Однажды

      Однажды случится: личность изменится, в твоей памяти останется прежней.       Цзин Юань вскидывает подбородок гордо, довольно хмыкает, обыгрывая взрослые привычки, и в свете солнца с укором сверкают ее всепоглощающие глаза, и это выбивает из колеи, потому что просвечивает ткань, контраст красного сквозь черный слишком жуткий. Поосторожней, глупый.       — Клянусь Вам, что никогда-никогда Вас не забуду! — выговаривает он, солнечный мальчик на своем сложном пути, и Цзинлю скептически смотрит на него исподлобья, странно поменявшись в лице. За полупрозрачной повязкой — кровь на снегу; за ней — недоверчивый прищур.       Однажды Цзинлю никто не вспомнит, это естественно, но Цзин Юань обещает, что будет помнить он; обещает своему Мастеру, будучи ничего не знающим и ни о чем несмыслящим мальчишкой с деревянным мечом. Цзин Юань обещает, вставая и падая, вставая и падая, когда цветы на Лофу те же, что и в будущем, те же, только краше, и тренировки изматывают, не жалея кожу, и небо — пестрым куполом, и трава — стрелами строго вверх; и Цзинлю — снежно-морозная и холодом замерзшая, как февральская стужа, но не пугает, как бы ей ни хотелось.       — Никогда не говори «никогда», — укоряет она и, подтолкнув его ногой под колени, легко опрокидывает на землю, не ухватывая в последний момент за запястье и позволяя упасть без страховки. В качестве наказания.       Пробегающие эмоции — на автоматизме, в нутре — пока не зияющая дыра. Ни-че-го укореняется, кривыми корнями впивается в область легких, оттого и воздух выходит со свистом; тело двигается, но ей не принадлежит, глаза воспринимают, но не обрабатывают то, что в ней неутомимо костенеет, замерзает до лучших времен.       Однажды эти времена придут, быть может. Однажды не будет больше страданий и благословения Эона, и не будет неестественных смертей, и надобности сторожить искусственное небо, и чудовищ, и далекого космоса. Однажды сменятся лица, однажды прошлые герои забудутся — некоторым вещам придется свершиться, потому что такова их судьба.       — Волю эмоциям не давай, — повторяет она, собирая его воедино, не поранив и пальца.       Хлопья снега приземляются ему на лоб посреди лета. Не холодно даже.       — С чем идет бок о бок смерть, Цзин Юань?       Вычленяет Цзинлю наиболее существенную часть вопроса, намеренно упуская все остальное, и Цзин Юань уныло, до откровенного обреченно улыбается ей в ответ. У него колет в районе сердца. Он обещает себе не думать о ее вопросах, как о той самой точке невозврата. .       — С… с разрушением, Мастер.

***

      Однажды станет ученик со своим учителем одним целым, зеркальным отражением. Не метафорически − вполне осязаемо.       Рано или поздно сменит свой ход время, и никто не поведает истины — ни физически, ни душевно не останется ничего прежнего. Весть вопиющая, весть прискорбная, — однажды всему придет конец.       Никак от этого не сбежать, нигде не скрыться — как он мог посчитать иначе?       Мара — не обычная простуда. Не обычная болезнь. Словом, передается воздушно-капельным путем от бессмертного к бессмертному, способному к заживлению телу. Риск выгореть внутренне, усталость, сравнимая с депрессивным эпизодом, потеря личности и кровожадность — схожие признаки заболевания сулят молниеносную кончину. И на его веках подобное случалось, уж отчетливо помнил Цзин Юань Квинтет, точнее, Инсина, точнее, вкус шуху и очень красное мясо — не достигают больные чистое, святое и шибко обманчивое не оттого, что помнят друзья, конечно, что им есть по кому скучать.       Цзин Юань помнит, кого взял под свою ответственность так просто — как будто не случалось Мары никогда. Одно решение — не случалось страшного; не падало небо, не кристаллизовался холод, не хрустели обмороженные кости, не говорила не своим голосом, не лила слез, не изучала все человеческое, постепенно сама становясь бесчеловечной. Все для того, чтобы не пришлось прощаться, не пришлось оплакивать ее также как остальных.       В других Сяньчжоу говорят: генерал, бывает, не спит ночами — крутит меж пальцев перо, не пишет ничего и ничего не рисует. Попытки отвлечься не помогают преодолеть смерть, а смерть — равно страху темноты; и то и другое — боязнь неизведанного. В других Сяньчжоу говорят: генерал мрачнеет каждый раз, когда оглядывается за плечо, избегает выходить прогуляться надолго и все чаще смотрит на звезды, в зеркало и на цветущий гроб господина Лочи, и, говорят, мерещится ему скверна, чья цель гноиться и мучить обладателя. Цзин Юань, говорят, долго-долго повторяет, вплавляет в голову, вжигает «Рано или поздно, однажды, Яоши».       Цзин Юань не рискует предполагать, не смеет допускать всерьез — сейчас допущение само по себе неслыханная дерзость — но может статься и так, что помощь Безымянных левым боком выйдет в плане не смертельно опасном. А быть может и так, что все падут достойно и за жертвенность свою?       Он скрещивает руки на груди, смотрит на двор с сотканным из нитей прошлого равнодушием, и нити отчего-то болью пропитаны, но он почти понимает, в чем проблема, в каких кошмарах, но выдерживает собственное равнодушие в дневном свете. Усмехается — распаленный задором молодости и раздражением, Яньцинь спорит с забавной милой девочкой, укравшей его победу, его меч и уверенность в себе. Цзин Юань щурится — там, наверху, припорошенная черепица, белые волосы и обилие темно-синих одежд, — забравшаяся на крышу, Цзинлю тайком в тени, как случайный наблюдатель за чужой охотой, и никто из Облачных рыцарей ее не знает, не помнит и не замечает. Кажется, не место здесь чудовищу, достойному исчезнуть в Доме кандалов?       По земле скользит большая странная тень, и он, насторожившись, взгляд поднимает, ожидая разговора и формальных приветствий — там никого.       Но чудится смех в звуке, с которым ложится снег.       Он спохватывается — тело на мгновение пробивает дрожью, и от этого ему становится тухло и тошно, — но Яньцин с другого конца двора выгибает брови вопросительно, глядя заинтересованно на пару со своей собеседницей, точно не понимая, шутка ли это или что-то произошло.       Ха-ха-ха.       Цзинлю на крыше больше нет.       Цзин Юань проводит рукой по лицу, оттягивая веки, оправдывается усталостью. Нет никакого смеха, звенящего заиндевелыми ветками, нет хохота беспощадной Мары. Голос болезни едва человеческий, но не едва ли от того, что он выше бытия людского.       Смех в звуке рваный и хриплый, сдавленный.       Смеется, смеется, смеется что-то в звуке, с которым ложится снег, но никто этот смех не слышит. Чей он, спрашивает себя Цзин Юань, пока одна из тварей Изобилия разваливается на части, не регенерируя себя обратно больше. Чей он, спрашивает он, сглатывая ком в горле, зажимает ладонями уши так плотно, как только может, и череп ее едва не проламывается, а может, так было бы лучше для всех, а как насчет того, чтобы покончить с ней раньше времени?       Дыхание перехватывает.       — Я знал, что встречу Вас здесь, — говорит он, стараясь ступать осторожно, перешагивая через черную кровь и трещины под ногами. — Могу ли я спросить у Вас кое-что?       — Что?       Узнавание скребется на корке создания. Он узнает вычеркнутую из истории душу — она все также молчалива и нет в замерзшей Цзинлю признания собственных страхов, но есть воющая метель, следующая за ней по пятам, и трещащие на морозе деревья, и хруст льда, и рушащиеся сосульки, и глубокая скорбь, и горечь, и сожаления, оставшиеся на тени той, кого он по ошибке считал собой.       Он помнит прошлую Зиницу — «Клянусь что никогда-никогда Вас не забуду!» — Цзинлю не помнит, чтобы отличилась от прошлой себя.       — Вы хотели, чтобы Ваш ученик был храбрым, Цзинлю? — он шепчет, пытаясь вообразить ее — смерзший лед режет отточено до уродливых ран яркий огонек, огонек аметистово-фиолетовый, указывающий путь потерявшимся в себе путникам. — Простите, кажется, я начал слышать.       Цзинлю отмерает, оборачивается полубоком. Бликует лезвие, вгоняемое обратно в ножны, — оружие старого друга, уцелевшее от невероятного уровеня контроля. Лицо отсутствующее, безэмоциональное и пустое, глаза ярко-розовые, нераскаленные — Цзин Юань чувствует, как узнавание дышит ему в затылок, но они не те чудовищные, пылающие сожженными мирами и жаждущие разорвать на клочья — моргают совершенно обычно. Пал идет изо рта и вздымается грудная клетка, доказывая, что она не замороженная статуя.       Он представляет, что в голове ее проносятся сотни, тысячи мыслей.       — Слышать? Что именно?       Цзин Юань улыбается обреченно, не зная, предполагая только, что кажется ей, будто лопается обмороженная кожа на его лице, обнажая замороженные мясо-кровь-кости-черап. Бедная, бедная воительница, чьи подвиги рассыпались пеплом — прокаженная не меньше, затянутая в такой же порочный круг времени и много-раз-тысячелетнюю несправедливость-чумы. Рецедивы — не доказательство ее порочной, гнусной натуры, и не изменило его мнение ни капли ни одно из ее преступлений.       Слышишь, Цзин Юань? Слышишь?       — Болезнь начала звать тебя?       Чтобы унять нервную дрожь в пальцах, он прикладывает к ним другую ладонь, прячущую полумесяцы от ногтей — еще один признак заражения, но он не расскажет об этом, как не расскажет о золоте крови, о Разрушении, о безудержном желании утопить Альянс в неописуемой жестокости.       Мара заставляет людей делать страшные вещи.       Любовь заставила Цзин Юаня простить Цзинлю, и ее свобода все еще не обернулась чудовищной ошибкой.       Значит, все в порядке? Если в самом деле не мучают приступы, значит, она сможет помочь, раз уж способна адаптироваться, но не сойти с ума? Не морозом ли спаслась, текущим в жилах, тем самым, что таился в сердце не счесть как давно, сковывая и сдерживая? Что будет, когда ты оттаешь, Цзинлю?       А потом, смотря лишь в одну точку на бледном лице, он рассказал все, но под тяжестью, рухнувшей на плечи в один момент, не удалось найти для нее слова.       Потому что никак спасти ее не смог, как не смог спасти остальных, как не смог спасти себя.

***

      Однажды Цзин Юаня не станет — рано или поздно от Мастера Меча не останется ничего прежнего, как и ото всех, унаследовавших одну общую особенность. Однажды не станет и Цзинлю — нескончаемый дурной сон; искаженная проклятием картина; рано или поздно монстр, ничем не похожий на легендарную Зиницу, заполнит изящные черты лица, растворит характер и душу, и когда все свершится — на нее обрушится последний удар, ровно также, как пронзят его когда-нибудь мечи его ученика.       — Не боитесь поддаться этому? — он спрашивает ее, и, быть может, она понимает, как ему самому страшно, дико и безбрежно.       — Нет, потому что когда все случится, все будет хорошо.       И ему не нужно прислушиваться, чтобы заметить тишину смертельную. Выбранное место — руины прошлого, воронка закручивается над их головами, сквозь нее все так же не пробивается ни единой звезды. Дует ветер, вздымая, кружит снег белыми частицами вокруг них, и вокруг волос Цзинлю, таких же белых-белых, и безупречно круглыми витками красуются частицы вокруг нее не то нимбом, не то чудотворной аурой. Светлой и непорочной, если не думать, если не вспоминать подвиги и диск луны, озаривщий непроглядную тьму.       Цзин Юань дышит часто и неглубоко, ощущая, как сжимается горло. У тела перед ними рука разломилась по сгибу локтя: под слабо выглядывающим солнцем блестит… Нет, не блестит, и не торчит кость, и не искажено лицо в ужасе.       Цзинлю рядом, конечно, видит то же самое — Мара-искушение страшные видения приносит. Рука, облаченная в перчатку, сжимает рукоять, тыкает лезвием в безжизненный камень, не получив ни движения в ответ, и Цзин Юань, будто завороженный, тянется к ее мечу, будто сам попробовать желает. Пальцы ложатся на ее, один меч на двоих, а перед ними — всего лишь каменное изваяние, вылепленное в человека.       Дрожь, исходящая откуда-то из позвоночника, пронизывает все его органы.       — В Альянсе нет места для слабых, нет места для нерешительных, неокрепших духом, для таких, как я, Цзин Юань, места здесь нет, и не будет для того, в кого однажды обратишься ты.       Однажды, думает он с ужасом.       — Пустая оболочка, Мастер, — он кивает в ответ задумчиво и, с досадой взглянув на меч в их руках, делает шаг назад, разрывая контакт, отпуская. — Я понимаю.       — Нет, не понимаешь.       Цзин Юань пытается отгородиться от этого понимания, давящего и отчаянного, словно делится она собственными открытыми ранами, рассказывает о нескончаемом конце, чтобы помочь, чтобы спасти, чтобы не видеть его в числе мертвых, которые и без того приходят во снах.       — Однажды ты поддашься, но пока еще держишься, пока еще дышишь, существуешь и сражаешься, внимания не обращай, — сердце колотится — меч Цзинлю возращается обратно в ножны однажды им же она перережет его горло, он увидит — в ее руках его собственная голова, и бегут трещины по строгому «я», осыпается маска, обличая то, что приходится скрывать. — Если не ощущается — значит, этого нет. Если другие не откликаются — значит, никто не говорит. Если гнев кипит — значит, уходи где бы ты ни был в этот момент, запомнишь? Запомнишь все, что я тебе говорю?       Она поворачивает голову, и взгляд этот ему знаком страшно и болезненно.       Луна — не серебристая на синем небосводе голограммы; красных и черных цветов.       Луна не серебром-серая, и пугает.       Глаза Цзинлю в этом мареве красные, как багровый закат, как красная кровь, питающая землю. Смотри, Цзин Юань, однажды тебя забудут точно так же, как ее – перепишут историю один днем: генерал Сяньчжоу Лофу – существо Милостивой Медикус, оно заберет твою душу, остановиться не сможет, пиршество кровавое устроит. Однажды ты поднимешь глефу — Маре подвержены все и каждый, и ей нравится управлять витками страха под кожей, и она все поглощает и поглощает, и, чего уж таить, однажды как раз-таки ее Цзинлю сдержать не сможет в тебе, в себе, в вас обоих.       — Строить стену, будто бы ничего не чувствуешь… звучит утешающе, бесспорно, — Цзин Юань улыбается вынужденно, накрывает ладонями ее плечи фривольно, касается на свой страх и риск, развеивая кошмар наяву, но от холода становится все тяжелее дышать, когда она позволяет ему эту вольность. — С… спасибо.       — Не обещаю, что Комиссия не придет за тобой, но обещаю, что на первое время тебе станет легче, — она вздыхает, и ее голос — стальной и будто бы чужой — неестественный и искаженный до металлических отголосков, но Цзин Юань лишь поджимает губы, не трусит, не сбегает — останавливается и смотрит в ответ бесстрашно и с вызовом, как стратег, как ученик, повидавший сотни пораженных божественным плодом.       Контроль ее ощущается кожей: тонкая нить, удерживающая волю — и от одного прикосновения, когда она хватается за одну из его рук на ее плече, ее волокна истончаются, несмотря на отсутствующие попытки изящных тонких пальцев остановить движение.       Гниль приносит ветром, совсем слабую, едва заметную, если забыть о зимней свежести.       Вьюга плачет в своем вое.       Вьюга цепляется за его запястье с чрезмерной силой, сцеловывает слезы колюче, ибо не могла по-другому, ибо поселилась на кончиках пальцев и в глубине сердца.       — Цзинлю, — слова приходят сами, бездумно. — Мне не страшно.       Вьюга тянет его за собой, и горячее дыхание проклятия – непредсказуемого, необратимого, рискованного – обжигает ушную раковину:       «Попробуй сказать это, когда я найду тебя снова».       Цзин Юань в омут вглядывается, в черные дыры, горящие и притягивающие. Молния искрит, готовая в очередной раз выиграть право на жизнь, но все, наконец, становится на место: холод под одежду забирается, ветер поднимается, красные — только ее глаза.       – Слушай, ты не видел мою повязку?