Библиотека мини истории

Прошло время. Сколько именно? Лет, веков, эпох? Для Смотрящего это не имело значения. Вечность для него была растяжимым мигом, а миг мог тянуться вечно. Он замер в своей вневременной точке наблюдения, где прошлое, настоящее и будущее сплетались в единый узор, который лишь он один мог читать. А для Ло... для Ло время текло с обычной, человеческой скоростью. Песчинка за песчинкой в неумолимом песочном таймере его жизни. Ему уже исполнилось десять лет. Смотрящий наблюдал. Это стало его новой, тихой миссией, помимо вечного дозора у Тюрьмы Времени. Он следил за мальчиком, как тень, отбрасываемая высоким солнцем. Его голубые, слишком осознанные для ребёнка глаза постоянно искали чуда, а руки норовели натворить что-нибудь. Забраться на самое высокое дерево в округе. Сунуть нос в мастерскую матери, полную хитрых механизмов и острых инструментов. Попытаться приручить острозубую лесную тварь, приняв её за безобидного щенка. И Смотрящий... помогал. Невидимо, беззвучно. Когда ветка под маленькой ногой готова была с треском обломиться, она на миг становилась прочнее стали. Когда острый резец в мастерской должен был соскользнуть и впиться в ладонь, он чуть смещался в сторону. Когда тварь обнажала клыки, внезапная сонливость одолевала её. Это были мельчайшие корректировки в полотне реальности, тихие щелчки перенастроенных вероятностей. Никто, даже сам Ло, не замечал этих чудесных спасений. Они казались просто удачей, благосклонностью судьбы. Родители Ло были, как и обещал Творец, очень хорошими. Мать-мастерица с голубыми глазами учила его не только работе руками, но и терпению, вниманию к деталям. Отец, бывший стражник со шрамами и добрыми карими глазами, учил его чести, смелости и ответственности. Их дом был полон тепла, смеха и любви — того самого тепла, которое Создатель когда-то так ценил. Смотрящий, глядя на эту идиллию, чувствовал странное щемящее чувство в своей вечно холодной груди. Он охранял счастье, в котором сам не мог участвовать. Он был сторожевым псом у чужого очага, наблюдая за пламенем, которое никогда не могло согреть его самого. И где-то там, в другом уголке реальности, заблокированный и забытый всеми, жил своей человеческой жизнью и его Творец. Но об этом Смотрящий старался не думать. Эта мысль была острее лезвия и тяжелее свинцового плаща одиночества. Его долг теперь был здесь. Следить. Защищать. И тихо, в глубине своего безвременного сознания, надеяться, что Ло никогда не узнает правды — ни о себе, ни о нём, ни о той бездонной пустоте, что осталась на краю всего сущего после ухода бога. --------- Так могло пройти ещё больше времени — или не пройти вовсе. Для вечности это было неважно. Но сейчас, в этот выбранный им миг, Смотрящему захотелось навестить один старый и интересный мир. Третий по счёту, созданный Творцом. Он появился в клубах сероватого дыма, оседающего на мшистую землю древнего леса. Воздух здесь был густым и тихим, наполненным слабым мерцанием. Смотрящий сделал шаг вперёд, и его босые стопы не оставили следа на серебристом мхе. Он двинулся вглубь. Это было царство холодной красоты. Вокруг цвели голубые цветы всех мыслимых оттенков — от ледяной лазури до глубокого индиго. Их лепестки светились изнутри мягким, призрачным светом. Деревья, высокие и стройные, вместо обычной листвы несли сияющую хвою или стеклянные листья, которые тихо звенели от малейшего дуновения. Свет исходил отовсюду, но он не был тёплым. Это было сияние лунного камня, от которого веяло покоем и вечной прохладой. Пройдя недалеко, он встретил её. Лису. Необычную, сумеречную, с тремя пушистыми хвостами, плавно колыхавшимися в воздухе. Её шерсть была нежно-голубого, почти серебристого цвета, будто соткана из самого света этого леса. Это была взрослая особь, и в её глазах, больших и ясных, светилось не животное простодушие, а спокойная, древняя мудрость. Смотрящий без страха подошёл и положил ладонь на её морду. От его руки веяло бездонным холодом вечности. Но и от лисы не исходило животного тепла — лишь такая же прохладная, бархатистая аура покоя. Они были из одного ряда созданий: хранители тишины и границ. Этих лис, детей этого мира, Творец называл «ириссами». Имя можно было трактовать как «Те, что видят сквозь сумерки» или «Хранители порога между сном и явью». Эту же, самую первую, он назвал просто — Ирисса. Имя, придуманное им самим в минуту нежности к своему творению. Таких лис в лесу было много. Они были духами-смотрителями этого места. Но сейчас Ирисса мягко ткнула холодным носом в его ладонь и развернулась, делая ему знак следовать. Она повела его глубже, к самому сердцу светящейся рощи, туда, где под сенью древнейшего дерева, чьи корни светились как живое серебро, копошились в мягком мхе трое новорождённых лисят. Их шёрстка была ещё бледной, почти белой, а три крошечных хвостика каждого пушились, как одуванчики. Они тихо попискивали, слепые и беззащитные. Ирисса остановилась рядом, и в её мудром взгляде появилось что-то новое — нежность. Смотрящий опустился на колени (хотя ему это и не было нужно) и медленно провёл пальцем по спинке одного из лисят. Существо дрогнуло и утихло, почуяв холод, знакомый с самого зачатия этого мира. Он смотрел на них — на этих новых стражей сумерек, — и в его вечно спокойной душе что-то дрогнуло. Здесь, в этом холодном сияющем лесу, жизнь продолжалась. Рождалась новая. Без Творца, но по заложенным им законам, по его замыслу. Он просидел с ними недолго. Потом встал, кивнул Ириссе. Та медленно махнула тремя хвостами, словно прощаясь. Смотрящий отступил на шаг и растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкую, быстро тающую инеем прохладу. Он вернулся к своему дозору. Но образ слепых, светящихся лисят в холодном лесу навсегда остался с ним — крохотная капля тихой, нежной жизни в океане его бесконечного, одинокого времени. ____________ Не прошло и года в размеренной жизни Ло, как на его маленький мир обрушилась беда. Несчастный случай — падение с высокого утёса во время игры с мальчишками. Падение, которое должно было быть смертельным. Но Ло встал. С разодранной одеждой, в ссадинах, но целый и невредимый. Его кости срослись на глазах у изумлённой толпы, а раны затянулись за считанные мгновения. Ужас сменил изумление. В глазах соседей, друзей семьи, вспыхнул первобытный страх. "Нечесть!", "Проклятый!", "Дитя демона!" — пронеслось по деревне. Родители Ло, его любимые мама с голубыми глазами и сильный отец со шрамами, пытались встать на защиту, кричали, что это чудо, что их сын особенный. Но страх — плохой советчик. Его родителей обвинили в сговоре с тёмными силами, в том, что принесли в деревню порчу в обличье ребёнка. Суд был коротким и жестоким. По древнему обычаю, очищение — огнём. Ло, связанного и беспомощного, заставили смотреть. Он кричал, рвался, голос сорвался в хрип, пока он не увидел, как знакомые, любимые силуэты скрываются в алом пламени. Всё, что у него осталось — это шерстяной шарф, который мама связала ему прошлой зимой, и простые, но крепкие ножны для тренировочного кинжала, которые он с таким старанием помогал делать отцу. Когда огонь догорел, а толпа, крестясь, разошлась по домам, Ло остался один на пепелище. Его слезы высохли, сменившись сухими, надрывными рыданиями, которые сотрясали его маленькое тело. Горе было таким всепоглощающим, таким чудовищным, что сознание не выдержало. Истерика перешла в тихое, безумное бормотание, а потом — в полную, беспросветную темноту. Он рухнул на землю, сжимая в белых от напряжения пальцах шарф и ножны, и потерял сознание. Именно в этот момент, ощутив мощный всплеск боли и нарушения предначертанного пути, в мире появился Смотрящий. Он возник беззвучно, как тень, на краю ещё тёплого пепелища. И замер. Его бесстрастный взгляд скользнул по обугленным брёвнам, по чёрному кругу на земле. Потом опустился на маленькую, скорченную фигурку Ло. Он видел грязь на его щеках, смешанную со слезами и сажей, ссадины на руках, уже почти зажившие, и смертельную хватку, которой мальчик вцепился в жалкие остатки своего счастья. Внутри Смотрящего, в том месте, где когда-то отозвалось тепло Творца, что-то сдвинулось. Не эмоция — боги времени их лишены. Но холодная, безупречная логика вечности дала сбой. Здесь была не просто "проблема". Здесь была катастрофа. Нарушение баланса. Крах замысла. И выполнение последней просьбы — "позаботься о нём" — внезапно обрело новый, ужасающий смысл. Он не двинулся с места сразу. Он просто стоял и смотрел, впитывая картину этого абсолютного, человеческого крушения. Его плащ из времени и одиночества в эту секунду стал тяжелее всей мультивселенной. Наконец, он сделал шаг вперёд, к бесчувственному мальчику. Ему предстояло принять решение. И впервые за всю вечность Смотрящий не знал, какое решение будет правильным. ________ Смотрящий стоял неподвижно, но его сознание уже ощутило тяжелые, испуганные взгляды. Люди вышли из домов. Они не разошлись — они наблюдали из темноты, из-за ставней, толпясь на краю площади. В их глазах читался уже не только страх, но и смутная, гложущая вина, быстро превращающаяся в новую волну ненависти. Они смотрели на него — на высокое, неестественно белое существо в странных одеждах, возникшее из воздуха рядом с «проклятым мальчишкой». И этот взгляд — трусливый, жестокий, полный самооправдания — что-то в нем окончательно щелкнуло. Создатель был бы разочарован ими, — холодная мысль пронеслась в голове Смотрящего. Очень. Он, наверное, даже разгневался бы. И что бы он сделал? Наверное... стер бы их всех. Как ошибку. Но Смотрящий не был Творцом. Он был хранителем. Тюремщиком. И теперь — опекуном. Он медленно, почти бережно, наклонился и поднял бесчувственного мальчика на руки. Ло был легким, как пустой стебель, его пальцы все еще судорожно сжимали шарф и ножны. Смотрящий поправил его так, чтобы голова ребенка лежала у него на плече. Потом он обернулся. Он повернулся и посмотрел на них. На этих людей. Это был не просто взгляд. Это было внезапное, абсолютное давление вечности. Воздух застыл. Звуки — шепот, плач ребенка из толпы, скрип деревьев — исчезли, поглощенные нарастающим гулом тишины. Взгляд Смотрящего, лишенный гнева или презрения, был страшнее любой ярости. Он был пустым, как глубина космоса, и тяжелым, как падающая гора. В этом взгляде они увидели ничто. Полное отсутствие себя в масштабах вселенной. Миг, когда понимаешь, что твоя жизнь, твои страхи, твоя жестокость — не имеют ни малейшего значения. Он не сказал ни слова. Ему не нужно было слов. Он просто позволил им простоять в этом давящем, беззвучном вакууме, пока у самых слабых не подкосились колени, а дети не начали тихо плакать от непонятного, животного ужаса. Он дал им понять, что они увидены. И что то, что они сделали, не забыто. Не прощено. Просто... отложено. Затем Смотрящий медленно поднял свободную руку. Не для жеста угрозы. Он просто провел пальцами по воздуху, как бы стирая невидимую пыль с картины. И пространство перед ним затрепетало. «Сначала Ло», — прозвучало у него в сознании, холодно и четко. «Потом с ними». Он не стал их стирать. Он сделал нечто, соответствующее его природе. Он остановил их. Не само время в деревне — это нарушило бы баланс. Он наложил на это место, на этих людей, тончайшую паузу в их личном времени. На год. На день. На час? Это было неважно. Для них мгновение его взгляда растянется в долгое, тягучее существование. Они будут жить, есть, спать, но каждый их миг будет наполнен гнетущим, необъяснимым чувством того, что они только что совершили нечто непоправимое, и что Причина этого стоит у них за спиной и смотрит. Это будет их тюрьмой. Тюрьмой совести, растянутой во времени. Сделав это, Смотрящий повернулся, прижимая к себе Ло. Он посмотрел в небо, на тусклые звезды этого мира. Ребенка нужно было унести. Спрятать. Исцелить — не тело, а душу. А что до этого места... оно теперь будет жить под его безмолвным наблюдением. Он вернется сюда. Не сейчас. Но он вернется. Чтобы решить, что делать с той пустотой, что осталась после пламени, и с теми, кто его разжег. И с легким шелестом, похожим на вздох самой вечности, они исчезли — высокое белое существо и маленький мальчик, сжимающий в руках обгоревшие обломки своей прежней жизни. На площади люди, наконец, смогли пошевелиться. Они огляделись, потирая виски. Некоторым показалось, что прошла целая вечность. Другим — лишь миг. Но в душе у каждого остался тяжелый, холодный осадок и смутное, невыразимое чувство, что отсчет какого-то срока уже начался. _______<_____>____ Смотрящий появился в зале. Он был огромен, ослепительно бел, с высокими потолками, уходящими в сияющую дымку. Золотые ставни на несуществующих окнах отбрасывали теплые блики на ярко-красный, пышный ковер, казавшийся каплей крови в этом молочном пространстве. Это была не его обитель и не чертоги Творца. Это был нейтральный зал — место встречи других, младших богов. Перед ним материализовались двое. Справа — Арнир, бог света. Его форма была ослепительно-белым силуэтом, очерченным чистым золотом, а за спиной медленно шевелились массивные, сияющие крылья, от которых исходило мягкое, но не греющее сияние. Слева, как его вечная тень и противовес, сгустился Санфиш, бог тьмы. Он был живым, пульсирующим сгустком фиолетово-черного дыма, в глубине которого мерцали, как далекие звезды, две точки холодного света — его глаза. Увидев Смотрящего, оба бога, свет и тьма, склонились в почтительном, синхронном поклоне. В их иерархии он был древнее, выше, воплощением самого Времени, к которому в конечном итоге приходили все. — Приветствуем вас, Смотрящий, — голос Арнира звучал как мелодичный перезвон хрустальных колокольчиков. — Чем можем служить? Смотрящий не ответил. Он просто вынес вперед свои черные, холодные руки, на которых безжизненно лежал маленький, перепачканный Ло. Он протянул ребенка, как драгоценную и страшную ношу, и его бездонный взгляд, устремленный на богов, выражал не просьбу, а приказ. Молчаливый, непререкаемый приказ о помощи. — А это что еще за мелюзга? — раздался из клубов дыма голос Санфиша. Он звучал глухо, с едва уловимой язвительной ноткой, как шорох песка на стекле. — Санфиш, не будь грубым, — мягко, но с укором произнес Арнир. Он сделал шаг вперед, и его сияющая рука, не касаясь, провела над телом Ло. Золотистый свет окутал мальчика, сканируя его сущность. — О... Это дитя Творца. Его последнее... творение. Я чувствую печать. И... рану. Глубокую рану в душе. Дым Санфиша сгустился, проявив больший интерес. —Бессмертный от рождения? Хм. Интересный казус. И пахнет пеплом, болью... и людской глупостью. Так что, Смотритель, ты принес нам свою... проблему? На поправку? Смотрящий медленно кивнул, все так же не проронив ни слова. Его взгляд перешел с Арнира на Санфиш, ожидая их реакции. Он привел Ло сюда, потому что знал: он не сможет не воспитать не поможет нормально не созданию и точно не ребёнку. И желание нету .... Может это ревность? Может и так? .... ____ В мире Земля, Москва, квартира на окраине. Далеко от всех этих миров, богов и мультивселенных, в мире, где не было магии, телепортаций и бессмертных детей, сидел за компьютером молодой парень лет двадцати одного. Роман Фильченков. Он склонился над клавиатурой, глаза бегали по трем мониторам, отражая строки кода и скриншоты блоков. В ушах горели наушники, из которых доносились обрывки голосов его команды. «Оооо, а это новая механика в нашем моде! — пробормотал он себе под нос, быстро внося правки. — Дальше и больше!» Он и его небольшая, но преданная команда делали не просто модпак. Они создавали целую сюжетную летсплей-кампанию для Minecraft. А его персонаж, его скин — темноволосый парень в потертой белой худи, с уже легендарной киркой за спиной, голубо черной клетке шарфик, — должен был стать проводником игроков в этом новом, огромном мире. Начинался новый сезон. Новое поколение приключений. Как жаль, что тот не вспомнит про свое прошлое как Творец... Роман даже моргнул, отгоняя ее. Усталость. От мониторов, от бессонных ночей, от бесконечного «сводить баги». Может, он и не вспомнит. Может, это и к лучшему? Роман откинулся на спинку стула, потянулся, и суставы хрустнули в унисон с тишиной ночной квартиры. Он был смертельно усталым. И причина была не только в работе. Все дело было в снах. Странных, повторяющихся снах, которые стали приходить последние недели. Снилось, будто он сидит на самом краю чего-то — то ли утеса, то ли обломка планеты. Рядом с ним — высокое существо в длинном, струящемся черном плаще. Все в том образе было черным: одежда, перчатки, даже тело, будто вырезанное из космической пустоты. Лица не было видно — только глубокий капюшон. Лишь по силуэту, по острым очертаниям плеч и длинным рукавам угадывалась форма. А на самом плаще, контрастируя с абсолютной тьмой, лежал иней из тончайшего белого пуха, словно снег, выпавший в безвоздушном пространстве. И они сидели вдвоем на этом краю, болтали. Смотрели не на звезды, а вниз — на бескрайние, холодные руины какого-то разрушенного мира. Пепельные вихри медленно кружились над мертвыми городами. И в этих снах Роман, его «сонное я», не боялся этого мрачного спутника. Он что-то ему рассказывал. Жаловался ли? Смеялся? Спросил — не помнил, просыпаясь. Помнил только тихий, безэмоциональный голос в ответ, похожий на скрежет древних камней, и чувство… невероятного, гнетущего одиночества, исходящее от той черной фигуры. Одиночества, которое было знакомо. Роман тряхнул головой, пытаясь стряхнуть навязчивые образы. «Переработал. Надо спать, — строго сказал он сам себе. — Завтра релиз трейлера. Никаких снов. Никаких разрушенных миров». Он снова уткнулся в монитор, в знакомый, безопасный мир пикселей и кода. Но где-то на задворках сознания, будто далекое эхо, звучал вопрос, заданный тем черным существом в последнем сне, вопрос, на который у Романа не было ответа: «И что ты будешь строить на этих руинах, Создатель?»