«Любовь божественному противоестественна»

Первым в каморку Майка всегда приходил не звук трубы, а свет. Узкая бойница в толще стены, больше похожая на амбразуру, ловила первые, робкие лучи восходящего солнца и впускала их внутрь длинным, узким клинком, пронзавшим предрассветную тьму. Пылинки, поднятые с соломенного тюфяка, начинали кружиться в этом золотом столпе, иногда заставляя чихать. Свет падал ровно на сундук, освещая суровые железные оковки. Уиллер открыл глаза. Веки были тяжелыми, словно налитые свинцом, а сознание еще барахталось в мутных глубинах сна, не желая всплывать на поверхность яви. Тело, затекшее, одеревеневшее на жесткой постели, уже знало все последующие действия. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к едва нарушаемой тишине. Скрип старого, усохшего дерева, прячущегося где-то в самой сердцевине каменных стен. Отдаленный, размеренный шаг стража на верхней галерее, ровный, как биение сердца. И тонкий, почти печальный свист ветра, пробивающегося в щели стен. Потом, без рывка, дабы мир перед глазами не поплыл, он поднялся. Ладонью, мозолистой и холодной, провел по лицу, будто стирая с него невидимую паутину сновидений. И наконец встал. Холодный камень пола, шероховатый, стертый в некоторых местах от передвижения немногочисленной мебели, обжег босые ступни ледяным укусом. Уиллер облачился в простую, привычную тренировочную одежду. Сперва поношенные штаны из грубой, как дерюга, ткани, протертые на коленях до мягкости. Затем темную, просторную рубаху, холщовую и невесомую, не стеснявшую ни одно движение. Плечи и спина, подчиняясь памяти тела, отозвались глухим недовольством, легкой, почти приятной болью. Это был след, эхо вчерашнего долгого стояния в латах, отпечаток веса железа на живой плоти. Коридоры цитадели в этот час были почти пустынны и полны призраков прошедшей ночи. Из-под дверей трапезной тянуло запахом вчерашней похлебки и дыма. Где-то вдалеке звякало ведро, что значит служанки начинали свой день. Майк шел быстрым, бесшумным шагом, его тень, длинная и тощая, скакала по грубым каменным стенам, освещенным редкими факелами в железных обоймицах. Он направлялся в арсенал: низкое, прохладное помещение с земляным полом, где пахло льняным маслом, деревом и потом. Он уже протягивал руку к стойке с тренировочными мечами, их грубо обтесанные деревянные клинки были затерты до гладкости в местах хватки, а на поверхности зияли глубокие выбоины от ударов, когда услышал знакомый, насмешливый голос у входа. Звук разнесся под сводами зала, смешавшись с запахом пота, старого дерева и пыли. — Смотри-ка, соизволил явиться для утренней разминки, сегодня какой-то праздник? — раздалось из-под арки. — Или ты так и не ложился, Уиллер, охраняя сны нашей доблестной знати? Майк, не оборачиваясь, обхватил пальцами рукоять увесистого деревянного клинка, почувствовав, как она идеально ложится в натруженные мозоли. Он провернул меч в воздухе, оценивая привычный баланс. — А ты, Синклер, я смотрю, опять поднялся с первым криком петухов, — парировал он, не скрывая ухмылки. — Небось, надеялся на приватный урок лучного дела у фрейлины, пока весь честной двор в соплях да в снах ворочается? Жаль, верно, что камни стен тут не умеют восторженно ахать при виде твоего «искусства». Лукас Синклер лениво прислонился к грубому дубовому косяку, скрестив руки на груди. На нём была удобная, поношенная до мягкости кожаная куртка, отполированная временем и ветрами, которая не скрывала, а лишь подчеркивала его крепкую фигуру разведчика. За спиной, как неотъемлемая часть его самого, виднелся изящный составной лук из гибкого ясеня и рога в простом, но прочном чехле. — Её зовут Макс, — невозмутимо поправил Лукас, бровь его чуть дрогнула. — И она ценит настоящее мастерство. Тонкое. А не ту грубую силу, которой ты, как вол машешь этим поленом. — Вол, — усмехнулся Майк, делая резкий пробный выпад в сторону невидимого противника, и воздух со свистом рассекся, — который одним ударом может разнести твою мишень в щепки и трепетные мечтания в придачу, пока ты только лен тетивы перебираешь. Или, может, сегодня твоя Максим дежурит в северном крыле? Как раз по пути. Вечером ветер там, говорят, промозглый, поможет остудить пыл. Лукас фыркнул, но в уголках его глаз, привыкших щуриться на солнце, дрогнула неподдельная улыбка. Он оттолкнулся от косяка и бодрой походкой подошел к стойке, где висели круглые тренировочные щиты, обитые потрескавшейся кожей. — Ладно, ладно, заткнись уже. Берешь щит сегодня или будешь, полагаться на свою скудную скорость? Ты это любишь. Помнишь, как в детстве от старшего оруженосца через весь двор удирал? Старое, когда-то обидное воспоминание теперь обжигало не больнее теплого грога. Майк только хмыкнул в ответ, коротко и глухо. — Щит, — буркнул он, снимая со стойки тяжелый деревянный диск. Он сделал пару отрывистых блоков, будто отбивая наскоки. — Но так и быть, сегодня позволю тебе хоть какое-то преимущество, считай у меня после вчерашнего доброе расположение духа. Устрою тебе праздник и ты отделаешься всего несколькими ушибами. Они вышли на просторный тренировочный двор, брусчатка которого была еще влажной и темной от ночной росы, кое-где в щелях поблескивали серебристые лужицы. Воздух был чист, холоден и звонок, как сталь. Лукас, отойдя на безопасное расстояние, начал разминаться, плавно и почти бесшумно натягивая тетиву без стрелы, а Майк принялся методично, с сокрушительной силой отрабатывать серии ударов по потрепанному соломенному чучелу. Глухой, ритмичный стук дерева по соломе и тихий, упругий шелест тетивы скоро слились в привычную, почти убаюкивающую рабочую мелодию утра. Именно в момент между замахом и блоком, краем глаза Майк заметил движение в арке, ведущей во внутренние галереи дворца. Фигура в длинной, темной одежде, почти чёрной в тени, мелькнула и замерла, будто разглядывая двор. Но не его и не Лукаса. Майк прервал удар, опустив меч. Это был не страж, не слуга. Очертания были слишком легкими, а поза слишком сосредоточенной, отстраненной. — Эй, земля зовет, — донесся голос Лукаса, но Майк не реагировал. Фигура сделала шаг вперед, на свет. И тогда Майк разглядел не темную, а фиолетовую ткань мантии, мерцающую приглушенным блеском в утренних лучах. И знакомую, даже в профиль, сосредоточенность на лице Уильяма. Чародей стоял, слегка наклонив голову, его взгляд был расфокусирован, пальцы одной руки совершали еле заметные движения, будто перебирая невидимые нити. Здесь? В этом сугубо утилитарном, военном крыле? Майк нахмурился. За все годы он ни разу не видел его здесь. Лукас, заметив, наконец, направление его взгляда, обернулся. Он свистнул сквозь стиснутые губы, тихо, почти не слышно. — А, это наш новый сосед. Придворный чародей, когда Дастин упоминал, что о нем в последнее время много говорят, то я и не поверил даже, мало ли слухов по тавернам ходит, чего бы кто-то стал переводить придворного чародея без официального оглашения. — Что он делает здесь? — спросил Майк, не отводя глаз. Уильям, казалось, закончил со своими думами и теперь смотрел прямо на них, вернее, сквозь них, на что-то за их спинами? Уиллер с трудом читал чужой взгляд, хотя это даже мягко сказано. Вскоре взор чародея вновь был направлен в глубь коридора. — Перевели, говорю же — пожал плечами Лукас, снова натягивая тетиву, но уже без прежней заинтересованности в своём деле. — После официального объявления Джейн королевой, регент решил, что дворцовому чародею надлежит быть поближе к центру событий. И к казармам, видимо. Теперь его лаборатория или библиотека, или что он там имеет, в западном крыле, этажом выше. Все об этом только и говорят после банкета, ты бы побольше с людьми общался. — Зачем? — Майк всё ещё не понимал. Магия была делом тайных кабинетов и ночных бдений, а не утреннего сквозняка на плацу. Лукас прищурился, целясь в дальнюю мишень, но не выпуская стрелу. — Ходят слухи. Бреннер хочет вплести его в оборону. Чтобы тот…Чёрт его знает, — он, наконец, отпустил тетиву. Деревянная стрела с глухим стоном вонзилась в соломенный круг в паре пальцев от центра. — Я не разбираюсь в этом эфирном вздоре. Знаю только, что его теперь будут таскать на все советы, парады и, возможно, даже на поля будущих сражений. Он так же должен заниматься обучением Джейн, но это уже сказал Дастин. Майк молча наблюдал, как Уильям, наконец заметив их пристальные взгляды, медленно повернул голову. Их взгляды встретились через двор. Лицо чародея было спокойным, бледным, не выражающим ни смущения, ни интереса. Он просто смотрел. Потом так же медленно, словно продолжая обдумывать что-то важное, кивнул, неловкий, формальный жест, и растворился в темноте арки, словно его и не было. — Видишь? — спросил скорее риторически Лукас, доставая новую стрелу. — Словно и не человек. Какая от него польза в настоящем бою ума не приложу, но если он умеет кастовать огненные шары, то я заберу все слова назад! Майк не ответил. Он снова поднял деревянный меч, но ощущение было уже не тем. Воздух во дворе, секунду назад чистый и простой, теперь казался зыбким, наполненным невидимыми, чужими силами. Он с силой вонзил клинок в чучело. Солома захрустела, треща по швам. *** Возвратившись в свою келью после изнурительной тренировки, Майк с глухим стуком запер дверь на массивный железный засов. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь узкое пространство, резали полумрак комнаты пыльными золотыми клинками. Тело приятно и глубоко ныло от напряжения мышц, каждое движение отзывалось памятью о ударе мечом о плахту, о тяжести щита. Но душа, не знающая усталости плоти, требовала иного, тихого труда. Он умылся ледяной водой из глиняного кувшина и, босой, подошел к сундуку у стены. Оттуда, из-под грубыx холщовых рубах, он извлек ларец из темного дерева, драгоценную, даже слишком, для него вещь. Замок щелкнул с тихим, резким звуком. Внутри, на бархатной подкладке, поблескивали сокровища: стопка плотной, хотя и недорогой бумаги, несколько гусиных перьев, тщательно очищенных и заточенных, маленький фаянсовый горшочек с сажей и чернильным орешком, крошечная песочница из олова для просушки. Каждая копейка, ушедшая на это, каждая ночная смена в карауле вместо сна были оправданы этим моментом. Он придвинул сундук к полоске угасающего света и сел на соломенную подстилку, используя крышку как стол. Уиллер долго просто сидел, глядя на белизну листа, ловя в себе нужные слова, как рыбак забрасывает невод в темные воды памяти. Потом, с почти излишней медлительностью, окунул перо и начал выводить с невероятной для его мозолистых от меча пальцев тщательностью: «Дорогая матушка, Нэнси и милая Холли. Мир вам и здравие от вашего сына и брата. Да хранят вас все святые в эти смутные времена...» Далее шли расспросы о здоровье, о делах, о соседях. Он писал о своих успехах сухим, казенным языком, каким говорили на построениях: «Служба моя протекает в обычном порядке, королевский двор пребывает в благоденствии, а я удостоен чести нести дозор в непосредственной близости от Её Величества». Ни слова о тоске, точившей душу, как ржавчина, о ледяной, невыносимой тяжести латных рукавиц на зимнем ветру, о колючих, оценивающих взглядах вельмож, видевших в нем всего лишь живое оружие. Зато подробно, с цифрами, о том, как увеличилось его жалованье, и что основную часть он пересылает с этим же письмом, через верные и молчаливые руки. «Купите себе тёплые плащи из хорошего сукна к зиме, а Холли ту книгу с картинками про драконов, о которой она мечтала, пусть учится читать». В конце, когда строки уже сбегали к подписи, его перо замерло. Он прикусил губу, чувствуя, как комок подступает к горлу, а потом добавил, уже менее уверенным, почти детским почерком: «...И пусть запах ваших яблочных пирогов с корицей, матушка, который, я знаю, сейчас стоит на кухне, достигнет хоть краем моей дальней каменной обители. Скучаю по дому. Ваш до конца дней, Майк». Он аккуратно сложил лист, запечатал его каплей простого воска, без печати, та была непозволительной роскошью, коей у него не было, и спрятал на груди, под грубой рубахой, со внутренним карманом, который однажды ему пришила Джейн, очень не умело, как он заметил, но не сказал. Письмо стало теплым, живым пятном у сердца, тихим укором неверности своему новому долгу и единственным хрупким утешением. Сумерки, густые как фиолетовые чернила, окончательно опустились на замок, растворив башни и стены в бархатной мгле. В это время теней и шепотов Майк, сменив доспех на потертый, темный плащ цвета мокрой земли, двинулся тайными, давно изученными путями. Он, как призрак, миновал засыпающие галереи, где факелы уже сменились на новые, проскользнул, затаив дыхание, через потерну в каменной стене, узкую щель, известную лишь ему да крысам, и очутился в Забытом саду. Некогда парадный, а ныне отданный во власть бузины и плюща уголок за старыми конюшнями был полон шелеста и скрытой от лишних глаз жизни. Воздух пах влажной землей, увядающими розами и чем-то горьковатым. Здесь, среди одичавших зарослей самшита и призрачных развалин мраморной беседки, его уже ждала Джейн. Она была без регалий, в простом платье цвета хаки, и куталась в накидку. Увидев его, лицо её озарилось той самой теплой, живой улыбкой, которой никогда не было на официальных приемах. – Я начала думать, тебя поймали и поставили в караул, – прошептала она, отбрасывая капюшон, и ее волосы тронул лунный свет. – Меня может задержать только приказ твоего дяди или собственная смерть, – парировал Майк, но в углу его рта дрогнула усмешка, смягчающая суровые слова. Он вынул письмо, и их пальцы встретились на мгновение дольше, чем того требовала простая передача. – Старая милость, Джейн. Только твоя служанка... – Максим верна как гранитная гора, – кивнула Джейн, беря конверт и тут же пряча его в складки сумки, сшитой из простой ткани. – Как они? Твои? – Живы. Здоровы. Благодаря тебе, – он сказал это сдержанно, но смысл был ясен как день: благодаря тем тайным каналам, что позволяли деньгам и письмам преодолевать железный запрет Бреннера на любые связи стражников с внешним миром. – Не говори так, – она поморщилась, будто от горького вкуса. – Это долг чести. Единственный, который может ещё что-то значить.. Она опустилась на обветшалую каменную скамью, вросшую в землю, и легким движением пригласила его. Майк, после мгновения колебания, пристроился у ее ног на прохладной земле, а потом, словно поддавшись давно забытому импульсу, осторожно положил голову ей на колени. Она не смутилась. Ее тонкие, прохладные пальцы погрузились в его черные, упрямые кудри, с которых еще не совсем сошла влага от мытья, и начала медленно, ритмично их перебирать. Он закрыл глаза, и на миг время остановилось. Гул замка, вечное напряжение стражника, груз службы, все это отступило, растворилось в нежном прикосновении. Они говорили недолго и о безделушках: о том, как в конюшне ожеребилась любимая кобыла регента, о смешной оплошности Лукаса, про которую Макс по секрету рассказала Джейн, о том, как сильно пахнет дымом в ее покоях из-за неисправной трубы. Она жаловалась на бесконечные советы, на холодную, мертвую расчетливость дяди, на бремя решений, которые ей приходилось принимать, будучи марионеткой в его руках. Майк слушал, изредка вставляя слово-другое, и чувствовал, как странное, почти болезненное успокоение разливается по его затвердевшим жилам. Здесь, среди сорной травы и обветшалых камней, она снова была той маленькой девочкой Джейн, а он тем крестьянским мальчишкой Майком, для которого мир делился на «своих» и «всех остальных», а самым страшным его оружием был не идеально ровный, тяжёлый меч, а праща, сделанная своими руками. Их хрупкое уединение нарушил не резкий звук, а скорее изменение самой атмосферы: легкий шорох, будто кто-то провёл рукой не по шелку, а по самой фактуре тишины. Майк мгновенно вскочил, заслонив Джейн собой, рука инстинктивно рванулась к отсутствующему на поясе мечу. Из-за поворота тропинки, затянутой древним, почти черным плющом, возникло фиолетовое пятно, не цвет, а скорее сгусток сумерек, принявший человеческую форму. Уильям. Снова этот чародей. Его стоптанные сапоги не производили ни звука на усыпанной хвоей земле. В руках он нёс пару старинных свитков, обёрнутых в темную ткань, а его взгляд был рассеянным, обращённым куда-то внутрь или сквозь видимый Майку мир. Увидев их, он замер, и на его бледном лице отразилось неподдельное, почти детское удивление. – Ваше Величество, – его голос был тихим, но отчётливым, без придворной слащавости, как звон тонкого, треснувшего хрусталя. – Сэр Майкл. Я... прошу прощения за вторжение. Я не предполагал, что сад в этот час будет занят. Джейн, быстро оправившись, сделала шаг вперед из-за спины Майка. – Уилл! Ничего, мы как раз... завершали наш разговор. Ты исследуешь сад? – В это время тут спокойно и тихо – кивнул Уилл, его глаза скользнули по Майку, который стоял, во весь свой немалый рост, подобно напряженной тени. Взгляд чародея был оценивающим, но лишенным прямой угрозы. – Старые сады, подобные этому, хранят следы древней магии. Это... полезно для кого-то вроде меня. Майк молчал, но его ум лихорадочно работал. Значит, он знает это место, посещает его регулярно. Как долго? Видел ли он их здесь раньше, наблюдал из тени? Холодный ужас, острый как кинжал, сковал его внутренности: если этот странный, отстраненный человек знает об их встречах, знает о письмах... Доложит ли он регенту? Он посмотрел на Джейн, ища в её глазах подтверждения своих страхов. Но она смотрела на чародея с открытым, почти доверчивым выражением. – Ты всегда так погружен в свои тайны, Уилл, – сказала Джейн мягко, и в ее голосе прозвучала та самая, знакомая Майку нота теплоты. Но теперь он уловил в ней еще один оттенок, не просто память о прошлом, а глубинное, живое понимание, которое возникает между людьми, прошедшими через одни испытания. – Отнюдь, – ответил Уилл, и его поклон был безупречно вежливым, придворным. Но когда он выпрямился, его взгляд на мгновение встретился с её взглядом. И в этой тишине, висящей между ними, Майк с болезненной ясностью увидел то, чего раньше не замечал. Это был не просто взгляд друзей. Это был быстрый, безмолвный опрос и такой же безмолвный, едва кивком, ответ. Всё в порядке? – Да. Полная поддержка. Готовность. Знание, не требующее слов. И это длилось всего миг, но для Майка он растянулся в вечность, открывая пропасть. Они знали друг друга как дети, игравшие в саду. Они знали друг друга как союзники в этих стенах. Джейн выдохнула, и её плечи слегка опустились. – Мне пора. Уилл... он мой друг, Майк. Со времен, когда мы оба ещё не были невольниками этикета. – Она обернулась к Майку, и в ее глазах стояла мольба, смешанная с усталой твердостью. – Я в этом уверена. Ты же доверяешь мне? И не попадись, когда будешь возвращаться. В прошлый раз ты отделался легким испугом, но удача ветреная дама. Она коснулась его руки, быстрое, теплое прикосновение, которое должно было успокоить. Но Майк замер, всё его внимание было приковано к неподвижной фигуре чародея. Он лишь кивнул, не в силах найти слов. Тогда, с едва уловимым сожалением в уголках губ, Джейн развернулась и растворилась меж стволов, словно тень, отданная на съедение лесу. Тишина повисла густая и колючая. Майк первым нарушил молчание, и его голос прозвучал жестче, чем он планировал. – Леди Джейн вам доверяет, я же не разделяю этой привилегии. Вы чародей. И вы служите регенту. Уилл повернулся к нему. В его осанке читалась та же безупречная, ледяная вежливость. – Я служу короне, сэр Майкл, как и Вы – поправил он тихо. – И моя преданность не предмет торговли. Она доказана делами. О которых, полагаю, вам известно не много, если и вовсе известно. – Мне известно достаточно, чтобы видеть угрозу, – парировал Майк, чувствуя, как разговор ускользает в какую-то непонятную ему сторону. Во рту неприятно сохнет, а пальцы нервно сжимаются, стараясь унять непонятно откуда взявшиеся нервы. – Угрозу? – Уилл слегка склонил голову, его шляпа тут же скренилась. – Интересная формулировка. Вы рассматриваете меня как угрозу вам? Или как угрозу ей? Вопрос повис в воздухе. Майк смутился. Что он имел в виду? Конечно, он беспокоился о Джейн, но… речь явно шла не о привычном для него положении дел. – Вы знаете, о чем я, – сказал он уклончиво, не желая вдаваться в эти странные тонкости. – О, знаю, – Уилл отступил на шаг, и его тень слилась с тенью могучего дуба. – Я знаю о ваших тайных встречах. Знаю о письмах. Знаю даже о той ветке старого вяза, что ломается под весом взрослого мужчины. – Его голос не повышался, растеклся в сознании так же легко, как и вина на вчерашнем балу. – И знаете что, сэр Майкл? Меня это волнует ровно настолько, насколько это создает риск для неё. Ваши чувства, ваша… юношеская страсть это ваше личное дело. Пока они не привлекают к леди Джейн того внимания, которого ей следует избегать в столь смутное время. Майк почувствовал, как щеки его слегка загораются от смутного раздражения. Юношеская страсть? Откуда он это взял? Джейн была… Джейн. Его самым старым и верным другом. Да, тот поцелуй после турнира, когда ему было шестнадцать, а она и того младше… Он до сих пор помнил вкус меда и пыли на её губах, дрожь в её руках. Но это же была просто эмоция, выплеск ужаса и радости, что он жив. Так друзья выражают облегчение, разве нет? Они были детьми, не знавшими, как еще выразить эту взрывную смесь чувств. Или… он что-то упустил тогда? Нет, он бы знал. Он бы почувствовал. — Вы говорите так, словно являетесь её стражей, но быть её хранителем это моя работа – В голосе явно прозвучал вызов, отгоняя навязчивые мысли. – Я говорю как человек, который видел, к чему приводят неосторожность и сантименты в этих стенах, – в голосе Уилла впервые прорвалась резкая, стальная нотка, но кажется тут же он овладел собой. – Вы уже наверняка догадались, что мы знакомы давно. Дольше, чем вы представляете. И за это время я дал обет не позволить безрассудству погубить её. Будь то её собственное или… привнесенное извне. Он сделал легкое движение рукой, и сова, сидевшая на суку, бесшумно сорвалась в полет, отвлекая внимание на жалуие пару секунд. Майк стоял, ошеломленный. Он ловил смысл слов, но не мог соединить их в логичную картину. Какое безрассудство? О какой страсти речь? Он хотел её безопасности больше всего на свете, но Уилл говорил так, будто само его присутствие здесь было угрозой. – Вы предупреждаете меня, – тихо сказал Майк, больше чтобы сказать хоть что-то. – Я информирую вас, – поправил Уильям, и в его глазах мелькнуло что-то вроде досадливого понимания. Понимания того, что Майк не схватывает сути. – Чтобы ваши следующие шаги были осознанными. Для её блага. Теперь, если вы позволите, меня ждут дела. Он развернулся и пошел прочь ровной, неспешной походкой, скрываясь в тенях. Майк остался один. Холодный воздух обжег легкие. В ушах звенели чужие слова. Он вспомнил тот давний поцелуй: неловкий, стремительный, соленый от её слез. Он всегда думал о нем как о моменте предельной близости, который не повториться, потому что повзрослев, они поняли значение этого жеста, жеста, что совсем не подходит под их дружбу, но сейчас, под холодным взглядом Уилла, это воспоминание вдруг показалось ему наивным, детским. Может, он и вправду что-то упустил? Не в прошлом, а в настоящем? Может, для всех остальных, для таких как Уилл, читающих меж строк, их дружба выглядела совсем иначе? Эта мысль была неприятной и чужой, как туман, заползающий в душу. Он потрогал пальцами грудь, где раньше лежало письмо. Не доказательство ли это той самой «страсти», о которой говорил чародей?