Второе сердце

Напряжение в доме достигло точки, где воздух казался тяжёлым, и давящим от невысказанного. Стратегия Нэнси перестала быть невидимой. Она материализовалась в деталях, которые невозможно было игнорировать. На полке в ванной появились новые, гипоаллергенные средства без отдушек. В холодильнике всегда стояла бутылка имбирного лимонада. Даже плейлист Нэнси в машине сменился с энергичного рока на что-то акустическое, меланхоличное. Но кульминацией, тем самым последним, невыносимо точным сигналом, стала книга. Не просто альбом по архитектуре, а монография о проектах Аалто, открытая на развороте. Слева — чертежи уютного, одноэтажного дома с панорамными окнами, влитыми в лесной пейзаж. Справа — интерьер той самой «игровой» комнаты: полки до потолка, мягкий ковёр, низкое окно, из которого видно сосны. И подпись на полях, сделанная аккуратным почерком Уиллер, чёрными чернилами: «Можно было бы поставить пианино у восточной стены. Для Р. Или для маленького исследователя звуков». Робин стояла перед кофейным столиком, вцепившись пальцами в спинку дивана, пока костяшки не побелели. Это был не намёк. Это была карта. Детализированный, продуманный, идеалистичный план будущего, в котором было место и её старому, полуразобранному пианино, и ребёнку. Нэнси не просто знала. Она мечтала. Вслух. На бумаге. И делала это без неё. Волна, которая поднялась в груди Бакли, была чудовищной смесью ярости, невыносимой нежности и леденящего ужаса. Ярости — потому что её загнали в угол этим безупречным пониманием. Нежности — потому что Нэнси думала о пианино. Об её пианино. Ужаса — потому что этот красивый чертёж казался таким хрупким, и она знала, что одним своим страхом может разорвать его на куски. Когда Нэнси вернулась с университета, Робин уже не ждала. Она стояла посреди гостиной, готовая спрашивать. — Что это? — её голос прозвучал хрипло. Нэнси, снимая сумку, посмотрела на книгу, потом на Робин. Её лицо было спокойным, но в уголках глаз собралась та самая усталость — Исследования. Мне интересно, как архитектура влияет на восприятие пространства у детей. — Не ври мне! — выкрикнула Робин, и её голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Ты всё знаешь! Ты давно всё знаешь! И вместо того чтобы просто… просто поговорить со мной, ты играешь в эту… в эту игру в молчанку с подсказками! Ты строишь целые чертежи, пока я тут с ума схожу от того, что сказать тебе! Тишина после её слов была звенящей. Нэнси не отводила взгляда. — А какой разговор ты мне предлагаешь, Робин? — спросила она на удивление тихо. — Ты отшатываешься от моих прикосновений! Ты врёшь мне в лицо о несварении! Ты строишь стены выше моей головы! Что я должна спросить, Робин? «Эй, дорогая, ты случайно не беременна от меня, и если да, то собираешься ли ты когда-нибудь мне об этом сказать, или мы так и будем жить пока твой живот растёт с каждым грёбаным днём?» Это был первый раз, когда слово было произнесено вслух. Оно повисло в воздухе, огромное, реальное, разбивающее все барьеры. Робин отпрянула, словно её ударили. — Вот видишь! — зашептала она истерически. — Ты знаешь! И ты делаешь вид, что это какая-то игра! Ты наблюдаешь, как я мучаюсь! — Робин тряхнула головой, слёзы брызнули. — Ты видишь всё! Это унизительно! — А что унизительного в том, что я пытаюсь понять? В том, что я жду, когда ты доверишься мне? — голос Нэнси дрогнул, в нём впервые зазвучала неподдельная боль. — Ты думаешь, мне легко? Видеть, как ты мучаешься, и знать, что я, видимо, причина этого? Что я стала тем, кого ты боишься? Ты заставила меня сомневаться в каждом своём прикосновении, в каждом слове! Я не играю, Робин. Я пытаюсь выжить. В этом доме, где от меня пахнет опасностью. Она отвернулась, взяла книгу со стола и крепко прижала её к груди, словно это был щит. — Я не хотела строить чертежи за твоей спиной. Сделать "мост". Но ты… ты, кажется, не хочешь, чтобы он был построен. Тебе проще сжечь его, чем сделать шаг. Она повернулась и пошла к выходу из гостиной. Не на улицу. В спальню. Но в её спине, в её ссутуленных плечах, Робин увидела не отстранённость, а предельную усталость. Тот самый момент, когда даже самая прочная плотина даёт трещину от постоянного давления. Робин не выдержала. Ей нужно было бежать. Не от Нэнси, а от самой себя. От этого комка паники, который душил её изнутри и выплёскивался наружу ядовитой злобой. Она набрала Стива, почти не осознавая, что делает. — Я еду. Сейчас. Там кто-нибудь есть? — Эм… да, ребята решили в гости зайти, — ответил Стив, и в его голосе прозвучала лёгкая паника. — Но ты приезжай. Всё в порядке. *** Дом Стива напоминал в тот вечер нечто среднее между притоном, клубом по интересам и полевой кухней. В гостиной, заваленной пицце-боксами, книгами по физике и фигурками для D&D, помимо самого Стива и Эдди, были Макс, Уилл и Дастин. Последний с жаром что-то объяснял Уиллу, чертя пальцем в воздухе. Когда Робин, бледная, с глазами, полными отчаяния, распахнула дверь, все замерли. Эдди оценивающе свистнул. — О-хо. Уровень тревожности зашкаливает. Похоже, что крепость «Уиллер» начали активно атаковать. — Заткнись, Эдди, — пробурчала Робин, но шла прямиком к дивану и плюхнулась на него, зарывшись лицом в подушку. — Окей, — сказал Стив, отодвигая коробку с пиццей. — Похоже, требуется экстренный совет. Все, кто не в теме, сейчас будет краткий брифинг. Макс, уже всё понимая, покачала головой. — Дошло до драки? — Не до драмы, — выдохнула Робин, не поднимая головы. — До… до архитектуры...хах...блять, это даже смешно звучит... — Я запутался, — признался Хендерсон. — Робин беременна, — без обиняков сказал Стив, понимая, что время полунамёков прошло. — Нэнси всё понимает, но делает вид, что нет, и строит планы на будущее, где есть место ребёнку. Робин это бесит и пугает. Сегодня они поругались. Краткое содержание происходящего. Дастин и Уилл застыли с идентичными выражениями полного, абсолютного потрясения на лицах. Дастин первый пришёл в себя. — Вау! Это… это же офигенно! Ну, кроме части с руганью. Вы же… вы же типа идеальная пара! — Вот поэтому и страшно, — прошептала Робин в подушку. — Что страшно? — спросил Уилл тихо, его карандаш замер над блокнотом. — Испортить это. Стать не идеальной. Стать проблемой. Она такая… целеустремлённая. У неё всё по плану. А я сейчас — самый большой аврал в её расписании. Я боюсь, что она будет любить меня по привычке. Или из чувства долга. А не… не так, как раньше. Эдди отложил провода. — Слушай, Бакли, я сейчас ещё раз скажу тебе одну вещь, как человек, которого все считали браком, — он тяжело вздохнул, — Любовь — она не про идеальные планы. Она про то, как ты меняешь планы ради человека. Уиллер не дура. Помнишь же как я говорил тебе это? Макс фыркнула. — Он, как всегда, выражается как ковёр, но суть передаёт. Ты ведёшь себя так, будто Нэнси — какая-то хрупкая фарфоровая кукла, которая разобьётся от новости. Это Нэнси, блин. Она ломала стереотипы, пока ты ещё учила аккорды на басу. Она не сломается от твоей беременности. Она может сломаться от твоего недоверия. — Она уже почти сломалась, — сдавленно сказала Робин, садясь. Её лицо было мокрым от слёз. — Я видела. Она устала. От меня. От ожидания. — Тогда хватит её утомлять, — резко сказала Мэйфилд. — Твоя очередь делать что-то. Она сделала всё, что могла, не переходя твои границы. Она показала, что не сбежит, что будущее есть, что она в нём видит тебя. Больше она ничего сделать не может. Теперь твоя очередь перестать быть проблемой и стать партнёром. Дастин, всё ещё переваривавший информацию, заговорил: — Это как в «Забытых Королевствах», когда паладину нужно пройти испытание веры. Он всё видит: и ловушки, и монстров. Но если он не шагнёт вперёд, доверившись своим принципам, то так и останется стоять перед вратами, а миссия провалится. Твоя вера сейчас — это не вера в то, что всё будет легко. Это вера в Нэнси. Уилл, до сих пор молчавший, добавил своё, тихое: — Мама всегда говорила: иногда самый смелый поступок — не сражаться с монстром, а показать ему свою незащищённость. Потому что только тогда твой союзник может прикрыть твою спину. Ты всё это время пыталась сражаться со своим страхом в одиночку. А Нэнси… она просто хочет быть твоим союзником. Дай ей этот шанс. Робин смотрела на них — на этого пёстрого, нелепого, невероятно родного совет. На Стива с его уставшей, но непоколебимой преданностью. На Эдди с его колючей, но точной мудростью изгоя. На Макс с её жёсткой, как сталь, прямотой. На Дастина с его игровыми, но удивительно глубокими аналогиями. На Уилла с его тихой, исцеляющей добротой. Они были её командой. И они все, каждый по-своему, говорили одно и то же: твой ход. Доверься. Она не одна. Они уже давно не двое в этой истории. Ощущение паники не исчезло. Но оно уступило место чему-то другому — тяжёлому, ответственному, но чистому. Чувству долга. Не долга перед ребёнком или перед Нэнси. Долга перед самой их любовью. Перед тем, что они построили вопреки всему. Она обязана дать этому шанс. Обязана попробовать. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. Голос её был хриплым, но твёрдым. — Похоже, что мне стоит сделать свои шаги. Она вышла из дома Стива не с чувством обречённости, а с нервной, электризующей решимостью. Страх был её пассажиром, но уже не водителем. Она шла домой, и в голове у неё складывался не план, а простое намерение. Не завтра. Не когда-нибудь. Сегодня. Сейчас. Дом был тёплым и тихим. Свет горел только в спальне Нэнси. В семье Уиллеров слишком уж часто кого-то не бывало дома, возможно, это было даже к лучшему. Робин стояла перед закрытой дверью комнаты, её рука, сжатая в кулак, уже была поднята для стука. В ушах гудели слова друзей, в груди колотилось это новое, хрупкое мужество. Она глубоко вдохнула, собираясь с силами для самого важного разговора в жизни. И тут зазвонил телефон в коридоре. Резкий, пронзительный звук заставил её вздрогнуть, как от удара током. Адреналин, подпитывавший её решимость, сменился ледяным уколом страха. Это она. Она звонит, чтобы сказать, что всё кончено. Чтобы попрощаться. Сердце у Робин упало в ботинки. Шаг вперёд, который секунду назад казался таким неизбежным, теперь ощущался как прыжок в бездну. Мужество испарилось, оставив после себя знакомую, тошнотворную пустоту. Из-за двери комнаты донёсся звук передвигаемого стула, потом шаги. Нэнси шла к телефону. Робин отпрянула от двери, как ошпаренная, и бросилась в тень лестницы, ведущей на второй этаж. Она не хотела, чтобы Нэнси видела её сейчас. Не в таком состоянии. — Алло? — услышала она спокойный, ровный голос Нэнси. Пауза. — Привет, мам. Да, всё в порядке… просто занята. Ага. Нет, не беспокойся, мы… мы справимся. Хорошо. Пока. Это был не разговор о них. Это был обычный бытовой звонок от Карен. Но для Робин, находящейся на грани срыва, он прозвучал как приговор. «Мы справимся». Легко сказано. Если это «мы» ещё существует. Шаги Нэнси вернулись в спальню. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Бакли стояла в темноте, прислонившись лбом к прохладной стене. Всё внутри кричало, чтобы она пошла и закончила это. Но ноги словно вросли в пол. Вид уставшей спины Нэнси, её голос по телефону, этот щелчок двери — всё это сложилось в непреодолимую стену. Она не могла. Не сейчас. Не после этой ссоры. Ей нужно было остыть. И, что важнее, дать остыть Нэнси. Пойти к ней сейчас, в таком состоянии, значило приступить к тяжёлым действиям, когда обе стороны были ранены и глухи к словам. Она тихо прокралась в ванную, собрала зубную щётку, зарядку и свой старый, растянутый свитер с сушилки. Потом, шаг за шагом, как вор, спустилась вниз и выскользнула через черный ход, не заходя в гостиную. На улице её накрыла холодная, ясная ночь. Воздух обжёг лёгкие, но прочистил голову. Она почти бежала, не зная куда, пока ноги сами не принесли её обратно к дому Стива. Она постучала, уже не с отчаянием, а с глухой, усталой покорностью. Открыл Эдди, с банкой «Колы» в руке. Увидев её снова, с маленьким свёртком в руках, он просто поднял бровь и отступил. В гостиной Стив разбирал пульты от игровых приставок. Уилл и Дастин уже ушли, осталась только Макс, доедавшая кусок холодной пиццы. Все посмотрели на Робин. — Я… не смогла, — выдохнула она, бросая свёрток на стул. — Она говорила по телефону с матерью. И… я передумала. Сейчас не время. Макс бросила на неё убийственный взгляд, но Стив поднял руку, останавливая её. — А знаешь что? Может быть, это сейчас нормально, — неожиданно сказал он. Робин и Макс удивлённо уставились на него. — Серьёзно? — съязвила Макс. — Ещё один день под этот звездец? — Не день, — покачал головой Стив. Он подошёл к Робин. — Слушай. Вы только что крупно поругались. Впервые за всё это время ты высказала ей всё, что копилось, а она тебе. Обе на взводе. Обе могут наговорить херню. Если сейчас пойдёшь туда с признанием, это приведёт к не очень хорошему исходу. Или на новый виток ссоры. Тебе нужно остыть. И ей нужно остыть. Чтобы разговор был не на эмоциях, а… по делу. И не забывай, что ты носишь под сердцем моего будущего дружбана, стресс же тоже влияет. Эдди кивнул, хлопая Стива по плечу. — Бакли, мне не нравится конечно, что ты опять как альпака бегаешь туда-сюда, но да ладно. Только завтра иди к ней, иначе мы сами на руках тебя туда отнесём. Пока останься тут. На ночь. Выспись. Приди в себя. Утром всё будет выглядеть иначе, отвечаю тебе. Идея была такой простой и такой здравой, что Робин почувствовала, как с её плеч спадает часть груза. — А… а если она подумает, что я сбежала? Окончательно? — А я позвоню ей, — сказал Стив. — Скажу, что ты тут, что ты в порядке, чтобы не волновалась, иначе она с дробовиком будем искать тебя по Хоукинсу. Робин смотрела на него, и впервые за много недель её глаза наполнились не паникой, а слабой, дрожащей благодарностью. — Правда? Ты… ты так сделаешь? — Конечно, — Стив улыбнулся ей, той своей старой, братской, немного усталой улыбкой. — Мы же команда, помнишь? И сейчас твоя задача — не геройствовать. Твоя задача — выспаться. И подумать, что ты скажешь завтра. Не под страхом, а… потому что будешь готова. Макс, немного смягчившись, фыркнула. — Ладно, логично. Чуть-чуть. Но завтра — никаких отговорок. Договорились? Робин кивнула. — Договорились. Стив ушёл звонить. Робин слышала обрывки его разговора из кухни: «Да, Нэнси, она здесь… Нет, всё в порядке, просто… перенервничала… Да, я понимаю… Конечно. Завтра будет дома в целости и сохранности. Доброй ночи».. Когда он вернулся, его лицо было серьёзным. — Всё. Сказал, что ты переночуешь тут. Она сказала «спасибо». И «доброй ночи». Голос был спокойный. Уставший, но спокойный. Думаю, ей тоже нужно побыть одной. Эдди тем временем уже раскатывал на полу спальный мешок и стаскивал с дивана подушки. — Отлично. Значит, ночёвка. Бакли, выбирай: диван, пол или кресло-мешок, которое проминается до центра Земли. Устроившись на скрипучем диване Стива под старым, пахнущим чистотой пледом, Робин прислушивалась к ночным звукам дома. За стеной ворчал Эдди, что-то ища. Стив шуршал на кухне, убирая посуду. Макс, завернувшись в куртку, устроилась в кресле и уже дремала. Было странно. Неудобно. Но было… безопасно. Здесь не нужно было притворяться. Здесь её страх видели, принимали, но не позволяли ему управлять всем. Она положила руку на живот, на едва заметный, но уже уверенный изгиб. — Завтра, — прошептала она в темноту. — Я обещаю. Завтра мы всё исправим. Прости, что тебе досталась такая сумасшедшая мамка. Впервые за долгое время это обещание звучало не как угроза, а как надежда. Тяжёлая, пугающая, но настоящая. И впервые она заснула почти сразу, под мерное посапывание Макс и далёкий перебор гитарных струн за стеной, где Эдди, не в силах уснуть, пытался заглушить тишину музыкой.