баночку, с видом полного недоумения, как будто краска вылилась сама собой. ‎ ‎— Ваня, ну как так?! — я присела перед ним, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё уже сжалось в тугой узел. ‎ ‎— Руки мыл? За стол садился? ‎ ‎— Я хотел посмотреть, как она течёт, — искренне объяснил он, и в его глазах читалось чистое научное любопытство. ‎ ‎      Мы едва справились с лужей, как Машенька, наша маленькая примадонна, завизжала, заливаясь настоящими актёрскими слезами. ‎ ‎— Мой-мо-о-ой ка-а-рандаааш! — она потрясала в воздухе двумя половинками розового карандаша, сломанного, видимо, с особым нажимом. ‎ ‎— Машенька, успокойся, мы склеим, — попыталась я её обнять, но она вырывалась. ‎ ‎— Нет! Он мой самый любимый! Он волшебный! Он мёртвый! — её истерика набирала обороты, привлекая внимание других детей. ‎       ‎И тут, как по закону подлости, раздался глухой удар и тишина, а затем — молчаливый, шокированный плач. Я обернулась. Стёпа, мой тихий, осторожный Стёпа, сидел на полу у шкафа с игрушками, прижимая ладонь ко лбу. Из-под пальцев уже сочилась алая кровь. ‎       ‎Всё остальное было суетой: холодный компресс, зелёнка, срочный звонок маме, заполнение акта о несчастном случае под недовольным взглядом заведующей, которая как раз проходила мимо. ‎ ‎— Ласукова, как такое могло произойти? Вы же обязаны обеспечивать безопасность! ‎ ‎— Он просто оступился, Наталья Витальевна, бежал за мячиком… ‎ ‎— В группе бегать нельзя! Это элементарно! — отрезала она и удалилась, оставив меня с чувством вины, выгоревшей, как та лужа краски. ‎ ‎      И сквозь весь этот ад я лишь раз мельком увидела её. Оксану. Она неслась по коридору, прижимая к груди папку толщиной в кирпич, лицо — сосредоточенная маска, взгляд устремлён куда-то внутрь себя, в мир цифр и отчётов. Наши глаза встретились на долю секунды. ‎ ‎— Всё под контролем? — бросила она на ходу, не сбавляя шага. ‎ ‎      Я открыла рот, чтобы сказать… что? Чтобы крикнуть о своей панике, о чувстве полного провала? Но она уже скрылась за дверью, оставив после себя лишь лёгкий шлейф строгих духов и ощущение ледяного сквозняка.. ‎       ‎Вечером, вместо обычного тёплого «как день?», пришло сухое сообщение: ‎ ‎-Завтра к 10:00 подготовь итоговый отчёт по практике. Все графы, включая анализ своих профессиональных дефицитов. Пришлите на почту. ‎       ‎И всё. Ни «Лиля», ни намёка на наше «мы». Я попыталась шуткой: ‎

‎- Дефицитов много. Главный — нехватка времени на что-то кроме отчётов. Как вы?

‎ ‎       Ответа не было. Час. Два. Я легла спать с каменным комком в груди. ‎ ‎       ‎Вторник начался с того, что я проснулась с чётким осознанием: до первой сессии осталось ничего. Педагогика, психология. В голове — каша. В саду — предновогодний угар: нужно было помогать украшать группу гирляндами из фольги, которые вечно рвались, и снежинками, которые дети тут же комкали. ‎ ‎      Наташа, зная мое состояние, с утра прислала голосовое: ‎ ‎-Лиль, дыши. Сегодня просто переживи день. Вечером атакуем билет №5. Он про возрастные кризисы, а ты в них живёшь прямо сейчас. Практический материал — огонь ‎       ‎Её сообщение было спасательным кругом. В раздевалке, пока помогала малышам, я ловила себя на мысли, что бормочу под нос: ‎ ‎-Кризис трёх лет — негативизм, упрямство, строптивость… — глядя на Катьку, которая наотрез отказалась снимать варежки. ‎       ‎Утренний «круг» едва не сорвался из-за ссоры двух мальчишек из-за машинки. Я разнимала их, автоматически анализируя: «Конфликт интересов, необходимость формирования навыков конструктивного взаимодействия…» Это было странно и немного смешно: моя жизнь превращалась в сплошной учебный кейс. ‎       ‎А потом в сад приехала комиссия из колледжа. Для открытых занятий. И с ними — она. Оксана Игоревна. Не Оксана из субботы, в смешном фартуке, а Коршунова. В идеально сидящем тёмно-синем костюме, с волосами, собранными в безупречный гладкий узел. Её каблуки отчётливо стучали по паркету, отмеряя время и дистанцию. ‎ ‎      Она следила за проведением занятия в подготовительной группе у Лиззи,моей одногруппницы. Я, под предлогом необходимости забрать у музыкального руководителя костюмы, застыла в дверях. Она была блестяща. Здавала одногруппнице чёткие вопросы, продуманные ситуации, спрашивала про тонкое направление детской мысли. Члены комиссии кивали, делали заметки. А она ловила каждый взгляд, каждую реплику ребёнка, но её собственный взгляд был словно стеклянным, направленным вовнутрь, на какие-то свои, недетские проблемы. Лизку она не завалила, но комментариев была куча. ‎ ‎      И я ловила себя на ужасном, мелком чувстве. Меня бесило. Бесило её безупречное спокойствие, её профессиональная дистанция, то, что она может так полностью отключиться от всего, что было между нами. От нашего общего «мы». Я стояла в дверях и пыталась поймать её взгляд. Сначала просто ждала, когда она посмотрит в мою сторону. Потом слегка кашлянула. Она не отреагировала. Я сделала шаг вперёд, чтобы попасть в её поле зрения. Её взгляд скользнул по мне, как по предмету мебели — без узнавания, без намёка на что-либо личное — и продолжил следить за методикой проведения Лизы и ответом девочки с двумя бантами. ‎       ‎Это было как пощёчина. Холодная, тихая. Внутри всё сжалось от обиды и страха. ‎

‎«Она меня игнорирует. Намеренно. Потому что я — проблема. Потому что я мешаю. Потому что ей стыдно».

‎ ‎ ‎      После занятия комиссия и она вышли в коридор. Они о что говорили, она улыбалась той самой, официальной, закрытой улыбкой. Я, будто невзначай, оказалась у шкафа с методической литературой неподалёку, листая папку, ничего не видя. ‎ ‎— …блестяще проведено, ваши рук дело, Оксана Игоревна? Видно высочайший уровень подготовки. ‎ ‎— Спасибо, это заслуга студентов и детей, они у нас очень способные, — её голос звучал ровно, гладко. ‎       ‎Она проходила мимо. Совсем близко. Я подняла голову, наши глаза встретились. В её — не было ничего. Ни усталости, ни нежности, ни раздражения. Пустота. Или такой глубокий контроль, что это было неотличимо от пустоты. Она кивнула мне, чисто профессионально, как коллеге, которой нечего сказать. ‎ ‎— Ласукова. ‎ ‎— Оксана Игоревна, — выдавила я. ‎       ‎И всё. Она прошла дальше. А я осталась стоять с папкой в руках, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Не из-за сессии, не из-за детей. Из-за этой ледяной стены, которая выросла между нами за два дня и которую я совершенно не понимала, как штурмовать. ‎       ‎Вечером я, наконец, сдала итоговый отчёт. Написала ей в Telegram:

‎

‎-Отчёт отправила. Посмотрите, пожалуйста, когда будет время. И… как вы? Очень уставшая?

‎ ‎- Получила. Отделу кадров тоже отправьте копию. Я завалена. Должники по методике, да еще и в доме устроили потоп, затопило меня и соседей снизу, разбирательство, акты. Плюс отчёты в министерство. Извини, не до разговоров. ‎       ‎Мир рухнул. Не «моя девочка», не «Лиля». «Извини, не до разговоров». И эти «должники», «потоп», «министерство» — чужой, взрослый, страшный мир, в котором для меня не было места. Паника, острая и липкая, поднялась откуда-то из живота. Она охладела. Она поняла, что это ошибка. Я — её ошибка. На фоне её реальных проблем я — надоедливый ребёнок, который ещё и на сессии завалиться может. ‎       ‎Я не выдержала и позвонила Наташе. Голос у меня дрожал. ‎ ‎— Наташ, всё кончено. ‎ ‎— Что случилось? — её тон мгновенно стал серьёзным, деловым. ‎ ‎— Она… она не пишет. Говорит «не до разговоров». У неё там потоп, долги, министерство… А я тут со своей детсадовской вознёй и незакрытой сессией… Она меня презирает, я уверена! ‎ ‎— Лиля, дыши, — строго сказала Наташа. ‎ ‎ — Слушай меня. У неё ЧП. Настоящее. Потоп — это не метафора, это реальные хлопоты, суды, деньги. А министерские отчёты — это её работа и репутация. Она не отдаляется от тебя. Она тонет в своих проблемах. ‎ ‎— Но почему она не скажет хоть что-то тёплое? Хоть «держись»? ‎ ‎— Потому что, когда у тебя с потолка и потолка соседей капает, ты не в состоянии раздавать «теплые пожелания». Ты в режиме выживания. И она, на минуточку, ещё и твой куратор. Ей нужно быть с тобой жёстче, объективнее, особенно перед сессией. Чтобы потом не было сплетен, будто она тебе «помогала» не только в методике.Её логика была железной. Но паника — иррациональной. ‎ ‎— Я боюсь, что не сдам. Я ничего не помню. ‎ ‎— Тогда берём себя в руки. Прямо сейчас. Я еду к тебе с пиццей и своими конспектами по педагогике. Мы будем учить. А ты перестанешь выдумывать драмы, которых нет. ‎ ‎       ‎Она приехала через сорок минут. И началась наша маленькая «битва за сессию». Наташа, сама отличница, выстроила для меня жёсткий график. Мы разобрали билеты по педагогике. Она, играя роль строгого экзаменатора, заставляла меня формулировать мысли чётко, без воды. Потом — психология. Сложные термины, которые она объясняла на примерах из нашего же сада. ‎ ‎— Видишь, — говорила она, когда у меня начинали слипаться глаза в первом часу ночи. ‎ ‎— Ты всё это знаешь. Ты каждый день это применяешь. Просто нужно уложить в голове по полочкам. ‎ ‎      Она оставалась ночевать. В среду утром сварила крепкий кофе и перед выходом в сад провела мне минутный «блиц-опрос». В саду я пыталась не думать об Оксане. Я видела её — вечно спешащую, с телефоном у уха, с ещё более осунувшимся лицом. Один раз наши взгляды встретились в коридоре. Она на секунду задержала на мне взгляд, и в её глазах я увидела не холод, а такую глубокую, беспросветную усталость, что сердце сжалось от боли и стыда. Я кивнула ей, стараясь выразить поддержку, которую не могла высказать вслух. Она в ответ еле заметно дрогнула уголком губ — не улыбка, а что-то вроде «держись» — и побежала дальше. ‎       ‎Вечерние переписки свелись к минимуму. ‎

‎- Держусь. Наташа заставила выучить 15 билетов. Как ваш потоп?

‎ ‎-Постепенно расхлёбываем. Спасибо, что спросила. Молодец, что учишься. ‎ ‎      Больше ничего. Но это «молодец» и «спасибо» значили сейчас больше, чем страстные признания недельной давности. ‎       ‎К четвергу я была на взводе, но уже от зубрёжки, а не от паники. Практика официально завершиться в понедельник на собрании нашей подгруппы, а с садиком уже попрощались до февраля. Я сдала все документы, попрощалась с детьми (и это было отдельное, щемящее сердце испытание). Оксана в день моего ухода была на выездном совещании. Мы не увиделись. Это было похоже на плохое предзнаменование. ‎       ‎Вечер перед первым экзаменом. Я сидела над конспектами, и меня трясло. Телефон вибрировал. ‎ ‎- Завтра экзамен? ‎

‎- Да, комплексный. Педагогика и психология. Боюсь.

‎ ‎-Бояться — нормально. Ты подготовлена. Я проверяла твои отчёты — анализ глубокий, мысли зрелые. Опирайся на практический опыт. На тех же детей. Вспомни Стёпу и его «забытую строчку». Это и есть педагогика в действии. ‎       ‎Она говорила со мной как… как педагог. Но хороший, поддерживающий. И она помнила про Стёпу. Она помнила мою работу. ‎

‎- Спасибо. А у вас… всё спокойнее?

‎ ‎-Завтра подписываем последние акты. Надеюсь, эта эпопея закончится. Удачи завтра, Лиля. Верю в тебя. ‎       ‎Она назвала меня по имени. Она сказала «верю в тебя». Этого хватило, чтобы дыхание выровнялось, а комок в горле растаял. ‎ ‎      Я легла спать, глядя в потолок. Да, она отдалилась. Но не потому что разлюбила или разочаровалась. Потому что жизнь, взрослая, сложная, навалилась на неё всей тяжестью. И моя паника была эгоизмом. Мне нужно было не требовать внимания, а просто… быть взрослее. Держаться. Сдать сессию. И быть тем тихим местом, в которое она сможет вернуться, когда шторм утихнет. ‎ ‎      Я заснула с твёрдым намерением завтра сразиться с педагогикой и психологией. И с тёплой, тихой уверенностью, что где-то там, в своей квартире, разбирая бумаги, она тоже подумала обо мне. Хотя бы на минуту. Этого пока было достаточно.