Черным по красному

«В обещании стать Богом, забыв, что всякая Божественность начинается с жертвоприношения, возникает проблема в первой жертве, которой всегда становится твое собственное, несовершенное, но живое человеческое естество.»

Лия покинула заброшенную студию не сразу. Стояла в темноте еще долго после того, как шаги Алисы затихли в коридоре. Предложение висело в воздухе, отравляя его, словно тяжелый металл. Равное партнерство. Сотрудничество. Эти слова жгли сильнее любых оскорблений. Соколова отыскала дешевую гостиницу на другом конце города, с почасовой оплатой и тусклыми лампочками в коридорах. Номер представлял собой «камеру» с потолком, покрытым трещинами, узкой койкой и столиком, на котором лежала Библия в потертом переплете. Ирония не ускользнула от девушки. Келья для размышлений. Лия скинула рюкзак, включила воду в крошечной раковине, умыла лицо. Поток оказался ржавым, но теплым, что чуть-чуть радует. В зеркале над раковиной смотрело знакомое существо с бледной кожей и шрамом «4», скрытым под одеждой. Теперь в глазах наблюдался хаос. Борьба. Алиса, уходя, дала время на раздумья. Сказала лишь: «Подумай. Материалы ждут». И отправила на зашифрованный канал пакет данных. Пароль для доступа: «К-4». Унизительный ключ. Лия села на край койки, достала ноутбук, подключила его через анонимную сеть. Ввела пароль. Файлы открылись.

«Протокол „Гармония“. Предварительные наброски».

Похоже на философию, изложенную в схемах, формулах и графиках активности мозга. Концепция превосходила все, с чем девушке приходилось сталкиваться в «Эдельвейсе». Речь уже шла не о создании послушного инструмента из податливого материала. Целью «Гармонии» являлось создание пары. Двух существ, изначально различных, но искусственно сведенных в единый, двухголосный контур. Нейрохирургическое вмешательство высочайшей точности, создающее зеркальные нейронные мосты между определенными зонами коры головного мозга двух субъектов. Синхронизация лимбических систем. Обмен сенсорными данными на подсознательном уровне. На схеме два профиля, соединенные пучками светящихся линий. Симметрия. Взаимозависимость. В примечаниях Алиса напечатала холодным языком о потенциале: «Устранение субъективной изоляции сознания. Прямой, невербальный обмен когнитивными паттернами. Возможность совместного решения задач на уровне, недоступном для отдельных разумов. Создание новой, бинарной формы интеллекта.» А дальше более личное, почти одержимое примечание: «Преодоление экзистенциального одиночества оператора. Ликвидация разрыва между творцом и творением через их слияние в единый акт восприятия и действия.» Лия читала, и каждый пункт со схемой били в одну и ту же, глубоко спрятанную точку. Это ее самая большая, постыдная, никогда не озвученная фантазия о понимании того, чтобы быть настолько близко к другому существу, чтобы исчезла граница между «я» и «ты». Где боль одного становилась болью другого, мысль становилась общей, а тишина разделенной. Фантазия, рожденная в одиночестве детдомов, усугубленная изоляцией таланта и достигшая пика в тех кошмарных паузах между пытками, когда единственным живым человеком во вселенной была Алиса, а единственной формой связи — причиняемая ею боль. Горлеева взяла сокровенную, искалеченную мечту о связи и вывернула ее наизнанку. Превратила в проект, чертеж для нейрохирургического скальпеля. Она предлагала инженерное решение проблемы. Создание искусственного «другого», с которым можно слиться на клеточном уровне и наконец перестать быть одной. В этом и заключалось самое чудовищное искушение. Потому что часть Лии, та самая, что отозвалась на предложение сотрудничества, с жадностью впитывала эти схемы. Видела в них возможность закончить то, что началось в «Эдельвейсе» — стирание одиночества — но на своих условиях. Со-творец. Равная половина в безумном, Божественном дуэте. Девушка откинулась на подушку, уставившись в потолок с трещинами, похожими на карту неизвестной страны. Борьба внутри достигла апогея. С одной стороны — жажда разрушения, необходимость сжечь все, что связано с Алисой и «Симбиозом». С другой — ледяной, манящий зов чертежей, обещание власти, понимания и конца вечного внутреннего холода. Возможность сесть рядом с Богом на трон и начать творить в соавторстве новый мир. Ночь в гостиничной камере отдыха так и не принесла. Сон, когда он наконец наступил, стал полем битвы, где логика и гнев отступали перед более древними, подсознательными силами.

***

Девушке снилась звукозаписывающая студия. Пространство было абстрактным, лишенным стен. Оно наполнилось мягким, рассеянным светом, похожим на блеск внутри гигантской жемчужины. Лия стояла, а перед ней находилась Алиса. Женщина была другой. Одежда простая: светлый халат, напоминающий лабораторный, но из мягкой ткани. Распущенные волосы падали темными волнами на плечи. Лицо лишилось привычной строгости. Теперь выражение было внимательным, почти нежным. А единственный глаз смотрел как… соучастник. Они не касались друг друга. Просто стояли, разделенные небольшим расстоянием. — Ты видела схемы, — подала голос Алиса. Звучал он так же ровно, но без давления. — Видишь потенциал. Мы могли бы переписать правила. Не те, что писала моя мать или я. Новые. Наши. Женщина сделала шаг вперед. В пространстве отсутствовал пол, но расстояние сократилось. — Все, что было — боль, умноженная страхом и унижением — это данные. Бесценный массив о пределах человеческой адаптивности. Но это прошлое топливо. И мы можем сжечь его в двигателе чего-то большего. Образовать связь в истинном смысле. Организм из двух равных, дополняющих друг друга сознаний. Ее рука поднялась. Ладонь раскрылась в приглашающем жесте. — Только представь силу такого союза. Полное взаимопонимание без слов. Мгновенный обмен мыслями. Одно тело, чувствующее боль другого как свою перекроется сознанием, видящее решение там, где другое заходит в тупик. Мы могли бы переписать саму концепцию болезни, создавая новые личности. Слова лились, обволакивая теплым сиропом. Они говорили не о власти над самой природой изоляции. О преодолении самого страшного наказания — одиночества. И говорила это та, кто лучше любого другого существа во вселенной понимала механику души, потому что сама собрала ее из осколков. Лия не ощущала былого страха. Чувствовала… тягу. Магнитное притяжение к этой картине. К обещанию конца внутренней войны, разрыва между тем, кем она была, и тем, во что ее превратили. Стать частью чего-то целого, что девушка поможет создать. Алиса приблизилась еще. Теперь они стояли почти вплотную. Лия видела каждую ресницу на том единственном глазу, бледную кожу, тонкие губы. — Мы можем перечеркнуть все прошлое, — прошептала Алиса, и дыхание коснулось кожи. — Не забывая, использовать его, превратив в наш фундамент. Женщина наклонилась. Их губы почти соприкоснулись.

***

Лия проснулась с резким, судорожным вздохом, как будто ее вытолкнули из теплой воды в ледяную пустоту. Тело было покрыто потом. Сердце бешено колотилось. Отвратительно было вновь ощущать возбуждение. Глубокое, всепоглощающее, животное, исходившее из самого низа живота, разливающееся по жилам крови. Мышцы напряжены, кожа гиперчувствительна к прикосновению грубой простыни. Девушка лежала в темноте, восстанавливая рваное дыхание. Она пыталась загнать обратно этот позорный и предательский отклик тела. Но следом наступало ощущение опустошения. После такого сна мир гостиничного номера, с его запахом плесени и тусклым светом из-под двери, казался жалкой и убогой пародией на реальность. А настоящей казалось то светлое пространство, и обещание, звучавшее в нем. Чертово наваждение. Алиса нашла самую глубокую трещину, и вливала в нее яд, замаскированный под эликсир. И самое ужасное, что часть Лии жаждала этого яда. Готова была принять его, лишь бы заглушить вечный внутренний мороз. Она встала, подошла к раковине, снова умылась уже ледяной водой. Смотрела в зеркало на свое отражение, на котором лежал отблеск сна. Возбуждение постепенно стихало, оставляя после себя свинцовую усталость и осознание: искушение проникает глубже, в самые защищенные цитадели, где логика бессильна. И если девушка не примет решение скоро, то сон может стать единственной реальностью, в которой она захочет остаться.

***

Три дня. Семьдесят два часа внутренней войны. Лия не покидала гостиничный номер. Спала урывками, просыпаясь в холодном поту от эротических кошмаров, превращавшихся в мастурбаторные акты отчаяния, после которых охватывало глухое самоотвращение. Ела сухие пайки, пила воду из-под крана. Перечитывала файлы «Протокола „Гармония“», каждый раз находя новые детали, еще более гениальные и оттого более ужасающие. Девушка изучала кроме проекта себя. Свои реакции. Фиксировала момент, когда отвращение сменялся интересом, а ярость — любопытством. Вела протокол, как когда-то Алиса вела дневник ее «исправления». Это давало иллюзию контроля. К исходу третьего дня борьба закончилась победой прагматизма над искушением. Лия поняла простую истину. Алиса не способна на равенство. Это было противоречием в ее природе. Она — продукт системы, где есть только создатель и материал, оператор и инструмент. А предложение о партнерстве лишь признание в ней ценного, усложнившегося инструмента. Самого продвинутого образца, с которым можно вести диалог, но все равно инструмента. «Гармония» оказалась попыткой создать идеальный, сдвоенный прибор, где Алиса оставалась бы архитектором, а Лия усовершенствованным компонентом. Слияние нейронов не означало объединения воль. Одна всегда бы доминировала. Алиса. Потому что она не умела иначе. И главное, Лия больше не хотела «гармонии». Не хотела конца одиночества, купленного ценой вечного рабства в этом извращенном объединении. Ее одиночество, боль и ярость стали топливом, границами собственного «я». Стирать их, даже ради иллюзии связи, означало окончательную смерть. Девушка отправила Алисе ответ тем же зашифрованным каналом. Координаты. Время: через два часа. Место: крыша одного из заброшенных заводских цехов на окраине, недалеко от студии. Открытое пространство, ветер, вид на умирающий промышленный пейзаж. Без эха и намека на уют. Женщина пришла ровно в срок. Поднялась по ржавой пожарной лестнице. Ветер трепал полы ее пальто, раскачивал свободные пряди волос, выбившиеся из пучка. Повязка на глазу была свежей, чистой. Гордеева остановилась в пяти метрах, ожидая. Лия не стала приближаться. Говорила громко, чтобы голос не унес ветер. — Я изучила «Гармонию». Детально. Алиса кивнула, выражение лица оставалось нейтрально ожидающим. — Это блестяще, — продолжила Лия. — С точки зрения сознания инженерии... безупречно. Пауза. Ветер выл между трубами. — Но абсолютно невозможно. Бровь женщины дрогнула. Единственный глаз прищурился. — Объясни. — Ты не сможешь видеть во мне равную, — ответила Лия, и каждое слово было выверено снайперским выстрелом. — Архитектура твоего восприятия не позволит. Ты — «создатель-материал». Это твой фундаментальный язык. Да, ты можешь предложить мне место рядом с собой, и даже вшить мне чипы для обмена мыслями. Но в диалоге оператором всегда выступать будешь только ты, проверяя показания нового датчика. А я всегда буду самым сложным и интересным образцом в твоей коллекции. Я не смогу стать партнером. Только если... экземпляром. Алиса не возражала. Слушая, анализировала. — «Гармония», — продолжала Лия, — это апгрейд. Улучшение интерфейса между тобой и твоим самым ценным орудием. Чтобы управлять было эффективнее. И тогда обратная связь станет богаче. Но цель остается прежней — контроль. Творчество через подчинение. Ты хочешь идеальное зеркало, которое отразит тебе только себя саму, но с удвоенной мощью. Партерство лишь прикрытие. Девушка сделала шаг вперед. Ветер бил в лицо. — А я… — голос сорвался, впервые за всю встречу прорвалась настоящая эмоция. Горькая. — хочу видеть тебя мертвой. Слова повисли в воздухе, и даже ветер будто затих на секунду, чтобы их донести. — И ненависть с жаждой мести тут даже ни при чем. Просто твое существование — это болезнь. Вирус определенного мировоззрения. Ты — живое доказательство того, что людей можно и нужно разбирать на детали, перекраивать, улучшать. В конце концов, ты — звено в цепи, которую начала твоя мать. И пока ты стоишь тут, она не разорвется. Ты дышишь, а где-то кто-то становится следующим «образцом». Может, не по твоей прямой воле. Но по инерции структуры, которую ты возглавляешь. Девушка выдохнула, пар от дыхания тут же унесся ветром. — Я не хочу творить с тобой. Только стереть тебя. Уничтожить «Симбиоз». Разрушить усадьбу. Убить Цербера. Сжечь все архивы. И оставить после себя пепел и память о том, что даже самое совершенное чудовище можно убить, а цепь разорвать, даже если для этого придется стать монстром самой. Но я стану другим монстром. Не творцом, как ты. Могильщиком. Алиса слушала, не шевелясь. Ее лицо стало каменным. Лишь уголок рта дернулся в почти невидимом движении. Похоже на признание поражения в одном из возможных сценариев. — Прагматичный вывод, — прозвучала усталость. — И, вероятно, верный. В отношении меня. Возможно, я действительно не способна на иное. — Женщина помолчала. — Жаль. «Гармония» могла бы стать шедевром. Она повернулась, чтобы уйти. Остановилась, не оборачиваясь. — Значит, война. — Значит, война, — подтвердила Лия. Алиса кивнула и стала спускаться по лестнице. Девушка смотрела ей вслед, пока темная фигура не растворилась в сумерках промзоны. Внутри была ясность после словесной битвы. Безрадостное понимание выбранного пути уничтожения. Искушение стать творцом умерло. Остался только могильщик.