Под чужим небом

      Познавали ли вы когда-нибудь вкус настоящего предательства от тех, на кого бы никогда не подумали? Ощущение на языке неимоверно горькое, будто тобой была выпита желчь парнокопытного создания. Это настолько омерзительно и вместе с этим неожиданно, что тебе приходится застыть на месте и ловить воздух ртом, пока в тебя летит вся грязь, а по твоему телу льётся чужая желчь.       Вначале от него просто отказались, и Хайнца стали воспитывать дикие кошки. Даже от них малыш получил больше любви, такую необходимую человеку. В какой-то момент нашего маугли забрали в дом обратно, возможно, им нужен был помощник в быту. А затем родился второй сын — и про первого вновь благополучно забыли, каждый раз оставляя его голодать на крыльце в костюме садового гнома.       — Bewegen Sie sich nicht!       Горечь не проходила, лишь меняла форму, расползаясь по телу медленно и неотвратимо, оседая где-то под рёбрами тяжёлым, вязким комком. Хайнц сглатывал снова и снова, но ощущение не уходило, будто ему и правда дали выпить что-то живое и противоестественное, и теперь это что-то шевелилось внутри, напоминая о себе каждым вдохом. Он стоял на палубе и смотрел, как берег постепенно отдалялся, превращаясь в тонкую линию на горизонте. Никто не бежал следом, не махал рукой. На палубе радостно прыгали родители и обнимались. Обман удался. Стоило всего лишь попросить старшего сына сходить в картонный магазин.       И именно это оказалось окончательным выстрелом в грудь.       Гудок корабля прокатился по воздуху низко и глухо, будто подводя черту под всем, что было раньше. Слёзы застряли где-то глубоко, не доходя до глаз, словно организм сам решил, что тратить влагу на такую мелочь — непозволительная роскошь.       — Надеюсь, это к лучшему, — подумал он.       Ночью холод пробирался под одежду, цеплялся за кости и напоминал о себе так же настойчиво, как прошлое. Хайнц кутался во всё, что находил, и думал о том, что дикие кошки, при всей своей свирепости, хотя бы грели друг друга. Люди же предпочитали держаться на расстоянии. Особенно от тех, кто мог напомнить им о собственных ошибках. По крайней мере, здесь никто не запрещал ему двигаться, как делал это собственный отец. Парень согревался, пока драил палубу — такова цена поездки. И всё же ситуация сложилась лучше, потому что его могли просто вышвырнуть с борта в океан, в чьих глубинах поджидали кровожадные акулы.       Боцман отдавал команды резко и грубо, на языке, который Хайнц знал слишком хорошо, чтобы не понимать скрытого в нём раздражения, но недостаточно хорошо, чтобы позволить себе возражать. Он всегда слушался. Этот навык, отточенный с детства, был рефлексом: замирать, когда приказывают, и двигаться только тогда, когда разрешат. В этом, по крайней мере, он был хорош.       Спустя пару недель корабль причалил. Порт Америки встретил его запахом ржавчины, рыбы и чужого пота, который невозможно выветрить из одежды. Здесь не было времени на раздумья и сожаления. Его спросили прямо, без предисловий и сантиментов:       — Работать будешь?       В Друсельштейнских школах изучение иностранных языков не было качественным, потому Хайнцу пришлось несладко. Но, к счастью, хиленький базовый уровень он знал.       Хайнц кивнул без единого мига на раздумья. В тот момент выбор казался призрачным миражом, а кивок единственным шансом удержаться на плаву. Так он получил призрачную возможность не сгинуть от голода в чужом краю. Ящики, контейнеры, израненные в кровь костяшки пальцев и ноющая спина к вечеру — всё это вдруг стало более осязаемым, чем любые его прежние подработки на родине. По крайней мере, здесь его присутствие имело вес, измеряемый в перенесённых килограммах, а не в тщетных ожиданиях, которые он так и не смог оправдать.       Когда солнце скрылось за портовыми кранами, Хайнц опустился прямо на холодный бетон, прислонившись к ящикам, и впервые за долгое время позволил себе выдохнуть. Он всё ещё был никому не нужен. Но теперь, по крайней мере, знал, за что ему платят, и почему пока позволяют остаться.       Иногда ему снился дом, которого у него никогда не было и который он, возможно, так и не научился бы называть этим словом. Под чужим небом звёзды казались дальше и холоднее, чем прежде. Они безмолвно парили над ним, равнодушные и далёкие, такие же чужие, как и всё вокруг. Хайнц смотрел на них, лёжа на жёсткой поверхности, и думал о том, что, возможно, именно так и выглядит свобода: когда тебя больше никто не держит, но и ждать тебя тоже некому. Утром Хайнц снова работал с тяжестями, цепляясь за примитивную логику:       «Пока я жив, могу работать. Если я могу работать, смогу жить».