ab imo pectore

Солнце светит с утра так ярко, будто его забыли предупредить, какие бесчинства угодны богам на сегодняшний день и два последующих. Юнхо освобождают от всех его дел, дозволяя сосредоточиться на том, чтобы подготовить свой разум и плоть к великой чести, выпавшей его семье, но он не может избавиться от смутных сомнений, что он этой чести достоин. Он и не должен знать, что его выберут представлять одного из братьев во время ритуала, но в Риме среди знати секреты расходятся быстрее, чем пламя по кронам деревьев во времена лесных пожаров. Богам ведомо все, и уж точно известно им, что Юнхо лишь притворяется добродетельным, чтобы успокоить родных. В его помыслах нет ничего сакрального, как бы ни старался он год за годом соответствовать своей роли, и тем удивительнее, что никто вокруг этого не замечает. Они видят его стремление к учебе, но не обращают внимания на то, с какими книгами он проводит вечера в семейном саду, пока ночь не опустится на город и не спрячет выведенные на пергаменте слова так же ловко, как прячет Юнхо свое лицо при свете дня. Они хвалят его за совершенствование тела, но закрывают глаза на то, что он творит с ним в укромных закутках публичных бань, когда изображать кротость нрава уже становится непосильной для него ношей. Они пророчат ему стремительную карьеру, восхищаясь его амбициями и стремлением к лучшему, но не видят, какие желания прячутся на дне его темных даже под лучами солнца глаз. Но это люди, а люди по обыкновению слепы ко всему, что их самих не касается. Юнхо страшно от того, что сегодня смотреть на него будет что-то куда более древнее и внимательное. Не потому, что он стыдится — такое чувство ему неизвестно. Боги и сами не праведники. Если уж на то пошло, то Юнхо едва ли хуже того, кто убил своего брата ради величия, а потом возвысил себя и объявил частью пантеона, вечным покровителем города. Ему лишь жаль, что времена теперь другие, и никто не посмотрит на него с восхищением, если и его руки покроются кровью по причинам, не одобряемых никакими нравственными законами. Юнхо голоден, но не до славы, а до свободы, и смывая с себя перед ритуалом все лишнее и напускное, заполняет легкие обжигающим паром, лишь бы вздохнуть полной грудью. Он не чувствует себя чистым, когда выходит из купели. Капли стекают по коже, по рельефу мышц, достойным быть высеченным в камне, и внутри тревогой, смешанной с теплом, растекается предвкушение. Пусть хоть на день, но ему суждено узнать как жить другой, куда более великой, захватывающей жизнью. Горожане стекаются к Большому Цирку, и жажда горит в глазах каждого, пусть к той, что тревожит Юнхо, отравляет его с рождения, ей не приблизиться. Вино, сладкое и сдобренное специями, льется на пиру со скоростью, сравнимой с течением Тибра. Этого мало, но, наконец, в свете факелов, под рокот толпы, Юнхо, призванный жрецами, выходит и занимает свое место в конце процессии рядом с другим избранным знатным отпрыском. Юнхо чувствует его глупый страх, смешанный с желанием, чувствует, как с неба полной луной глядят на них боги, равнодушные и пресыщенные. Вся их цивилизация началась с варварства, и когда мощеные улицы и величественные храмы сменяются выбитым в камне секретным коридором, это ощущается лишь отчетливее. Во главе каждого гения стоят помыслы простые и плотские, но вспоминают об этом лишь на февральские иды. Луперки ведут их вперед, до самой священной пещеры. Свет факелов пляшет по скалистым стенам, не доставая до давящего, темнеющего над их головами свода. Здесь волчица выкормила близнецов, даровав им жизнь, обреченную на величие. Здесь мирские законы отходят в сторону, уступая место первобытному, ничем не прикрытому голоду. У Юнхо замирает сердце, когда козлу, блеяющему и рвущегося из пут от ужаса, взрезают горло. Кровь течет в пиалу, наполняя ее, и по цвету она ничем не отличается от вина, заполнившего дурманом его тело. Глаза жреца горят чем-то диким, когда он касается его лба перепачканными алым пальцами. Молоком смывают с него грехи, но Юнхо не чувствует себя очищенным. Он не может пошевелиться, наблюдая, как луперки срезают с козла шкуру, с ног до головы покрываясь грязью. Они срывают с себя одежду, вооружаясь нарезанными из окровавленной кожи плетьми, и их возбуждение от ритуала вырывается наружу горловыми, звериными воплями. Они не похожи на людей, скорее, на животных, когда стекаются к коридору и срываются с места, чтобы заполонить своим варварством улицы Рима. Второй спешит за ними, опасаясь оставаться в пещере без защиты, но Юнхо не торопится к нему присоединяться. Из темноты, незамеченные увлеченными своими деяниями людьми, смотрят на него два сверкающих глаза. Существо выплывает из мрака, обретая уловимые глазу очертания, и Юнхо с леденящей кровью ясностью признает в нем волка, с шерстью серой и блестящей от влаги. Его босые ноги примерзают к каменному полу, а сердце заходится так быстро, что тишина становится гулкой из-за прилившей к ушам крови. Волк фырчит, встряхиваясь — тени вздрагивают, обретая форму, мокрой шерстью облепляя массивное тело. Зверь ступает аккуратно, почти лениво, а потом застывает перед Юнхо, не отрывая от него внимательного, до костей пробирающего взгляда. Зверь достает ему до плеч, и одного удара лапой было бы достаточно, чтобы Юнхо испустил дух мгновенно. Но страха в нем нет, только — впервые в жизни — благоговение перед чем-то, что его и правда заслуживает. — Кто ты? — спрашивает Юнхо, с трудом размыкая пересохшие губы. Волк ведет мордой, принюхиваясь, а потом высовывает язык и касается капель молока на его шее, довольно жмурясь. Тело зверя вновь идет мелкой дрожью, а потом вдруг осыпается, обращаясь в пепел. Из его праха поднимается с коленей молодой мужчина, ростом с Юнхо, обнаженный и любопытный. Лицо его как будто выточено самым искусным скульптором — острые скулы, раскосые глаза, и правда смахивающие на волчьи, симметричные губы, изогнутые в усмешке. — Получается, твой брат, — хрипло отвечает мужчина, наклоняясь к нему и цепляясь ладонью за его затылок, оплетая пальцами вьющиеся волосы. — Смелости не занимать тебе, раз стоишь здесь, а не бежишь в свой город, построенный на моих костях. — Чего ты хочешь? — спрашивает Юнхо. Голод будоражит его тело, пробужденный властным прикосновением, и против своей воли, а может напротив следуя ей, подается он навстречу руке, твердо держащей его подернутую туманом голову. — Свободы, — выдыхает мужчина, носом прижимаясь к уху Юнхо и втягивая запах крови. Он ощущается осязаемым, реальным, а вовсе не из теней сотканным. Его голос звучит странно, манера речи старомодна, но от тела исходит жар, как от человека из плоти и крови. — Мести. Счастья? Чтобы меня помнили. Слова его что-то надрывают внутри Юнхо, скрытое так глубоко, что он до самой смерти надеялся туда не заглядывать. От этого его обдает злостью, и сдерживать он ее отчего-то не может. — Возьми, — отвечает Юнхо, и обнажает зубы в оскале, бросаясь на него. Его учили драться с честью и достоинством, но все его знания оказываются бесполезны перед этой чистой, звериной яростью, с которой незнакомец за него принимается. Камни впиваются в тело, когда Юнхо падает на пол, выворачиваясь из его мертвенной хватки. Руки скользят по коже, оставляя глубокие алые царапины. Дыхание сбивается, стоит его ладоням сомкнуться на чужой шее, а внутри поднимается чувство, знакомое ему лишь мельком — всепоглощающее, обжигающее, великолепное. Колено мужчины вдавливается в его грудную клетку до хруста ребер, отвлекая его достаточно, чтобы освободиться от удушья. Юнхо бьется под его весом, притягивая к лицу его руку и впиваясь в нее зубами. От боли хочется взвыть, но он все равно не сдается, на каждый подлый удар отвечая своим. Он не знает, сколько длится эта бойня — все сливается в одну сплошную вспышку из тепла чужого тела, стучащей в висках крови, сбитого дыхания. — Ты хорош, — смеется мужчина, а потом протаскивает его по камням, к стене отбрасывая. — В этом твоя проблема. Юнхо сплевывает кровь, и его ослепляет яростью от этих слов, несправедливых и обидных. Каждая часть его тела саднит и ноет, но он никогда не чувствовал в себе больше жизни, чем сейчас, и если это свобода, то он возьмет ее себе полностью. Он бросается вперед, забираясь на мужчину, локтем пережимает его шею, разъяренный и этой улыбкой, и откровенным весельем в глазах, блестящих в полумраке. — Кто ты? — повторяет он, надавливая на его горло, но отпускает, когда грудная клетка его соперника начинает судорожно вздрагивать. Тишина взрывается его хриплым кашлем, а потом взгляд его темнеет, и Юнхо видит, как борьба в нем сменяется тоской, знакомой ему не меньше этого леденящего гнева, который они разделили до этого. — Я потерял право носить свое имя, — признается мужчина, тяжело дыша. — Всем нужно имя, — говорит Юнхо, выпрямляясь. Мужчина не пытается его сбросить, замирая под ним, как будто слова смертного для него что-то значат. — Иначе кто тебя запомнит? — Ты хочешь меня запомнить? — удивленно спрашивает незнакомец, и Юнхо кивает, не медля ни секунды. Как объяснить, что ничего в его жизни не имело смысла до этой встречи? Если бы ему суждено было умереть от рук этого человека, он бы согласился, лишь бы уйти собой, а не жить с чужим лицом. — Я хочу забрать тебя с собой, — вместо этого говорит Юнхо, позволяя себе искренность. — Разве что в своем сердце, — отводит взгляд мужчина, и лицо его искажается так, как если бы это было больнее, чем драться насмерть. — Я не могу покинуть это место. — Тогда я буду сюда возвращаться, — обещает Юнхо, хватая его за подбородок пальцами и заставляя к себе повернуться. Он хмурится, не зная, как словами выразить, почему для него это важно. Нечистый дух, неупокоенная душа, проклятый бог — это не имеет значения. Лишь то, что ему впервые не тошно от того, что кровь течет по его венам, заставляя день за днем просыпаться. Тело говорит за него, когда он, не в силах сдержаться, сжимает свои бедра, наклоняясь к лицу незнакомца и впиваясь в него пальцами. Он и правда хочет забрать его полностью, начиная со срывающихся с покрасневших губ выдохов, заканчивая желанием, растекающимся между ними напряжением и жаром. Юнхо не суждено достичь величия, но он может до него дотронуться. Может прилипнуть к нему своими голодными пальцами, почувствовать на языке, впустить в себя, стать с ним одним целым. Здесь, далеко от жадных взглядов, он может позволить себе все, что угодно. — Ты можешь дать мне имя, — шепчет ему на ухо единственный бог, которому Юнхо согласен поклониться. — Минги, — отвечает Юнхо, запечатывая свою власть над ним, становясь единственным, кому принадлежит это имя. Он уносит в своем сердце не только это — но и голос, эхом разносящий по пещере не печаль, а удовольствие; горечь узнавания, липнущую к коже поцелуями; привкус крови во рту; бесконечное желание встретиться вновь. Глиняная фигурка волка занимает почетное место на его домашнем алтаре, и иногда Минги приходит к нему во снах, но лишь раз в году им дозволено встретиться во плоти. Этого мало, но Юнхо привык жить с голодом. Этого мало, но у Минги и того не было. Он становится единственным свидетелем безымянного брата, обреченного на небытие, но выдернутого из него простым смертным. И если повезет, когда придет его время уйти, Минги заберет его к себе, перехватив у берегов Ахерона.