Актер по призванию

ГЛАВА 15 Тот, кто прячется от камер После того дня в маленькой квартире с облезлой краской и словом «влюблён» в воздухе жизнь внешне почти не изменилась. Те же интервью. Те же вопросы про «динамику напарников», «секрет химии» и «любимые сцены». Те же конференц‑залы, гримёрки, кафе у студии. Разница была в том, что теперь между ними существовало два мира. В одном — они по‑прежнему были «Кан Дже Хён и Чон Мин Гю», «Хван Ин Хо и Сон Ки Хун», удобный комплект для промо, про который писали: «безупречный технарь и искренняя выскочка». Они сидели рядом на диванчиках для ток‑шоу, говорили правильные, безопасные вещи, улыбались в камеры. В другом — они сидели напротив друг друга за маленькими столиками в неприметных местах, куда не доходили объективы. Говорили вслух то, что нельзя было сказать ни одному журналисту. Прикасались без сценария. Этот второй мир приходилось тщательно беречь. И Ин Хо охранял его, как привык охранять всё важное. *** — Это самая идиотская маскировка в истории, — сказал Ки Хун, глядя на своё отражение в тёмной витрине. Кепка, надвинутая на глаза, маска, закрывающая половину лица. Поверх худи — ничего примечательного. Только походка всё равно выдавала в нём человека, которому слишком много лет говорили: «Вы — в кадре». — Работает, — сухо ответил Ин Хо, поправляя свою чёрную бейсболку. У него маска была чёрной, без рисунков, идеально гладкой. Конечно. Они стояли в узком переулке в районе между Синчоном и Хондэ, перед маленьким кинотеатром, где крутили старые фильмы и утренние сеансы арт‑хауса. Табло у входа показывало: «Весна, лето, осень, зима... и снова весна. Спецпоказ». — Тебе не кажется это... — Ки Хун махнул рукой, — символичным?   Он усмехнулся. — Я боюсь, после этого просмотра ты решишь уйти в монастырь и окончательно откажешься от наших свиданий. — Это был ты, кто предложил этот фильм, — напомнил ему Ин Хо. — Я здесь лишь как... сопровождающий. Он сказал это тоном, который можно было принять за шутку. Но под ним лежало: *я пришёл, потому что ты позвал. Потому что ты — причина*. — Пойдём, — сказал он, бросив короткий взгляд по сторонам. Этот взгляд был уже привычным: оценка. Выходы, камеры, возможно ли, что кто‑то из фанатов окажется тут в полпервого дня. — Расслабься, — прошептал ему Ки Хун, наклоняясь ближе. — Здесь больше вероятность встретить моего преподавателя по философии, чем репортёра. — Меня твой преподаватель по философии пугает больше, — отозвался он. — Он наверняка задаст вопросы, на которые мне не захочется отвечать. — Типа «в чём смысл жизни»? — хмыкнул Ки Хун. — Типа «зачем вы пришли сюда с этим парнем, а не на премьеру собственного фильма», — уточнил Ин Хо. Они купили два билета у полусонной кассирши. В зале было человек десять — парочки постарше, двое студентов с блокнотами, один мужчина в одиночестве. Никто из них не смотрел в их сторону. Когда свет погас, напряжение в плечах Ин Хо чуть‑чуть ослабло. Это было непривычное ощущение: *никто не смотрит*. Можно было, наконец, самому стать зрителем. *** В фильме тянулись сезоны года. Весна с мальчиком‑учеником. Лето с первой страстью. Осень с преступлением и виной. Зима с попыткой искупления. Тишина в зале была та самая, густая, концентрированная. Только время от времени — шуршание пакетов, приглушённый кашель. Ки Хун смотрел на экран и одновременно краем сознания — на профиль рядом. Удивительно было то, как у Ин Хо менялось выражение лица. Незаметно для непосвящённого. Но он уже знал его слишком хорошо. На сцене, где мальчик жестоко связывает рыбу, лягушку и змею, губы Хвана чуть сжались.   На сцене, где юноша бежит в отчаянии по снегу, у него дернулась жилка на виске.   На сцене, где старый монах уносит дверь на спине, глаза стали чуть темнее. *Он пропускает это через себя*, — подумал Ки Хун. — *Всегда. Даже когда говорит, что всё просчитывает*. Ин Хо, в свою очередь, ловил периферийным зрением, как рядом кто‑то то наклоняется вперёд, то откидывается, то чуть прикрывает рот кулаком, когда эмоции становятся слишком явными. Он отметил, как у того на сцене с утоплением первой любви дрогнули ресницы — и как тот не отводил взгляда, хотя мог бы. *В нём всегда было больше мужества смотреть в боль, чем он себе признавал,* — неожиданно пришло ему в голову. Во время титров они некоторое время сидели молча. Свет ещё не включили, зал не спешил вставать. В горле стоял ком. У обоих — каждый по своим причинам. — Ну... — первым нарушил тишину Ки Хун, тихо, чтобы не разорвать атмосферу грубо. — И как тебе дубль два? — Дубль два чего? — не понял Ин Хо. — Ты же говорил, что смотрел его в университете, — напомнил Ки Хун. — Тогда — как хороший студент. Сейчас — как...   Он повернул к нему голову. — ...как человек, который сам уже прожил пару сезонов. Ин Хо усмехнулся. — Тогда я думал о структуре, — сказал он. — О том, как режиссёр выстраивает цикл. Как повторяются мотивы.   Плечи его чуть опустились. — Сейчас... — он посмотрел на экран, где бежали иероглифы титров, — я думал о том, что...   Он замолчал. — Что? — мягко подтолкнул его Ки Хун. — Что некоторые круги... — тихо сказал он, — не надо проходить по два раза. Сказано было вроде бы про героя фильма, возвращающегося к началу. Ки Хун услышал и другой пласт: *про тебя и твой круг с отцом, про вечное бегство от самого себя, про то, что ты сейчас "пытаешься" выбрать другой путь*. Он слегка толкнул его плечом. — Это попытка сказать, что ты не хочешь ещё раз бросать всё и уходить в горы? — усмехнулся он. — Это попытка сказать, — ответил Ин Хо, — что, возможно, в этот раз мне... есть с кем остаться в этом мире, а не сбегать. Глаза у Ки Хуна потеплели. *** Они начали видеть друг друга «просто так» примерно пару раз в неделю. Иногда — чаще, если графики позволяли. — Я нашёл одно место, — писал Ки Хун. — Тут подают такую кимчи‑чиге, что ты забудешь про свою куриную грудку. — Я нашёл одно место, — писал в ответ Ин Хо. — Там такие спрятанные кабинки, что даже твой Сан У нас не найдёт. Они обменивались адресами, как раньше — заметками к сценам. Первый раз в маленьком ресторане в спальном районе Ин Хо был напряжён почти физически. Он пришёл на полчаса раньше. Осмотрел зал. Оценил, где камеры, где окна, кто за стойкой. — Вы кого‑то ждёте? — осторожно поинтересовалась хозяйка — женщина лет пятидесяти с тёплым взглядом. — Другa, — автоматически ответил он. Слово «друг» прозвучало... не как ложь. Он действительно теперь мог назвать его другом. Просто этим всё не ограничивалось. — Вот здесь вам будет спокойно, — хозяйка показала им столик в углу, полузакрытый деревянной перегородкой. Когда через двадцать минут ввалился Ки Хун — как всегда, чуть задержавшись, с извиняющейся улыбкой, — напряжение в плечах Ин Хо немного отпустило. — Ты опаздываешь, — заметил он. — Пробки, — отмахнулся тот. — И... — он понизил голос, — мне приходилось выбирать маску под твой лук. Я не могу прийти в розовой, когда ты... — он обвёл рукой его чёрную бейсболку, пальто и маску, — представляешь собой манифест минимализма. — Рад, что ты согласовываешь свой гардероб с моей паранойей, — ответил Ин Хо. Они сели. — Ты как будто играешь в шпионский триллер, — сказал Ки Хун, наблюдая, как тот рефлекторно смотрит по сторонам всякий раз, когда дверь открывается. — Если сейчас зайдёт официант, ты его тоже заподозришь? — Я заподозрю его в желании поставить нам еду на стол, — сказал Ин Хо. — И это единственное желание, которое я приветствую. — Окей, — примирительно поднял руки Ки Хун. — Я буду вести себя тихо. Не буду смеяться так, чтобы нас было слышно на другой конец улицы. Не буду трогать тебя за руку на виду. Не буду смотреть на тебя так, как будто ты событие века.   Он улыбнулся. — По крайней мере, постараюсь. Он сказал это мягко. Без упрёка. Скорее — как признание: *я вижу твой страх. Я готов его учитывать*. — Я... — выдохнул Ин Хо, — пытаюсь... тоже.   Он посмотрел на него. — Но иногда у меня получается... только наполовину. Официант принёс миску с дымящимся супом, тарелки, бокалы с водой. Они начали есть, и разговор, как ни странно, помимо всех этих опасений, пошёл... спокойно. Не про серию, не про рейтинги, не про статьи. Про то, как Ки Хун в детстве боялся тёмных подъездов, но всегда шёл впереди, чтобы младшие не увидели, что он боится.   Про то, как Ин Хо в школе всегда выбирал места у окна, чтобы не чувствовать себя в клетке.   Про то, что у обоих были странные привычки: Ки Хун, например, проверял дверь по три раза, когда уходил, а Ин Хо — дважды возвращался за забытыми мелочами, потому что ненавидел незавершённость. — Ты всё время говоришь, что боишься... — сказал в какой‑то момент Ки Хун, ковыряя палочками кучу риса. — Но чего именно? — В очереди? — попытался пошутить Ин Хо. — В нас, — уточнил тот. Он смотрел серьёзно. — Ты уже говорил про отца, про индустрию, про мой бедный карьерный путь...   Он усмехнулся. — Но... если убрать все внешнее... чего ты боишься "внутри"? Ин Хо подумал. Это был тот вопрос, от которого он сам всё время уходил, переключая внимание на «обстоятельства». — Зависимости, — сказал он наконец. Ки Хун вскинул бровь. — В смысле, — уточнил он, — ты боишься, что будешь от меня зависеть? — Я всю жизнь строил систему, — медленно произнёс Ин Хо. — Такую, в которой никто не имел надо мной полной власти. Ни отец. Ни работа. Ни режиссёры.   Он слегка усмехнулся. — Я даже эмоции держал... — он сделал жест рукой, будто прикручивал вентиль, — под контролем.   Взгляд его смягчился. — А сейчас... — он выдохнул, — я чувствую, что часть моего дня зависит от того, напишешь ли ты мне. Увидимся ли мы.   Он чуть улыбнулся. — И это... пугает. — И нравится? — мягко добавил Ки Хун. Ин Хо встретился с ним взглядом. — Да, — признался он. — И нравится. Ответ был не исчерпывающим. Но намного честнее любых «это просто удобно». — Я не хочу, чтобы ты стал... — продолжил он, — ещё одной...   Он поискал слово. — ...обязанностью, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты был... выбором. Эта разница была важнее, чем можно было бы подумать. Ки Хун замолчал на секунду, пережёвывая эти слова. — Я не хочу, чтобы ты жил так, будто тебя... держат за горло, — ответил он. — Даже если этим горлом буду я.   Ки Хун поджал губы. — Если когда‑нибудь ты почувствуешь, что наша связь — это... не «мы», а «я давлю на тебя» — говори об этом. Он сказал это с той же честностью, с которой когда‑то признался: «Я влюблён». *** Ин Хо постепенно... разжимал руки. Не за один вечер, не за одну встречу. Сначала — он перестал оглядываться каждый раз, когда дверь в маленький ресторан открывалась.   Потом — позволил себе оставить кепку на сиденье, когда окна зашторили и в зале не было никого, кроме пары пожилых посетителей, которым было искренне всё равно, кто там за перегородкой смеётся над шутками про блокноты. В кино он однажды поймал себя на том, что не думал о том, как они выглядят со стороны — только о том, что рядом кто‑то тихо дышит, улыбается в нужных местах, шевелит пальцами, когда нервничает. В его внутреннем расписании появились странные блоки: «время, когда мы просто сидим». И — это не казалось потраченной впустую инвестицией. *** Однажды они встретились в маленьком чайном домике в районе Самчхон‑дона. Внутри было почти пусто. Низкие столики, циновки, мягкий свет. Из динамиков — тихая инструментальная музыка. Хозяйка, женщина в ханбоке, проводила их к дальнему столику в нише, где можно было сидеть, поджав ноги, и говорить так, чтобы никто не слышал. — Здесь у нас обычно сидят пары, — сказала она, улыбаясь. Ки Хун кашлянул. — Мы... — начал он. — Мы тоже нуждаемся в... приватности, — спокойно сказал Ин Хо. Женщина только кивнула, не задавая вопросов. — Круто, — шепнул Ки Хун, когда она ушла. — Мне кажется, она шипперит нас сильнее, чем интернет. — Она просто понимает, что людям иногда нужно место, где на них не смотрят, — отозвался тот. Они заказали чай — один жасминовый, другой — с корицей и имбирём. — Нам надо... — начал Ки Хун, когда хозяйка ушла, — поговорить...   Он поморщился. — Я слишком часто это говорю? Звучит, будто мы всё время на грани расставания. — Нам надо поговорить — это лучше, чем «нам надо не видеться, не разговаривать и притворятся», — заметил Ин Хо. — Так что продолжай. — Окей, — он обхватил чашку ладонями, грея пальцы. — Нам надо поговорить... о границах. Он поднял глаза. — Не только... на публике, — уточнил. — Но и между нами.   Он чуть улыбнулся. — Ты — человек, который всю жизнь строил границы, — сказал он. — Я — человек, который всю жизнь... "залезал" за чужие.   Он вздохнул. — Если мы... — он слегка покраснел, — встречаемся, нам надо... знать, где мы... не переступаем. — Например? — спокойно спросил Ин Хо. — Например... — он поднял один палец, — карьера. Он стал серьёзнее. — Я не хочу... — сказал он, — чтобы ты отказывался от хороших проектов только потому, что там не будет меня.   Он криво усмехнулся. — Даже если во мне сейчас кричит мелкий эгоист: «Играй только с ним». — Он в тебе кричит не только сейчас, — заметил Ин Хо. — Я знаю, — фыркнул он. — Но я стараюсь его воспитывать.   Он вздохнул. — И я не хочу, — добавил он, — чтобы ты... прятал меня настолько, что я начну чувствовать себя...   Слово не шло. — ...пятном на репутации, — подсказал Ин Хо. Ки Хун вскинул на него глаза. — Типо того, — тихо сказал он. — Я понимаю, почему сейчас мы... в тени. Это...   Он разжал пальцы. — Это не «стыд». Это... осторожность. Но если когда‑нибудь это станет стыдом — я...   Он чуть усмехнулся безрадостно. — ...я, наверное, не выдержу. На секунду стало очень тихо. — Если когда-нибудь мне станет... стыдно за тебя, — спокойно сказал Ин Хо, — это будет означать, что я... перестал быть тем, кем хочу быть.   Он покачал головой. — Я... не хочу туда возвращаться. — Тогда... — Ки Хун кивнул, — у нас есть одно правило: мы не делаем друг друга невидимыми.   Он усмехнулся. — Для мира — да. Для себя — нет. — Это звучит как... — заметил Ин Хо, — профиль для нашего третьего сезона. — Какой ужас, — скривился тот. — Представляешь, если сценаристка узнает? Она же впишет нас в какой‑нибудь арт‑хаусный спин‑офф. Они оба рассмеялись. — А ты? — мягко спросил через минуту Ки Хун. — Какие... границы важны для тебя?   Он сделал глоток чая. — Я знаю, что ты... не любишь терять контроль, — сказал он. — Что ещё? Ин Хо задумался. — Я... — он чуть улыбнулся, — не хочу, чтобы...   Он поднял глаза. — Чтобы ты... отказался от своей «естественности» ради меня, — сказал он. — Ради нас.   Он чуть усмехнулся. — Я так долго боролся с тем, чтобы ты тоже обрёл хотя бы абстрактную систему, — добавил он. — Но если ты вдруг протянешь нездоровый блокнот и скажешь: «Я теперь не шучу, не импровизирую и не смеюсь, потому что боюсь разрушить твой порядок», — я...   Он покачал головой. — ...я не хочу этого. — А я думал, ты мечтаешь об этом, — театрально вздохнул Ки Хун. — «Мягкий, структурированный, предсказуемый Сон Ки Хун». — Нет, — серьёзно ответил Ин Хо. — Тогда это будешь уже не ты. Он замолчал. — И ещё, — добавил он, — я хочу, чтобы мы... не растворились друг в друге настолько, чтобы забыть...   Он подбирал слова. — ...кто мы по отдельности.  — Нужно хотя бы постараться.  Он кивнул. — Я — не только «часть дуэта». И ты — тоже. Ки Хун некоторое время молчал. — А что, если я хочу иногда растворяться? — тихо спросил он. — Просто... чтобы отдохнуть от себя. — Тогда... — мягко ответил он, — мы будем... собирать тебя обратно. Весь. Без потерь. Тишина, которая повисла после этих слов, была не неловкой. Скорее — как одеяло: тёплая и немного тяжёлая. *** Однажды после такого вечера в одном из кафе они вышли на улицу — и обнаружили, что не хотят расходиться. — Куда тебе? — спросил Ин Хо. — В сторону Хондэ? — В сторону... — Ки Хун неопределённо махнул рукой, — в сторону «туда, где можно ещё немного побыть не актёрами». Он улыбнулся. — Пойдём пешком, — предложил он. — Без маршрута. Ин Хо колебался секунду — внутренний метроном требовал: «дом, отдых, завтра дела». Потом посмотрел на ночь. Город был красив. Слишком красив для того, чтобы снова спрятаться от него за стеклом тридцать второго этажа. — Пойдём, — сказал он. Они пошли. Без карты. Без цели. Просто рядом. Сначала — по более оживлённым улицам, где витрины ещё светились, а редкие прохожие спешили по своим делам. Они шли на расстоянии полушага, разговаривая о мелочах. — У меня в детстве была собака, — рассказывал Ки Хун. — Я назвал её «Прокурор», чтобы отец друга нервничал каждый раз, когда мы её звали. — Я в детстве хотел завести собаку, — отвечал Ин Хо. — Но отец сказал, что мы и так живём «как в зоопарке». Они шутили. Смеялись. Иногда — просто молчали. Где‑то на середине пути, когда круг людей вокруг редел, а улицы становились тише, их руки начали... иногда касаться. Сначала — случайно. Пальцы задели друг друга — и оба, почти рефлекторно, отдёрнули. Потом — менее случайно. В узком переулке, где на стенах висели старые вывески, а над головой перекрещивались провода, Ки Хун, чуть притормозив, дал локтем понять: «я здесь». Их предплечья соприкоснулись. На мгновение ни один не отодвинулся. Ветер был прохладным, но от этих контактов становилось теплее. В какой‑то момент, когда они уже свернули на почти безлюдную улицу с небольшими домами и тёмными окнами, Ин Хо почувствовал, как чья‑то ладонь осторожно скользнула по его пальцам. Задержалась. Он посмотрел вниз. Их руки были рядом — настолько близко, что достаточно было "шага". Он поднял глаза. Ки Хун смотрел на него. Без своей привычной кривой улыбки, без иронии. Просто... ждал. Внутренний контроль вздохнул. Он слегка повернул кисть. Переплёл пальцы с его. Рука оказалась тёплой, сухой, чуть дрожащей. — Всё, — тихо сказал Ки Хун. — Теперь я официально несу ответственность за то, чтобы ты не наткнулся на столб. — Я всегда обхожу препятствия, — ответил Ин Хо. — Я — твоё главное препятствие, — хмыкнул тот. — Ты — моё главное решение, — спокойно парировал он. Они шли дальше, держась за руки. Когда вдалеке слышались шаги или появлялся чей‑то силуэт, они по негласному согласию размыкали пальцы, делали вид, что рассматривают витрину или вывеску. Когда улица снова пустела — их руки находили друг друга сами. Это была та самая бытовая близость, которая иногда сильнее любых страстных сцен: привычка, тепло, уверенность, что рядом есть кто‑то, кого можно коснуться. *** — Ты когда‑нибудь... — спросил вдруг Ки Хун, — представлял себе...   Он замялся. — Семью? — подсказал Ин Хо. — Я хотел спросить «пенсию», — усмехнулся он. — Но...   Он пожал плечами. — Семью — тоже. Ин Хо задумался. — Семья... — сказал он, — всегда была для меня...   Он замолчал. — ...местом, где я должен был быть... правильным, — честно произнёс. — И где я... никогда не был собой. Они прошли мимо маленького парка, где качели слегка качались от ветра. — Я думал, — продолжил он, — что единственный способ... не сделать такой же ад для кого‑то ещё — не иметь своей семьи.   Он посмотрел на него. — А ты? — Я... — Ки Хун усмехнулся, — представлял себя...   Он задумался. — Не как мужа, — честно сказал он. — А как...   Он чуть покраснел. — ...человека, который приходит домой, и там... кто‑то есть, — признался он. — Не важно, мужчина или женщина. Не важно, есть ли дети или собака. Важно, что...   Он посмотрел на них сцепленные руки. — ...там не пусто. Он повернул голову, скользнул взглядом по его профилю. — Сейчас... — тихо добавил он, — мне легче представить это с тобой.   Он чуть усмехнулся. — Даже если твоя квартира пока больше похожа на музей. — Музеи тоже иногда... — отозвался Ин Хо, — проводят ночи искусств. — О, — Ки Хун фыркнул. — Это было почти грязно. — Это была почти метафора, — возразил тот. Они оба хмыкнули. *** На одном перекрёстке, где горел тусклый жёлтый фонарь, они остановились. Дорога была пуста. Воздух — прохладным, чистым. — Странно, — сказал Ки Хун, глядя вверх. — Город тот же. И мы... вроде бы те же. А всё... — ...другое, — закончил за него Ин Хо. Он повернулся к нему. Пальцы у них всё ещё были переплетены. Обычно в такие моменты в голове Ин Хо срабатывал автоматический: «ощути камеры». Сейчас он отчётливо не ощущал ничего, кроме него. Никаких объективов. Никаких свидетелей. Только он сам и тот, чью ладонь он держал. — Можно... ? — тихо спросил он.  Ки Хун не спросил «что». — Почему ты спрашиваешь? — он усмехается. — Не знаю, — пожал плечами Ин Хо. — не хочу нарушать… твои границы.  Ки Хун усмехается еще сильнее.  — Ты и так залез прямо в мое сердце. Куда уж сильнее.  Ин Хо смущенно улыбается и делает шаг ближе. Без драматичных пауз. Они просто потянулись друг к другу. Губы встретились мягко, почти нерешительно. Чуть было слышно, как кто‑то выдыхает через нос. На этот раз не было ни спешки, ни стука каблуков неподалёку, ни угрозы, что кто‑то выскочит из‑за угла. Была только тихая радость, что многое из того, о чём они говорили, теперь можно подтвердить прикосновением. У Ки Хуна было ощущение, будто он наконец‑то делает что‑то совершенно правильное — даже если мир об этом никогда не узнает. У Ин Хо — будто впервые за очень долгое время его тело и его чувства находятся... в одном кадре. Они целовались не долго. Не было нужды продлевать — это не был прощальный жест или отчаянная попытка ухватиться за что‑то. Это был *знак*. «Я здесь. И ты здесь. И это — хорошо». *** Когда они отстранились, Ки Хун улыбался — не своей широкой, кривой улыбкой, которую он показывал публике, а иной: мягкой, почти застенчивой. — Я... — сказал он, — люблю...   Он замолчал. — Этот район, — закончил он, чуть краснея. — Здесь... спокойно. — Я тоже, — ответил Ин Хо. — И этот район в том числе.  Они оба понимали, что речь не о районе. *** — Куда ты? — спросил Ки Хун, когда они подошли к остановке, откуда он обычно садился в метро или ловил такси. — Домой, — ответил Ин Хо. — По плану. Он помолчал. — И... — добавил, — не хочу. Это для него было сильнейшим признанием. Ки Хун чуть наклонил голову. — Что ты предлагаешь? — спросил он. Обычно именно он был инициатором «давай встретимся», «пойдём туда‑то». Сейчас он хотел услышать от него.  Ин Хо вдохнул. Контроль внутри шевельнулся. Спросил: «А что другие скажут...?». Получил в ответ: «Сейчас не они решают». — Поехали... ко мне, — сказал он. Не как тогда, во время ливня, когда это было логическим решением: «так быстрее, так правильно». Сейчас в этом было гораздо больше: *я устал мириться с тем, что моя квартира — музей. я хочу, чтобы в ней кто‑то был. конкретно ты*. Ки Хун улыбнулся. — Только если ты обещаешь, что у тебя там опять будет вино, — сказал он. — И плед. — Вино — да, — ответил он. — Плед — всегда. *** Квартира встретила их привычной стерильностью и... чем‑то ещё. Раньше, когда Ин Хо открывал дверь, его всегда накрывало ощущение холодного воздуха. Пустоты. Сегодня, когда они вошли вдвоём, воздух будто бы сразу стал гуще. В коридоре появился ещё один звук — сначала тихий шорох кроссовок о пол, потом лёгкий смех. — Я всё ещё чувствую себя вторжением в каталог мебели, — сказал Ки Хун, снимая обувь. — Но...   Он посмотрел на него. — ...теперь как будто у меня здесь...   Он замолчал. — ...абонемент, — закончил он с кривой усмешкой. — У тебя — зубная щётка, — напомнил ему Ин Хо. — Это даже больше, чем абонемент. Ки Хун заглянул в ванную. Щётка по‑прежнему стояла в стакане рядом с его. — Да, — сказал он тихо. — Больше. *** — Чай, вино, вода? — спросил Ин Хо, проходя на кухню. — Всё, — ответил Ки Хун. — В этом порядке. — Ты хочешь смешать? — поднял бровь тот. — Я хочу прожить этот вечер, — пожал плечами он. — И не умереть завтра с похмелья. Они остановились на чае. На столе лежал открытый сценарий какого‑то нового проекта. Несколько заметок на полях. Блокнот. — Ты всё ещё... — Ки Хун ткнул в блокнот, — расписываешь всё по пунктам? — Сейчас — нет, — ответил Ин Хо. — Сейчас я...   Он посмотрел на него. — ...отошёл от этого. — Бережёшь силы для новой роли, — кивнул Ки Хун. — Берегу силы для... — он чуть улыбнулся, — новой главы. Он сел на диван. Ки Хун устроился рядом — не на краю, не на противоположном конце, как раньше иногда, а... в средней зоне. На расстоянии, которое позволяло, если что, потянуться и положить голову ему на плечо. И достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло боком. Они говорили — уже без необходимости «договаривать» что‑то важное. О том, какие сценарии им предлагают.   О том, чего бы им не хотелось делать (ещё один одинаковый мело-драматический герой — «нет, спасибо», оба согласились).   О том, что, если будет третий сезон, они хотят, чтобы их персонажи...   — ...не повторяли всё по кругу, — сказал Ки Хун. — Я не хочу снова год играть «я снова делаю глупости, а ты снова меня спасёшь». — Я тоже, — кивнул Ин Хо. — Я хочу...   Он задумался. — ...чтобы они научились... жить друг с другом, а не всё время умирать друг за друга, — сформулировал он. — О, — улыбнулся Ки Хун. — Это звучит подозрительно, как наш с тобой план. Они оба засмеялись. *** Где‑то на середине разговора, когда чашки опустели, а свет в комнате стал мягче — одна лампа вместо яркого освещения, — они перешли на более простые темы. — Какой у тебя был первый концерт? — спросил Ки Хун. — Фортепианный, — ответил Ин Хо. — Я был в зале. Дед считал, что мне полезно слушать классику. — Скучно? — сочувственно уточнил тот. — Тогда — да, — признался он. — Сейчас... иногда пересматриваю записи и думаю, что тогда было... гораздо больше свободы, чем я понимал. — У меня был концерт в парке, — сказал Ки Хун. — Там какой‑то рок‑фестиваль. Я хрипел «I’m a loser», не понимая, о чём пою, но мне казалось, что это...   Он усмехнулся. — ...правда. — И сейчас? — спросил Ин Хо. — Сейчас... — он пожал плечами, — я пою внутри больше, чем вслух. Он посмотрел на него. — Иногда — тобой, — добавил он. Эта фраза легла на диван между ними мягко и весомо. *** В какой‑то момент Ки Хун, сам того не замечая, действительно положил голову ему на плечо. Это было так естественно, как будто он делал это уже десятки раз. — Слушай, — тихо сказал он, глядя в сторону книжных полок. — А тебе...   Он чуть сдвинулся. — ...окей, что я...   Он постучал пальцами по его груди. — ...так вторгаюсь в твоё идеальное пространство? Ин Хо посмотрел вниз. На его волосы. На его руку у себя на груди. Почувствовал, как внутри что‑то... тёплое расправляет крылья. — Это перестало быть идеальным, — ответил он. — И стало настоящим. Он накрыл его руку своей. — И это... лучше. Ки Хун улыбнулся, уткнувшись носом в его футболку. — Хорошо, — сказал он. — Тогда...   — ...я немного... поживу здесь. Ин Хо слушал его дыхание. Не считал вдохи. Не пытался их регулировать. Просто... позволял себе быть рядом.  Теперь у неё появился фундамент — из доверия, разговоров, совместных ночей без сценария и маленьких, спрятанных от камер жестов. Их второй мир постепенно обретал свои формы. И оба, как ни странно, учились в нём «дышать нормально». Когда Ки Хун уснул — прямо так, на его плече, с рукой на его груди, — Ин Хо некоторое время сидел, не двигаясь. В прошлый раз, когда он видел его спящим на диване, это был почти украденный момент: он тогда ещё не имел права называть его «своим». Сейчас — это был… их общий выбор. Он осторожно, чтобы не разбудить, чуть подвинул его, уложил поудобнее на диване. Накрыл пледом. Секунду смотрел на его расслабленное лицо. Сдвинувшиеся брови — даже во сне не до конца отпускает контроль над собой. Чуть приоткрытые губы. Ресницы, отбрасывающие слабую тень. Он наклонился, легко, почти не касаясь, поцеловал его в висок. — Спи, — шепнул он. — Я... здесь. В его квартире было уже не так тихо, как раньше. Но эта новая тишина — с чьим‑то дыханием, с мягким шорохом одеяла — казалась гораздо более правильной. Он пошёл в спальню. Открыл шкаф. Вынул запасную подушку, одеяло. И вдруг подумал, что, возможно, в следующий раз они будут спорить, кто где спит. И это будет не про «гостеприимство», а про... совместность. Он бы и рад лечь рядом с Ки Хуном сейчас, но размер дивана не позволял. Он впервые задумался о том, что стоило купить пошире.  Он лёг, глядя в темноту. В голове больше не было списков рисков. Была только одна мысль, простая и пугающе спокойная: Мне хорошо, что он в комнате со мной.  *** Утром запах кофе в квартире смешался с запахом чужого шампуня. Ки Хун проснулся от того, что кто‑то тихо возился на кухне. Он открыл глаза, сориентировался. Улыбнулся. — Кажется, — пробормотал он в потолок, — я всё‑таки оформил абонемент. Он сел, стянул плед, босиком прошёл на кухню. Ин Хо стоял у плиты в домашней футболке и спортивных штанах, помешивая что‑то в сковороде. — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты храпишь меньше, чем в прошлый раз. — Я старался, — отозвался Ки Хун. — Не хотел пугать мебель. Он подошёл ближе. Они обнялись — без пафоса, без драматичного наезда камер. Просто: доброе утро.  И в этом объятии было то самое новое состояние, которое они вдвоём только осваивали: не ломающее напряжение, не отчаянное притяжение через боль, а... спокойная, уверенная близость. Смутное, ещё немного робкое, но от этого только честнее. Под ним всё ещё тлела страсть.