Sucre de liberté

По ту сторону Атлантического океана ожидание выжигало сердце юноши, вышедшего с кровью из-под крыла отца. Последнее письмо предшествовало либо победу, либо поражение. — Сэр, на Саут-стрит пытается пришвартоваться судно с неизвестными отличительными знаками, — слуга подаёт голос из-за угла, — или мне так кажется, Вы соизволите... — Сей час буду на том месте. Можете идти. Слуга кивнул и удалился. Штаты поднялся со своего кресла и, стуча каблуками, направился к выходу. Через двадцать минут он стоял у берега порта Саут-стрит. Самого загруженного и некогда популярного торгового порта. Он уже знает, кто соизволил сойти на его территорию. Триколор развивался на ветру, не оставляя ни тени сомнения в результатах действий в Европе. С сходни на берег ступил молодой человек. От него оставался шлейф морской соли и крови. Вот он. Новая Франция. Собственной персоной. Америка смотрит, как развиваются лёгкие короткие кудри на ветру, приковал свой взгляд на чужие глаза. Столь же голубые, как небо, глаза. Они виделись раньше. О, конечно, они виделись. Но именно сейчас новая республика выглядела счастливой. «Красивый», — задумался США. — Здравствуй, — проговорил Штаты. — Здравствуй, — молодой человек напротив ответил тем же.

***

В старом кабинете пыхло пылью, ладаном и чем-то давно забытым. США чиркал кресалом у печи. Каменные стены не пропускают тепло, в помещении было холодно. — Мне показалось, что ты избавился от этого... — Франция покрутил пальцем вокруг всего помещения, — мусора ещё во время войны. — Нет, что ты. — огниво наконец высекло искры, которые с лёгкостью подожгли кусок трута в печи. — Сюда ни единая душа не ступала с того времени. Здесь даже не убирался никто. — Да я вижу. Франция медленно проходит по кабинету, стуча каблуками по деревянному полу. Он рассматривает помещение с любопытством и отвращением. Флаг Соединённого Королевства Великобритании над позолоченным креслом. Большой лакированный стол из тёмного дуба. Иконы и кресты, портреты королей. Хрустальные вазы и каменные статуэтки с позолоченными вставками. Все это указывало на имперскую власть. Власть врага. — Так давай же здесь, — молодой человек медленно, элегантно, одним движением пустил хрустальную вазу на пол. Та с хрустом разлетелась по всему углу, — приберёмся. Республика медленно, но верно, сметал всё, что легко бьётся, на пол. Штаты подошёл к стопке бумаг, исписанные старыми налогами, и швырнул их в едва разгоревшуюся печку. Пожелтевшие листы мгновенно стали обугливаться и издавать запах дыма, от которого слегка покачивало. США подошёл к стене, на которой висел флаг и без тени сожаления потянул ткань на себя, отталкиваясь всем телом от стены. Треск ткани и резкое падение назад только больше раззадорило. Франция успел подхватить юношу с куском ткани синего цвета. Тогда это стало началом. Летело всё: иконы разбивались, кресты хрустели под ногами, стулья летели в стены, а архивы — в печь, портреты королей рвались, рамки разбивались, а стены царапались. Комната пропахла дымом и странным озорством, которым были пропитаны две юных души. Французская республика резко повернулся к собеседнику, тяжело дыша, со словами: — Voulez-vous coucher avec moi? — Франция сделал шаг ближе. — А? Что? — Америка заметался, — Да! — Ты же не понял. Само собой он не понял. Он согласился лишь из уважения к Франции, а так же он хотел показать, что уроки французского проходят совсем не зря. Но даже если бы перевёл, то всё равно согласился бы. Они вдвоём совершили акт вандализма без стыда. Они осквернили Империю, надсмехались над Всевышним. Да им проход в ад будет заказан! Этому должно быть соответствующее завершение. Холод от лакированной поверхности пронзил спину даже через плотный мундир. Мебель под весом юношей взвыла и покачнулась. Контраст между теплом чужого тела и холодом дубового стола вызывал мурашки по всему телу. Руки потянулись к белым прядям, пропуская сквозь них пальцы, пока губы отчаянно ищут чужие. Бедро вжалось меж ног, просто напоминая о том, что он ещё может что-то чувствовать. Руки скользят по бёдрам выше, стягивая мундир с плеч и пытаясь справиться с непослушным ремнём. Изучали униформу, примечали для себя некоторые неудобства, лазейки. Очередные касания заставляют Америку чувствовать себя совершенно беспомощным в чужих руках. Безнаказанность лишь подстегивала их продолжать. Франция не может ничего контролировать здесь. США заглядывается на чужие руки, на то, как они ловки в бою, изящны в жестикуляции... В голову лезет всякая дрянь, что пришлось зажмуриться и запрокинуть голову, обнажая линию горла. Чувство изнутри распирает, а тело уже взмокло от пота. Печь разгоралась и отдавала тепло по всей комнате. Касания рук по талии и бёдрам заставляли посеять сомнения в собственной выносливости. Америка стал врасплох. Его тело реагировало с особой интенсивностью, которой он ранее не знал и боялся. Чтобы уцелеть в этом водовороте, он цеплялся за обрывки прошлого. Латынь. Староанглийский. Молитвы. Он вычитывает их вслух, искажая слова. Латынь вырывалась у него со всхлипами, прерывисто. То, что его заставляли молвить днями и ночами. То, чем очищали его срамные мысли. — ...et ne nos inducas in tentationem, — слова давались с трудом, искажаясь от прерывистого дыхания и других звуков, — sed libera nos a... malo... — Не самое удачное время для молитв, mon ami... — Мне так спокойнее... Но Бог их ни за что не простит. Ни за взгляды Франции на христианство, ни за рукоблудство США с раннего возраста, ни за разбитые иконы и сломанные кресты у них под ногами. США не был атеистом. Точнее, он решил, что теперь сам может выбирать, какую веру ему исповедовать. И исповедовать ли её вообще. Франция настолько растерялся, что чуть не опустил взгляд вниз. Он зажмурился, прислонившись щекой к скуле партнёра и выдохнул ему в ухо. Для Штатов это было неожиданно. Почему-то всё то, что касалось его ушей, приносило ему огромное удовольствие. Здесь, на столе лица Империи, они совершают грех. Столь сладкий и противный одновременно. И приглушённые звуки, скрипы и всхлипы, треск лака и дерева под телами, разбросанные и сломанные иконы и позолоченные кресты лишь указывали на этот грех. Какая грязь! Все рамки они перешли ещё когда только ступили порог этого помещения. Теперь от ощущений и дыма кружилась голова. США метался. Чувство изнутри разрывало его, он не привык к такой интенсивности. Он пытался инстинктивно свести колени, но легче не становилось. Франция ощущает на себе чужие руки, и у него подкашиваются ноги. Среди монархий, империй были они — республики. Не привязанные к мифическому существу, ради которого нужно молиться и лишать себя многому. Не привязанные к правилам. Привязаны только к одному — к чувствам. Настоящим. Своим. Пусть они оставят следы греха на этом столе, пусть их услышат, но этот мимолётный стыд ничто по сравнению с теми чувствами, которые они испытывали друг к другу.

***

— Вам письмо, монсеньор. — Слуга передаёт конверт правителю и удаляется. Франция аккуратно разворачивает письмо и начинает читать вслух: Мой дорогой Франция. Отвечаю на твоё письмо с вопросом насчёт поддержки в конфликте с Великобританией и Италией. Я понимаю твои переживания и хотел бы быть честным. Я не готов развязывать войну с сильными государствами. Я слаб для этого. Надеюсь на твоё понимание. С горячей любовью, Соединённые Штаты. Франции нужны были союзники любой ценой. Но раз его друг не может позволить себе ему помочь, значит нужно искать кого-то больше. Кого-то влиятельнее. Кого-то восточнее...