7/11. Остальные отсутствуют по уважительной причине.

ОФИЦИАЛЬНЫЙ МАНИФЕСТ ГОРОДА СЭНМЁНГСИ

Для распространения в школах, поликлиниках, государственных учреждениях.

«Жизнь — это здоровье. Здоровье — порядок. Порядок — долг».

1. Все жители обязаны проходить ежемесячную диагностику и биологическую коррекцию. 2. Самолечение запрещено. Даже при лёгком кашле необходимо обратиться в ближайший центр диагностики. Все аптечные препараты зашифрованы под индивидуальные биомаркеры. Принятие неподходящего лекарства может привести к смерти. Ответственность несёт не только пациент, но и ближайшие родственники. 3. Алкоголь строго по рецепту. Разрешённая доза – 200 мл в месяц, исключительно по назначению терапевта. Медицинская карта обновляется ежеквартально. Аптеки продают алкогольные препараты с биометрической идентификацией. Нарушение грозит временной изоляцией. 4. Выращивание живых растений запрещено. Исключения составляют растения в лабораторных условиях с полной изоляцией от окружающей среды. Цветочные магазины продают только искусственные цветы, изготовленные из антиаллергенных материалов. Попытка вырастить живое растение на частной территории приравнивается к биотерроризму. 5. Беременность возможна только после медкомиссии. Женщины обязаны получить допуск к деторождению. Отказ от процедуры — угроза обществу. Беременность вне контроля расценивается как биологическое преступление. 6. Жители не имеют права выезжать за пределы города без медицинской справки. — Выдаётся не чаще раза в три месяца и только при наличии необходимости. — За городом нет зарегистрированных клиник, следовательно, нет защиты. — Любое перемещение без разрешения расценивается как попытка скрыть биологическую угрозу. 7. Каждый житель — потенциальный донор. В случае экстренной ситуации органы автоматически передаются государству. Исключений нет. Протестовать можно только с заключением психиатра о недееспособности. 8. Насилие в семье классифицируется как «внутренняя аномалия». Оно расследуется врачами без вмешательства полиции. Жертва обязана подписать форму «согласия на терапию» и пройти личностную рекалибровку. Агрессор также направляется на лечение. 9. Самоубийство — нарушение медицинского контракта. Любое завершённое самоубийство классифицируется как «акт вредительства». Тело изымается без согласия семьи. Органы поступают в распоряжение Лаборатории Переработки Ткани. Родственники обязаны выплатить компенсацию за потраченную на пациента медицинскую помощь. Попытка самоубийства — основание для принудительной госпитализации и последующей нейрокоррекции. 10. Любая нестандартная активность органов — собственность лаборатории. Если ваш организм демонстрирует высокую сопротивляемость или быструю регенерацию, вы обязаны сообщить об этом в институт. Умолчание приравнивается к сокрытию государственной ценности. 11. Образцовая старость. Каждому гражданину, достигшему 65 лет, назначается персональный медицинский куратор. Каждые 3 месяца — обязательная ревизия имплантированных препаратов. Доступ к внешнему миру ограничен во избежание контакта с патогенами. В случае «невозвратных состояний» рекомендуется добровольный сон. Отказ от добровольного сна ведет к постепенному ограничению списка лекарств. 12. Личная аптечка. Каждый гражданин, достигший трёх лет, обязан носить с собой Аптечку Спасения. Она есть продолжение руки врача. Отсутствие аптечки приравнивается к преступлению против собственного тела. Невнимание к себе — измена государству.

Институт Биогигиены, Лаборатория Этического Протокола, Министерство Здоровья Города Сэнмёнгси.

***

18.10.2013

02:48

Лес пах больным ветром, сырой землёй, забытой хвоей и мокрыми корнями, которыми прорастало детство Умути. Он шёл, и рюкзак тянул плечо, словно кто-то изнутри хватал за лопатку, напоминал: «не забудь». Омджи шла за ним. Свет её фонаря был беспокойный. Она дышала слишком громко. а если это ловушка а если они узнали а если мы попались Часовня встретила их запахом старого металла, мокрой щепы и застоявшейся пыли. Совон, стоя у стола, натягивала на руки перчатки. Медленно, одну за другой. Она надевала их беззвучно, точно готовилась не к работе, а к обряду. Молитв в этой часовне не осталось. Только инструменты, щипцы с облупившимися краями и дневник. Совон записывала туда имена, даты, запахи разложения, степень распада, цвет выделений и глубину ран. Умути, не снимая капюшона, втолкнул в комнату Омджи, за плечами которой болтался мешок. Рюкзак на спине самого Умути висел неровно. Ботинки были в засохшей грязи, пальцы на руках — с серыми отпечатками глины, смешанной с кровью. — Принесли? — спросила Совон. Пальцы Омджи были синими от холода, но взгляд уверенный, прицельный. Она молча дотащила мешок до стола и бросила его туда с таким звуком, что металлические подносы дрогнули. — Младенцев нет, — сообщил Умути, медленно снимая рюкзак и ставя его в угол. Омджи вытерла нос рукавом и бросила: — Мы нашли кое-что… интереснее. Она развязала шнур мешка и откинула край ткани. Тело мальчика лет пяти, желтовато-зелёное, покрытое язвами, порезами и пулевыми ранениями. Умути молчал, и только когда мутная жидкость с тела начала капать на металл, оставляя тусклые пятна, он вздохнул и ушёл мыть руки. Совон застыла. Её глаза метались по столу, вглядываясь в каждую деталь, каждую ранку, каждый выступ. Она не знала, за что взяться первым, потому что внимания требовало всё сразу. Где-то сзади шелестел голос. Руи сидел, обняв подушку, и грыз ноготь на мизинце. Сынён крутил фонарик на полу, изредка поглядывая на тело. Хару сидел рядом с Хёном и теребил его рукав. Тишина стала невыносимой. Даже дыхание стало казаться громким. Первой встала Ынха. Она подошла ближе, обхватив себя руками, и заглянула через плечо Совон. — Какой он страшный… Что с ним? Йерин подошла с другой стороны. — Он не страшный… Он несчастный! Ему голову обратно пришили, смотри, какие неровные швы. Хён усмехнулся, но в голосе не было веселья. — Можно вскрыть и это проверить. — Ну так вскрой, — резко сказала Синби. Хён сбился с дыхания. Он сглотнул, посмотрел на тело, и рука у него дрогнула. Через секунду он побежал, зажимая рот рукой. Хару молча поднялся и пошёл за ним. Дверь в уборную захлопнулась, вода в раковине загудела. Никто не удивился. Все знали — оба боятся крови, но молчат об этом. Хён однажды потерял сознание после пореза бумагой. Хару чуть крепче, но когда видит, как кому-то тяжело, начинает дышать быстро, словно сам захлёбывается в чьей-то боли. На секунду стало неловко. Тишина вновь заполнила заброшенную часовню. Мон робко гавкнул с угла, будто понял, что что-то не так. Умути опустился на диван рядом с Руи. Его пальцы машинально начали перебирать пряди пастельно-розовых волос Руи — юноша часто делал так, когда не мог сдержать беспокойство. Руи посмотрел на него искоса. В глазах было растерянное тепло. — Почему волнуешься? — Мы не нашли младенцев, — пробормотал Умути, всё ещё трогая чужие волосы. — Вы нашли кое-что куда более важное. — И это пугает. Руи нащупал его руку и сжал её пальцами. Тепло от его ладони проникло в запястье, сердце, голову. Он щёлкнул пальцами, подозвав к себе Мона. Собака уселась у ног Умути — якорь, к которому ещё можно привязать реальность. Умути погладил его по шее и впервые за весь день искренне улыбнулся. Совон аккуратно повернула тело на бок. На рёбрах чётко проступал номер. Серийность. — Они используют всех, — произнесла она медленно. — Если раньше отбирали по критериям, то сейчас берут любых. И тогда стало по-настоящему тихо. Потому что никто не знал, кто будет следующим.