Детство

Шумно, но терпимо. Как давно он был в магазине? Три года… Может, четыре… После первого класса — точно не был. Джон медленно шёл, держа его за руку. Тележка постепенно наполнялась: молоко, хлеб, масло… привычные, безликие вещи. Но вдруг они остановились у яркого стенда, сверкающего обёртками. — Ло, смотри, выбирай что хочешь. Желания Лололошки давно были либо вырваны с корнем, либо сломаны и откинуты в дальний угол сознания, где они тихо истлевали. Его мнение — особенно любил ломать или извращать отец. Однажды он снова утопил его в ледяной яме равнодушия, и на этот раз оно не всплыло. Осталось где-то подо льдом. Навсегда. Поэтому теперь, глядя на это изобилие, Ло чувствовал не радость, а паническую пустоту. Его взгляд скользил по шоколадкам и печенью, не находя зацепки. Мозг отчаянно пытался соскочить с крючка этого выбора, вернуться к безопасному безмыслию. Что я люблю? А что, если выберу не то? А что, если он рассердится, как отец? «Жри, что дают, и не выёживайся»… Он стоял, замерший, чувствуя, как ладонь Джона в его руке из тёплой и надёжной внезапно становится испытанием, которое он вот-вот провалит. Он не смотрел на сладости. Он смотрел сквозь них, в ту самую ледяную пустоту внутри себя, откуда когда-то были выдернуты все ответы на вопрос «чего ты хочешь?». — Н-не знаю… — наконец выдавил он, и в этих двух словах была вся глубина его личной катастрофы. Он не просто не знал, какой батончик взять. Он разучился хотеть. И этот навык — один из самых базовых для человека — был для него теперь самой сложной задачей на свете. Джон, должно быть, что-то понял по его окаменевшему лицу и пустому взгляду. Он не настаивал. Не спрашивал «ну хоть что-нибудь?». Он просто молча взял две самые разные сладости, какое то печенье, простую шоколадку и положил в тележку. — Потом разберёмся, — тихо сказал он, снова беря его за руку и ведя дальше, как будто только что не пытался вручить ему ключ от запертой навсегда комнаты его собственных желаний. Джон понимал: если развернёт эту дилемму со сладостями прямо в магазине, не обойдётся без паники в глазах брата. Потому он просто молча взял две разные шоколадки. Подходя к кассе, он выложил всё на ленту. Женщина за кассой, пробивая товары, вдруг подняла на них взгляд и спросила с дежурной вежливостью: — А это… ваш сын? Ледяное предчувствия скользнуло по спине Джона. — Зачем вы спрашиваете? — его голос стал чуть резче, профессионально-нейтральным. — Да так… К нам недавно мужчина заходил. Спрашивал, не видели ли мальчика, такого-то возраста, такой внешности. И фото показывал. Оставил номер, чтоб связаться, если что. Вы, может, знаете его? Больно уж похож паренёк. Для Лололошки стоять у этой кассы превратилось в пытку ожиданием. Каждое слово кассирши било по натянутым струнам его нервов. Он чувствовал, как Джон напрягся, и сам вжался в его бок, пытаясь стать невидимкой. — Описать можете? — Джон не отводил взгляда от кассирши. — Ну… Чёрные волосы, лицо строгое. Был в каком-то тёмном балахоне, длинном… как у священника, что ли. И тогда — ещё до того, как Джон что-либо успел сообразить — из горла Ло вырвался сдавленный, полный ужаса шёпот. Не вопрос, а узнавание, вырванное из самых тёмных глубин памяти: — Лукий… Он произнёс это имя так, словно выплюнул яд. Оно висело в воздухе между ними — маленькое, леденящее, несущее в себе целую вселенную нерассказанного кошмара. Джон резко обернулся к нему. В глазах Ло не было вопроса. Там был чистый, немой ужас того, кто увидел призрак из самого страшного сна наяву. Земля ушла из-под ног. Единственной реальностью, единственной опорой, удерживающей его от падения в эту бездну воспоминаний, стала рука Джона, сжимающая его собственную до боли. — Джон… — его шёпот теперь был полон животной мольбы о защите. — Э-это Лукий… О-он ищет м-меня… Он не просто искал. Он уже был здесь. И между ними и призрачным безопасным будущим теперь стояла лишь тонкая, хрупкая стена из случайной встречи и нескольких минут на кассе. Но самое страшное было не снаружи. Оно было внутри — в том, как одно лишь описание заставило это проклятое имя вырваться наружу, как будто его всё это время тайно повторяли в его голове. — Если он придёт, скажите, что никого не видели. Джон бросил эти слова, руководствуясь лишь инстинктом — кто-то ищет его брата, и это плохо. Он схватил пакеты и буквально потащил Ло за собой, не замечая, что тот уже не идёт, а едва волочит ноги. После этого наступила оглушительная тишина. Нарушало её лишь шуршание пакетов да дежурное «Спасибо» кассирши. Для Лололошки мир рухнул. Всё свелось к трем ощущениям: В глазах — темнота и вспышки того самого, залитого спиртным перегаром подвала. В ушах — писк, сквозь который пробивался смех отца и тихий, настойчивый голос: «Делай, как показывал». Ноги — ватные, будто снова стали теми самыми, детскими, которые не могли убежать. Он был готов умереть на месте, лишь бы не видеть этого лица. Не видеть угольно-чёрную бороду, что кололась, когда тот наклонялся. Не чувствовать на своей голове тяжёлые, костлявые руки, задававшие тот самый, неумолимый темп. Остальных двоих он стёр. Но Лукий въелся в память намертво. Каждый волосок в той колючей, бороде. Каждая сиплая интонация. Каждая отвратительная, липкая фраза, вроде той, что звучала как похвала, а ощущалась как плевок в душу: «Какой прекрасный… прелестный ротик…» Эти слова прицепились к памяти, как пиявки. Они звучали в тишине после кошмаров. Они всплывали, когда он смотрел на еду. Они были звуковым трофеем самого отвратительного момента его жизни, который теперь приобрёл имя, лицо и голос. Голос Лукия. И самое страшное было даже не в том, что Лукий его ищет. Самое страшное было в том, что Джон не знал. Он не знал, почему Ло готов разбиться в дрожь от одного описания. Он думал, что защищает брата от похитителя. А на самом деле он защищал его от того, кто осквернил его самым личным способом и чьи слова до сих пор жили в его голове — и Ло не мог об этом сказать. Сказать — значило вывернуть наружу ту грязь, после которой его, наверное, уже нельзя будет любить. Значило дать этим словам власть разрушить и это, единственное хорошее, что у него было. Его дыхание стало прерывистым, поверхностным — как тогда, когда ему не давали вдохнуть. Джон, видя только вершину айсберга — паническую атаку, — почти внёс его в машину и присел перед ним на корточки. — Дыши —. Голос был резким от тревоги — Дыши и смотри на меня, я не дам ему тебя найти. Дорога до дома прошла в гробовой тишине, нарушаемой лишь отрывистым, свистящим дыханием Ло. На пороге Джон взял пакет в одну руку, а детскую, безвольную ладонь — в другую, и почти внёс его в дом. Страх сжимал грудь Ло стальными тисками, не давая вдохнуть полной грудью, оставляя возможность только хрипеть короткими, бесполезными глотками воздуха. — Ну, съездили в магазин, — саркастично, с горькой усмешкой протянул Джон, сбрасывая пакеты в прихожей. Из комнаты выглянула Молли. И на секунду всё стало, как в тот самый первый день: растерянные лица, тяжёлая атмосфера, и он — её причина. Только теперь к вине за своё существование добавился новый, леденящий страх по имени Лукий. Его отвели на кухню, усадили на стул и поставили перед ним стакан воды, до которого он не мог дотянуться. Джон и Джодах остались в гостиной. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы слова были слышны. Тихий голос Джона, оборванный и надтреснутый, пробивался сквозь щель. «— Я бы прекратил, но я не могу. Не могу его бросить, после всей этой суматохи с отцом, судом и так далее. Я хочу ему помочь, но всё настолько сложно, что боюсь ему навредить своей помощью. Я боюсь, что моя любовь — односторонняя, и он воспринимает меня как отца, стараясь быть идеалом, и лишний раз не давать мне повод... Я не знаю, как ему это показать...» В ушах Ло щёлкнул выключатель. Звон. Белый шум. Мозг, этот гиперчувствительный детектор угроз, выхватил из потока и склеил в смертельную мозаику только отмеченные слова: «ПРЕКРАТИЛ» → «БРОСИТЬ» → «НАВРЕДИТЬ» → «ОДНОСТОРОННЯЯ». Остальное — «хочу помочь», «не могу», «любовь» — растворилось, как будто его и не было. Не было этого отчаяния ради него. Было только отчаяние из-за него. Логика выживания, выжженная в нейронных путях, достроила картину с безупречной, чудовищной ясностью: «Прекратил бы… но не может бросить прямо сейчас. Потому что долг. Потому что стыдно бросить сразу после суда. Он хочет помочь, но я — слишком сложный. Я — помеха, в которой можно запутаться и сломаться. Моя любовь (если она вообще есть) — неполноценная, односторонняя, ненастоящая. Он этого даже не ждёт. Он ждёт только проблем. И он прав. Я — проблема. Я — вред. Я — тяжёлая, односторонняя ноша, которую пока неудобно сбросить.» Пустота, нахлынувшая после этого, была особенной. Не горящей, а ледяной. В ней не было даже паники. Было холодное, кристально ясное знание. Знание своего места в уравнении Джона: переменная «обязанность», а не константа «любовь». И он сидел, глядя в стакан, внутри которого больше не было воды, а была лишь неподвижная, тёмная гладь этого нового, окончательного понимания. Дверь на кухню скрипнула. В проёме возник Джон, его лицо всё ещё было напряжённым от тяжёлого разговора, но в глазах теплилась натянутая, усталая попытка улыбнуться. — Ло, иди… — он замолк на полуслове. Взгляд, которым его встретили, не был испуганным. Не был виноватым. Он был… отсутствующим. Как будто за глазами ребёнка не было никого. Только выжженная, бесконечно далёкая равнина. Джон замер, и его собственная усталость, всё, что он только что наговорил Джодаху, внезапно обрело чудовищный, конкретный вес. Он увидел не обиду, не злость — а результат. Результат своих слов, попавших в искажённое эхо травмы и вернувшихся в виде этого молчаливого, полного исчезновения. В этот миг он понял, что навредил. Не намеренно, не со зла — а страшнее: по слепой, усталой неосторожности. Но навредил смертельно. И этот тихий, опустошённый взгляд испугал его больше, чем все вчерашние крики и слёзы вместе взятые. Потому что это был не крик о помощи. Это была тишина после крика. По щеке предательски скатилось что-то обжигающее и солёное. Он застыл в дверном проёме, не в силах оторваться от этих пустых глаз. В них не было упрёка — там не было вообще ничего. И в этой чистой, стерильной пустоте отражалось его собственное искажённое от ужаса лицо. Что я натворил… — Я… — Слово, задуманное как начало извинения, начало объяснения, застряло в горле, превратившись в беззвучный хрип. Дыхание остановилось. И сердце, видимо, тоже — в груди была лишь ледяная, давящая тяжесть. Он не выдержал. Молча развернулся и ушёл в свою комнату, притворив дверь с тихим, окончательным щелчком. Сердце раскололось. Всё, что было внутри — решимость, терпение, даже та яростная любовь, что гнала его вперёд, — надломилось с сухим треском. Хотелось плакать, кричать, биться головой о стену, лишь бы не видеть это равнодушие. Это пустоту, которую он и создал своим «искренним» признанием. Ты чудовище, Джон. Фраза прозвучала в голове его собственным голосом, но с интонацией отца — холодной, обвиняющей, беспощадной. Она заставила его закрыть лицо ладонями, сгорбиться на краю кровати и заплакать — негромко, безвоздушно, содрогаясь всем телом от стыда и бессилия. И вот сейчас. Они оба. Разделены одной стеной. Один, за стеной, хочет вернуть другому способность чувствовать — страх, гнев, что угодно, — лишь бы не эту мёртвую тишину. Другой, за стеной, не хочет ничего. Ни чувств, ни надежды, ни даже покоя. Он просто… остановился. Его мир сузился до четырёх стен, стула, стакана на столе и тихого гула в ушах, заглушающего всё остальное. Даже собственное сердцебиение. Даже звук сдержанных рыданий за тонкой перегородкой. Между ними — не просто гипсокартон и обои. Между ними — пропасть, вырытая усталостью одного и выжженная страхом другого. И мост через эту пропасть — любовь, растерянная и испуганная, — лежит в руинах. И никто не знает, есть ли слова, чтобы её восстановить.