Я твой принц

Библиотека Дворца Струновичей занимала всю западную башню дворца, а своды ее терялись в полумраке ночи. Воздух был густым, как мед: пахло пылью, пергаментом, древесной смолой от полок и едва уловимо – высохшими травами, что были призваны отгонять книжных червей. Свет проникал сквозь высокие, узкие витражи с изображением принца, сидящего на огненном драконе. Тишина стояла абсолютная, звенящая, будто сама смерть притаилась среди фолиантов. Александр, в свой первый на службе, ощущал себя насекомым, затесавшимся в логово исполинов. Он был облачен в просторную рубашку из грубого полотна. Ткань чесалась о его бледную кожу, слишком просторные рукава скрывали руки. Он сидел за большим дубовым столом, разбирая принесенную из закромов кипу поврежденных книг и свитков. Руки его, изящные и бледные, с тонкими пальцами, двигались с робкой осторожностью. И именно на пальцах правой руки – на указательном и среднем – зияли два свежих ожога, будто кто-то приложил к коже раскаленный докрасна прут. Кожа вокруг вздулась, края были черны, будто обуглены. Боль пульсировала ровно, напоминая о вчерашней ночи, о шаре, о вырвавшемся из видения яростного, чужого пламени. Он пытался сосредоточиться на расслоившемся пергаменте старого трактата о миграциях птиц, но мысли метались, как перепуганные мыши. И тут дверь в библиотеку, тяжелая, обитая железом, отворилась без стука. В проеме возникли две фигуры. Вошел принц Иван. Он был одет не по-праздничному, но со смертельной простотой, что дороже любой парчи: камзол из черного бархата, стянутый на подтянутом теле серебряным поясом, высокие сапоги, глухо ступавшие по каменным плитам. На плече, неподвижный и зловещий, сидел его ворон Ифрит, и рубиновые глаза птицы сразу нашли Сашу в полумраке. Лицо принца, с его горделивой горбинкой носа и острыми скулами, было задумчиво, а в глазах, голубых и холодных, как осколки льда в горной речке, бродили тени. Рядом с ним, будто спутница, шла принцесса Бисца. Она была воплощением иной эстетики: платье из струящегося шелка цвета морской пены, переходящего в глубинный лиловый у подола, обвивало ее стан легкими волнами. Розовые волосы ее были убранны в прекрасную диадему из жемчуга и лунного камня. Ее взгляд скользнул по полкам с холодным любопытством, а затем с невыразимой, леденящей медлительностью, остановился на Александре. Саше стало дурно. Кровь отхлынула от лица, оставив его мертвенно-белым, контрастирующим с темными кругами под глазами. Он узнал этот взгляд. Он был ему явлен неделю назад в подвале таверны, когда двое молчаливых мужчин в плащах приставили к его шее кинжалы. И та, что стояла в тени, женщина с розовыми волосами, произнесла тихий, не терпящий возражений приговор. Она смотрела на него сейчас так же – как на инструмент. Как на вещь, чья ценность равна скорости исполнения воли. Они приблизились. Звон шагов принца и шелест платья принцессы были единственными звуками в гробовой тишине. – Новый переплетчик? – голос Ивана прозвучал негромко, но отчетливо, нарушая мертвую тишину. Он обвел взглядом стол, кипы книг, и наконец устремил его на лицо Саши. – Не припоминаю тебя, братец. Александр попытался склониться в поклоне, но движение вышло резким, лишенным придворной плавности. Длинные русые волосы упали ему на лицо. – В-ваше высочество… – голос сорвался в шепот. – Я… Александр. Принят вчера. Будучи сыном покойного купца Шкунова… имею некоторые познания в письме и реставрации. – Шкунов? – принц слегка приподнял густую бровь. – Слыхал о таком. Торговал заморскими диковинами. Взгляд Ивана, пронзительный и оценивающий, скользнул вниз, к рукам Саши, замершим над пергаментом. И остановился на ожогах. Принц замолк. Повисла тяжелая пауза, и Клекс почувствовал, как мурашки бегут по спине его. – Неуклюжие пальцы для писца, – мягко произнесла Бисца. – Обожглись о домашний очаг, юноша? Или, может… о нечто более жаркое? Сердце Саши упало в пропасть. Он чувствовал, как жар стыда и страха заливает его шею и щеки. Ифрит на плече принца слегка расправил крылья, и от него потянуло сухим теплом, будто из печной топки. – Я… я был неосторожен, ваше высочество, – бормотал он, не в силах отвести взгляд от пальцев принца, сжимавших край стола. Длинные, сильные пальцы, которые могли и держать шпагу, и высекать ту самую магию пламени. – Свеча опрокинулась… – Странные ожоги для свечи, – перебил Иван. Его голос потерял оттенок праздного любопытства. В нем зазвучала тихая, опасная заинтересованность. Он сделал шаг ближе. Саша почувствовал исходящий от него жар – не физический, а тот, что исходил от его стихии, от его сущности. Жар власти, уверенности, скрытой силы. – Они похожи на отметины от… вспышки. Внезапной и целенаправленной. Будто кто-то пытался схватить язык чистого огня. Саша замер. Он не мог вымолвить ни слова. В ушах гудела кровь. Бисца наблюдала за этой сценой, и в ее розовато-лиловых глазах мелькнуло что-то холодное и удовлетворенное. Она привела волка к добыче. – Ты бледен, Александр, – продолжал принц, и его голос стал почти ласковым, что было страшнее крика. – И глаза твои… странного цвета. Выцветшие. Как пепел после мощного костра. Говорят, бывает так с теми, кто слишком долго смотрит на то, на что смотреть не следует. Он протянул руку – не к ожогам, а к ближайшему свитку, который Саша реставрировал. Но взгляд его при этом был прикован к лицу юноши. – И что же ты ищешь в этих пыльных фолиантах? Спасение от скуки? Знания? Или… ответы на весьма специфические вопросы? О, скажем, о свойствах вулканических пород? Каждое слово било, как молоток. Саша понимал – принц что-то чует. Чует в нем не просто робкого писца, а что-то иное. Тайна чуяла тайну. – Я… интересуюсь многим, ваше высочество, – выдавил он наконец, заставляя свои серые, уставшие глаза встретиться с ледяной синевой принца. – Мир велик и полон загадок. И порой… порой загадки обжигают тех, кто подбирается к ним слишком близко. На губах Ивана дрогнуло подобие улыбки. Не доброй. Заинтригованной. – Мудрое наблюдение для юноши, – сказал он. – Но помни: некоторые огни не просто обжигают. Они испепеляют. Будь осмотрительнее со своими исследованиями, Александр. Библиотека – место тихое. Но даже здесь случаются внезапные возгорания. Он еще мгновение постоял, изучая его, будто редкий, незнакомый экземпляр. Затем кивнул Бисце. – Пойдем, принцесса. Кажется, мы отвлекли усердного служителя знаний от его благородного труда. Они удалились тем же беззвучным шагом, оставив за собой шлейф дорогих запахов – бархата, холодного цветка и едва уловимой серы. Ифрит, обернув голову на ходу, бросил на Сашу последний рубиновый взгляд, полный древнего, нечеловеческого знания. Дверь закрылась. Александр схватился за край стола, чтобы не упасть. Колени его дрожали. Он поднял свою обожженную руку и уставился на страшные отметины. Отметины пламени принца. Пламени, которое он пытался удержать. Пламени, которое, кажется, только что повернулось в его сторону и пристально, с хищным интересом, на него посмотрело. Он был в логове зверя. И зверь уже учуял его запах. А хозяйка логова, с розовыми волосами и глазами озера, лишь улыбалась в сторонке, наблюдая, как разворачивается ее игра.                               *** Библиотека погрузилась в глубокий, бархатный сумрак. Воздух теперь стыл, наполняясь сыростью камня и запахом старой кожи, что в темноте казался особенно острым, почти осязаемым. Единственным островком света был угол стола Александра, где теплилась масляная лампа в медном ажурном подсвечнике. Огонек ее был мал и робок, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени от стопок книг и его собственных худых рук. Александр заканчивал работу. Его пальцы, обернутые в чистую, но грубую ветошь поверх болезненных ожогов, осторожно наносили тонкий слой клея на корешок книги. Боль была тупым, назойливым фоном, но он привык к ней, как привык к тишине, что давила на уши гуще ваты. Он остался один, по велению старшего библиотекаря, дабы завершить срочную партию. Весь дворец, казалось, затаил дыхание и уснул. Лишь где-то вдалеке, за стенами толщиной в три ладони, доносился мерный шаг, глухой, как стук сердца. И вдруг тишина раскололась. Не стукнула дверь, не скрипнула ступень – просто воздух в центре зала сгустился, завертелся, и из него, будто из ниоткуда, вышел он. Принц Иван. Он был без плаща, в одном темном, почти черном дублете, обтягивающем торс, и мягких сапогах, не издававших звука. На плече не было ворона. Он казался призраком, порождением самой библиотечной темноты, лишь глаза его, два холодных голубых озера, отражали крошечное пламя лампы. Он стоял неподвижно, наблюдая за Сашей, который от неожиданности выронил кисть. Она упала на пергамент с мягким шлепком. – Работаешь допоздна, Александр, – голос принца прозвучал тихо, но неожиданно мягко. В нем не было ни ледяной насмешки, ни опасной заинтересованности, что звучали днем. Была какая-то… усталая ласковость. – Усердие, достойное похвалы. Саша вскочил, опрокинув табурет. Глухой грохот оглушительно прокатился под сводами. – В-ваше высочество! Я не слышал… я не знал… – Успокойся, – Иван сделал легкий, плавный жест рукой, будто унимая испуганного зверька. Он приблизился к столу. Его лицо в желтоватом отсвете лампы казалось менее резким, черты смягчались игрой теней. Высокие скулы, горбинка носа, узкий разрез глаз – все это было тем же, но выражение… выражение было иным. Утомленным. Почти человечным. – Я не рыщу по ночам, дабы пугать прилежных писцов. Проходил мимо. Увидел свет. Решил посмотреть, не забыл ли ты здесь свою тень. Он усмехнулся, и в этой усмешке не было злобы. Саша, сердце которого колотилось, как в клетке, не знал, как реагировать. Он замер в нелепой позе, одна рука инстинктивно прикрывала обожженные пальцы другой. Иван заметил это движение. Его взгляд скользнул к замотанной руке. – Болят? – спросил он просто. И подошел еще ближе, через стол. Теперь Саша чувствовал исходящий от него жар – не обжигающий, а глубокий, ровный, как тепло от печи, давно погасшей, но еще хранящей жар. Запах – кожи, древесины, чего-то горьковатого, вроде полыни. – Немного, ваше высочество, – прошептал Саша, не в силах отвести взгляд. – Дай посмотреть. Это не было приказом. Это была просьба, тихая и неожиданная. Саша, повинуясь какому-то неведомому гипнозу, медленно протянул вперед дрожащую руку. Иван, не торопясь, взял ее своими длинными, сильными пальцами. Его прикосновение было на удивление бережным, почти невесомым. Он стал разматывать грубую ветошь. Саша застыл. Близость принца, его сосредоточенность, эта внезапная, непонятная забота – все это кружило голову сильнее страха. Наконец ожоги открылись, безобразные и лиловые в свете лампы. Иван внимательно их рассмотрел. На его лице не было ни отвращения, ни гнева. Была… печальная понимающая заинтересованность. – Так не свеча жжет. Это… вспышка. Мгновенная. Как молния, но горячая. Сухая. Ты видел пламя в сгущенном виде, Александр. Взгляд пламени. Он поднял глаза, и их голубизна вблизи казалась бездонной. Саша увидел в них усталость, такую же, как в его собственных, но иного рода – не от страха, а от бремени. – Зачем ты смотрел? – спросил Иван, и голос его был до странности откровенным. – Что ты пытался увидеть в огне, что не принадлежит тебе? Саша открыл рот, но слова застряли в горле. Он не мог выдать тайну. Не мог сказать о шаре, о видении, о принцессе. Он лишь молчал, и в глазах его, серых и выцветших, стоял немой ужас и признание. Иван не настаивал. Он отпустил его руку, и Саша почувствовал странную пустоту на месте его прикосновения. – Я тоже иногда смотрю на то, что меня обжигает, – вдруг сказал принц, отворачиваясь и глядя в темноту зала, где прятались ряды книг и свитков. – На трон. На долг. На лицо отца. И на лица тех, кого… кого однажды, возможно, придется стереть с карты мира. Огонь – он не только греет, Александр. Он очищает. И уничтожает. И боль от него – это голос стихии. Она предупреждает: не всякий жар тебе по силам. Он обернулся к нему снова, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки. – Но в тебе есть что-то… упрямое. Ты все равно будешь смотреть. Потому что ищешь. Я вижу искателей. Я чувствую их. Как мой Ифрит чувствует теплую кровь под кожей. Он сделал паузу, давя словам упасть в звенящую тишину. – Останься здесь, в библиотеке. Среди этих мертвых слов. Они безопаснее живого огня. И… если ожоги будут мучить – скажи старшему. Пусть дадут тебе мазь из погреба, с алоэ и ледяным мхом. Скажи, что я велел. Саша стоял, не веря своим ушам. Это была не ловушка. Это было… милосердие? Игра? Непостижимая причуда наследного принца? – Зачем? – вырвалось у него, прежде чем он успел обдумать. – Зачем вы… заботитесь? Иван смотрел на него долгим, задумчивым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то сложное, недосказанное, какая-то глубокая, одинокая тоска. – Может, потому что в этой каменной гробнице, полной теней прошлого, ты – единственное живое существо, которое не смотрит на меня как на принца. Ты смотришь на меня как на огонь. И, кажется, уже успел обжечься. А обожженных… жалко. Он вдруг резко отвернулся, будто спохватившись, что сказал лишнее. – Не засиживайся слишком долго. Ночью здесь, говорят, бродят призраки прежних библиотекарей. Им не нравится, когда тревожат их покой. И, не прощаясь, он растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Лишь легкий запах полыни и тепла еще висел в воздухе. Александр сжал свою обожженную руку, на которой еще сохранилось призрачное ощущение тех сильных, бережных пальцев. В его душе, измученной страхом и ненавистью к себе, пророс крошечный, хрупкий, совершенно немыслимый росток – не надежды, а странного, болезненного понимания. Он искал в принце пламя завоевателя. А нашел… одинокого человека у огня. И этот человек, этот будущий владыка, этот хитрый и коварный Бискас, только что был с ним ласков. И это пугало куда больше любой угрозы.