-Два за практику

      Алый закат за окнами детского сада отбрасывал причудливые, вытянутые тени в пустовавшем методическом кабинете. Воздух был густ и сладковат от запаха старой бумаги и невысказанных слов. Оксана Игоревна восседала за своим массивным дубовым столом. Её авторучка, лежащая рядом с толстой папкой, казалась безмолвным символом её непререкаемого авторитета. ‎       ‎Я же, потупив взор, нервно теребила край своего дневника. Внутри меня бушевал вихрь из противоречий. Этот кабинет стал для меня святилищем, а женщина напротив — предметом тихого, почти болезненного обожания. Я ловила каждое её слово на собраниях, восхищалась безупречной логикой, оттачивала о её острый ум собственные мысли. И именно поэтому сейчас мои губы складывались в самую язвительную улыбку, а в глазах зажигались колкие искры. ‎ ‎— Лилия, я не намерена это обсуждать в… который уже раз? Ваш дневник по практике — это не поток сознания. Это официальный документ. Где анализ? Где, в конце концов, подпись воспитателя? — голос куратора был ровным и холодным, как сталь, и от этого комок восторга в моём горле сжимался в тугой узел обиды. ‎ ‎      Я сделала вид, что пожимание плечами требует всех моих сил, изображая полнейшее безразличие. ‎ ‎— Екатерина Викторовна была постоянно занята. А анализ… он в процессе. Я всё фиксирую в черновиках, я обязательно всё сделаю… ‎

‎«Почему ты никогда не смотришь на меня с одобрением?» — пронеслось у меня в голове.

‎ ‎— «В процессе» — это не ответ для закрытия профессионального модуля, — отрезала Оксана Игоревна, и её тон, обычно такой уверенный, вызвал во мне прилив странной, горькой радости. Хоть какая-то реакция. Пусть даже гневная. — Ваша необязательность подводит всю группу. ‎ ‎— Группа справится, — парировала я, с наслаждением отмечая, как чуть дрогнула её бровь. — Не всем дано с первого раза создавать шедевры. Некоторым нужно время, чтобы вникнуть. ‎

‎«Я могу лучше. Я хочу, чтобы ты это увидела. Но не так, не из-под палки».

‎ ‎— Мы сядем, и вы прямо здесь начнёте приводить в порядок этот… поток сознания, — прозвучало как приговор. ‎       ‎С грохотом отодвинув стул, я уселась с видом мученицы, восходящей на костёр. Каждая клеточка во мне трепетала от близости к куратору, но внешне это выражалось в подчёркнуто небрежной позе и вздохе, полном превосходства. Оксана Игоревна, чувствуя вызов, ужесточила контроль. ‎ ‎— Цель. Пропишите цель. Не «узнать что-то новое», а конкретную, из программы. Вы её вообще открывали? ‎ ‎— Возможно, программа устарела, как и некоторые методы преподавания, — сорвалось с моих губ. Сердце бешено колотилось в груди. — Мир не стоит на месте, Оксана Игоревна. Даже в вашей безупречной практике. ‎

‎«Ты — идеал. Но почему твой идеал такой ледяной?»

‎       ‎Воздух в кабинете застыл, стал тягучим и звенящим. ‎ ‎— Ваша наглость не знает границ. Вы не в состоянии усвоить азы, но берётесь критиковать устоявшиеся методики? ‎ ‎— Не наглость, а здравый смысл! — голос мой дрогнул, выдав внутреннее напряжение. — Или вы считаете, что слепое следование инструкциям — это и есть знание? Вы сами-то когда-нибудь отступали от своих правил? Или боитесь, что мир рухнет, если хоть одна бумажка лежит не на своём месте? ‎

‎«Посмотри на меня. Увидь за этой дерзостью того, кто хочет быть достойным тебя».

‎ ‎      Оксана Игоревна поднялась, её лицо стало восковым и неподвижным. ‎ ‎— Вон. Немедленно. ‎       ‎Я подскочила, сердце разрывалось на части. Торжество и отчаяние смешались в один горький коктейль. Я добилась своего — вызвала бурю, привлекла к себе всё внимание, даже если оно было негативным. ‎ ‎— Не буду вас больше отвлекать от вашего идеального царства бюрократии! — выпалила я, уже в дверях, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Наслаждайтесь вечером в обществе самых верных ваших спутников — протоколов и регламентов! ‎       ‎Дверь захлопнулась с оглушительным стуком. Я прислонилась к холодной стене коридора, дрожа всем телом. Я сделала это. Я была ужасна, отвратительна. И теперь мне хотелось рыдать. ‎       ‎В кабинете куратор осталась стоять в одиночестве, тщетно пытаясь прогнать навязчивый образ дерзкой студентки. Но что-то щемило внутри. Не только грубость, а какая-то надломленность в её глазах, которую она раньше не замечала. ‎       ‎Она опустилась в кресло и заметила под столом забытую синюю папку. Дневник. ‎Первой мыслью было оставить его как доказательство вопиющей безответственности.Но рука сама потянулась и подняла его. ‎       ‎Он был на удивление тяжёлым, наполненным до отказа. Она открыла его наугад, ожидая увидеть пустые страницы или небрежные каракули. Но вместо этого её взгляд упал на аккуратные, плотные записи. Графики, пометки, детальный анализ. Всё было на месте. А на полях — стрелки, вопросы, замечания, явно сделанные позже, более уверенной рукой: «Спросить у О.И.», «Уточнить у Оксаны Игоревны», «Блестящий метод, нужно запомнить». ‎       ‎Она листала дальше. Вкладка с местом практики — детский сад «Солнышко». И снова поля: «О.И. говорила о важности эмпатии в документации. Пытаюсь применить», «Как бы Оксана Игоревна сформулировала этот вывод?» ‎ ‎      И на последней странице, в самом низу, мелким, словно стыдливым почерком, была выведена фраза, не имеющая никакого отношения к практике: ‎«Хочу,чтобы она наконец-то увидела. Не дневник. Меня». ‎       ‎Оксана откинулась на спинку кресла, выпуская воздух, которого, казалось, не хватало все эти минуты. Вся дерзость, все колкости, вся эта тяжёлая, неловкая сцена предстала перед ней в совершенно ином свете. Это был не вызов. Это был крик. Крик о внимании того, кем девушка так искренне восхищалась. ‎ ‎      Она сидела в наступившей тишине, глядя на забытый дневник — идеально выполненную работу, спрятанную за показным безразличием. И понимала, что только что проиграла битву, о которой даже не подозревала. Границы были нарушены с обеих сторон. Но осадок остался не от злости, а от щемящего, неловкого понимания, что за стеной высокомерия и колкостей скрывалась хрупкая, искренняя надежда, которую она, Оксана Игоревна, так и не разглядела вовремя. ‎

‎***

‎ ‎Неделю спустя, снова на практике ‎       ‎Детский сад «Солнышко» встретил Оксану Игоревну оглушительным взрывом красок и звонких голосов. Воздух, густой от запаха детского мыла и свежей гуаши, обволакивал, вызывая смятение чувств. Она, женщина, чьим храмом была тишина кабинета, застыла на пороге этого жизнерадостного хаоса, отыскивая взглядом одну-единственную русую голову. ‎       ‎И вот она, Лилия. Не колючий ёж с парты, а солнечное создание в потоках утреннего света, льющегося из окна. Она сидела на крошечном стульчике, и к её коленям прижалась маленькая девочка, доверчиво вложившая свою ладошку в её руку. Студентка что-то нежно шептала ребёнку на ухо, и её лицо было преображено — озарено такой тёплой, мягкой улыбкой, что у Оксаны Игоревны на мгновение перехватило дыхание. Что-то тёплое и тревожное кольнуло её под сердцем. Не просто желание помириться, а нечто большее, более личное и пугающее. ‎       ‎Она подождала, пока девушка отпустит девочку и направится к раковине мыть кисточки. ‎ ‎— Лилия, — произнесла она, и её собственный голос показался ей чужим, непривычно сдавленным. ‎       ‎Спина практикантки мгновенно напряглась, словно струна. Она не обернулась, лишь плечи ее предательски дрогнули. Внутри всё оборвалось. ‎

‎«Она здесь. Она всё знает. Эти записи… эти глупые, личные пометки на полях… она читала мои признания. Она видела моё обожание, вывернутое наизнанку. И сейчас пришла добить. Отчитать за непрофессионализм, за смешение личного и рабочего».

‎

‎— Оксана Игоревна, — голос прозвучал нарочито бесстрастно, но в нём слышался надлом. — Если вы о вчерашнем… можете не тратить силы. Я всё поняла. Безответственная, нерадивая, позор отделения. ‎       ‎Она с силой терла под струёй воды уже чистую кисть, словно пытаясь смыть с себя и это чувство унизительной ранимости, и эту невыносимую тягу к женщине, что смотрела сейчас в спину. ‎       ‎Куратор сделала шаг ближе. Она физически чувствовала исходящее от студентки напряжение, словно магнитное поле, отталкивающее и одновременно притягивающее. Ей вдруг до боли захотелось не просто поговорить, а… коснуться. Дотронуться до её плеча, заставить обернуться, увидеть не маску дерзости, а то настоящее лицо, что она видела секунду назад. ‎ ‎— Это не так, — тихо, но внятно сказала она. — Я видела ваш дневник. Я читала его. Вся ваша работа… она блестящая. ‎ ‎Сердце моё провалилось в пропасть.

"Значит, правда. Видела".

‎       ‎Стыд залил лицо горячей волной. Теперь она знает. Знает, что все ее колкости и высокомерие — это просто панцирь, под которым скрывается жалкая, влюблённая малолетка. Мысль была невыносимой. ‎ ‎— А, так вот в чём дело, — резко обернулась Лилия, и в ее глазах стояли слёзы, которые она яростно сгоняла, заменяя их ледяным блеском. — Решили провести разбор полётов прямо здесь? При детях? Отлично! Что вы хотите услышать? Что я тайно пишу вам оды на полях? Что моё хамство — это крик о ...? Поздравляю, вы всё поняли! Теперь можете с чистой совестью поставить мне «неуд» и отчислить меня из колледжа! ‎       ‎Ее голос сорвался на высокой ноте. Лилия была готова провалиться сквозь землю. Каждое слово куратора было для нее и пыткой, и наркотиком. Она ждала осуждения, отторжения — того, что положит конец этим мучительным надеждам. ‎       ‎Но она не отступала. Оксана смотрела на нее — дрожащую, прекрасную в своём смятении, с размазанной по щеке краской и болью в глазах, и понимала, что ее тянет к ней с силой, которой она не испытывала давно. Это было непрофессионально, опасно, безумно. Но это было. ‎ ‎— Я хочу услышать правду, Лилия, — выдохнула она, и её рука сама потянулась вперёд, едва не коснувшись чужой. — Не ту, что вы прячете за колкостями. А ту, что в дневнике. Ту, что здесь, с детьми. Почему вы так боитесь, что я это увижу? ‎ ‎— Потому что вы оттолкнёте! — вырвалось у Ласуковой, и это был уже не вызов, а чистый, детский страх. — Всегда отталкиваете! Вы — гранит науки, вы — безупречность, а я… я со своими глупыми чувствами, с этими восторгами… я для вас просто ошибка, которую нужно исправить! Лучше уж я сама… лучше уж хамством, чем ждать, когда вы посмотрите на меня с жалостью или брезгливостью! ‎       ‎Сказав это, она резко, почти бегом, рванула прочь, к группе детей, как к единственному спасению. Лиля опустилась на колени перед малышами, собиравшими пазл, и ее смех прозвучал натянуто и истерично. ‎       ‎Куратор осталась стоять одна, сжимая похолодевшие пальцы. Она смотрела на сгорбленную спину девушки и чувствовала, как та самая стена, которую она сама годами выстраивала из правил и дистанции, рушится, придавливая её обломками. Она поняла всё. И этот ее страх быть отвергнутой был самым страшным обвинением. Потому что теперь она боялась не ее дерзости, а того, что она действительно убежит. Навсегда. И это «навсегда» вдруг показалось ей самой большой потерей в её идеально упорядоченной, одинокой жизни. ‎