Библиотека мини истории

...... От автора : я знаю не читаете описание в главах так что вот.... я ревела когла писала это , если не заплатите, у вас нет сердца . -------- После тягостного молчания Ло и Гуах уже потянулись к устройству, чтобы его выключить, но Эграссель остановил их. Его взгляд, обычно мягкий, стал острым и обидчивым, а голос приобрёл стальную твёрдость, сквозь которую пробивались грусть и решимость. — Не надо. Давайте продолжим. После этих слов все молча опустились на диван и уставились на экран. На устройстве картинка дёргалась, временами пропадая в помехах, но разобрать происходящее было можно. Тот, альтернативный Эграссель, лишь недовольно закатил глаза на возмущённые возгласы и продолжил: — Эй, вообще-то я, как будущий лидер Первых — то есть нас, — вы должны уважать мои решения! И... идите вы, короче. Раздражаете. Я пошёл к матушке, она пироги печёт. Не поделюсь, если что! Дальше в помехах можно было расслышать лишь несколько возмущённых стонов и жалоб в адрес того Эграсселя, а тот с самодовольным видом что-то говорил на эльфийском нараспев и вышел за дверь. После этих слов, прозвучавших как приговор, они молча продолжили просмотр. На экране, сквозь редкие помехи, была видна уютная, солнечная кухня. Альтернативный Эграссель уже обнимал свою мать. Они были поразительно похожи — точная копия друг друга. Эльфийка не имела и намёка на старость: такие же светлые, будто сотканные из самого утра, волосы, оливковые глаза, полные доброты и озорства, и та же мягкость черт лица и плавность в движениях, которая была и у их лидера, но у неё она казалась ещё более естественной, домашней. — Мам! Привет, снова я... Ты не видела Рому? —Привет, улиточка моя! — её голос прозвучал тёплым мёдом, и она нежно поправила прядь волос сыну. — Рома? Он в последний раз был... О, под столом спал. Сейчас, вроде, его отец отнёс к себе, чтобы учить манерам. —Ясно, — тот Эграссель обречённо вздохнул, но в его глазах светилась снисходительная улыбка. Картинка начала расплываться, звук заглушило шипение. --- В комнате наших Первых стояла гробовая тишина. Никто не решался пошевелиться или выдохнуть. Ло сжал зубы, глядя в пол. Гуах беспомощно теребил край своего плаща. Даже Туилин и Вальд застыли, понимая, что каждый кадр с этой идиллической кухней — как нож, вонзаемый в их лидера. Эграссель не плакал. Он сидел совершенно прямо, уставившись в уже пустой, мерцающий помехами экран. Его собственное лицо было каменной маской, но по нему, предательски, медленно скатилась одна-единственная слеза. Он даже не заметил её. Он видел там, сквозь пелену помех, то, чего у него никогда не было и уже не будет: живую мать, отца, который «учит манерам» брата... целую, шумную, нормальную семью. — Эгр... — начал было Вальд, грубовато сглатывая комок в горле, но Туилин резко ткнула его локтем в бок, заставив замолчать. Тишину наконец нарушил Ло. Его голос дрогнул от вины и отчаяния. —Мы... мы выключаем. Я больше не могу. Прости, Эграсса, мы не думали, что... — Нет, — перебил его Эграссель. Его голос был тихим, хриплым от сдержанных чувств, но в нём вновь прозвучала та же стальная нота, что и раньше. — Включи снова. Я должен увидеть... должен знать, на что моя реальность оказалась... недостойной. Первые лишь молча сжались от слов Эграсселя, но протестовать не посмели. Гуах кивнул и вернул устройству стабильность. На экране проявилось новое место. Просторный, но до отказа заставленный кабинет. Горы бумаг лежали на полках, на полу и на огромном дубовом столе. В кожаном кресле за этим столом сидел эльф с иссиня-белыми волосами, собранными в небрежный хвост, и пронзительными зелёными глазами. На его резком, уставшем лихе была лёгкая щетина, а выражение оставалось сосредоточенно-серьёзным, пока он заполнял документы и что-то недовольно бормотал себе под нос. — Рома... — его голос прозвучал низко, устало, но без злобы. — Сколько раз тебе говорить — не спать где попало? У тебя есть кровать, в конце концов. Тадмавриэль (имя отозвалось в сознании наших зрителей звоном древнего могущества и домашней простоты одновременно) сказав это, отложил перо и посмотрел в сторону рабочего дивана. На нём, свернувшись калачиком, лежал молодой парень. Светло-каштановые, беспорядочно кудрявые волосы, спокойное, даже кошачье-довольное лицо. Глаза были прищурены, но в щёлках светились ярко-голубые искорки. — Пап! — голос Ромы был томным, полным ленивого упрямства. — Ты хоть понимаешь, что и в других местах иногда удобнее? Иди и… смена остановки, или что-то важное… Не понимаю. Уже сколько лет ты меня знаешь… с тринадцати? Эграсса до сих пор меня тоже за это ценит! --- В комнате наших Первых Ло ахнул, будто его ударили. —Тадмавриэль… — прошептал он, и в его голосе была не ненависть, а нечто вроде благоговейного ужаса. — Он… он выглядит живым. И уставшим. Эграссель не отрывал глаз от экрана. Его собственная маска треснула, сменившись сложной гримасой из боли, зависти и какого-то голодного любопытства. Он смотрел на отца, который не был холодным тираном из его воспоминаний, а был просто… уставшим отцом, пытающимся призвать к порядку взрослого сына. Он смотрел на брата, которого у него никогда не было. — «С тринадцати»? — тихо повторил Вальд. — Значит, он его… усыновил? Или… Туилин на этот раз ничего не сказала. Она смотрела на Рому, на его беспечную лень, и в её пронзительных глазах мелькнуло что-то очень далёкое, почти ностальгическое. А на экране Тадмавриэль тяжко вздохнул, и в уголке его строгого рта дрогнула едва заметная, сокрытая улыбка. —Эграссель тебя многое ценит, — сказал он, и в его голосе вдруг послышалась теплинка. — Но это не отменяет правил кабинета. Вставай. Иди помоги матери на кухне, раз уж энергию экономишь на сне в рабочее время. Рома неохотно потянулся, как кот, и его довольная ухмылка стала ещё шире. Дальше было видно, как Рома, что-то недовольно пробурчав себе под нос, вышел из кабинета и крикнул на весь дом: —Эграсса! Брат! Отец опять меня обесценивает! Помогите, пожалуйста, угнетённому меньшинству! Кадр сменился. Теперь это была просторная столовая, где за большим деревянным столом уже собрались почти все Первые. Рома, увидев это, первым делом подошёл к матери, обнял её за плечи и, ловко выкрав из её рук стопку тарелок, начал с преувеличенно важным видом расставлять их по столу. Сделав три шага, он не глядя плюхнулся на колени к Эграсселю, обвил его шею руками и задрал нос. — Всё, я сделал для этого мира всё. И вообще, удивительно, как вы решили меня, сироту, в семью взять. Будь здесь мои родами-родные, я б вам, наверное, завидовал! Короче, Эграсса, тащи меня, как верный слуга, до моего места! Или давай корми из рук, я не против. Туилин и остальные Первые рассмеялись. Именно Туилин за всех парировала, бросая в Рому оливку: —Рома, ты же полукровка! Человек, подобный дьяволу во плоти! Как тебе не стыдно так вести себя?! Тот лишь поймал оливку и с нарочито обиженным видом парировал: —Туилин! Дорогая моя эльфийка! Я не дьявол! Я… кот! И это всё оправдывает! Эграссель той реальности хохотал, задыхаясь, и в паузе, отдышавшись, проговорил: —Рома-ромашка! Ты слёзы мне на колени пускаешь, это неприлично! Ты же взрослый… кот! Мама! Скажи ему что-нибудь! Мать лишь покачала головой, с безграничным обожанием глядя на проказника. Отец, Тадмавриэль, стоявший в дверях, лишь недовольно, но беззлобно вздохнул. А Рома, устроившись поудобнее, продолжил вести свою «философию»: —Напоминает мне игру, в которую мы все играли, помните? «Дочки-матери», эти? Ты, Эграсса, — отец. Туилин — мать. Вальд — сын… э-э-э… я — собака! А Ло тогда котом был! А кстати, он сказал, вроде, окно открыть, «через него пройдёт»… --- В комнате наших Первых стояла не тишина, а нечто более гнетущее — тихий, приглушённый гул недоумения и щемящей тоски. — Они… играли в «дочки-матери», — прошептала наша Туилин, и в её голосе не было насмешки. Была какая-то потерянность. Она смотрела на экран, где её двойник бросалась оливками и смеялась, и не могла себе этого представить. — Он назвал его… «ромашкой», — выдавил из себя Вальд. Он смотрел на то, как тот Вальд — «сын» в той детской игре — спокойно накладывал себе еду, будто это была самая обычная вещь на свете. Для него, вечного солдата и бродяги, это было сценой с другой планеты. Ло обхватил голову руками. —Я… кот… — это прозвучало как абсурдное заклинание. В его реальности он был изобретателем, путешественником между мирами, а не чьим-то питомцем в детской игре. Но все взгляды, украдкой, снова вернулись к Эграсселю. Он больше не плакал. Он смотрел. Смотрел на брата, который валился ему на колени с полным доверием. Смотрел на отца, который терпеливо стоял в дверях. Смотрел на мать, чей взгляд был полон беззлобного снисхождения к этой бестолковой возне. Он смотрел на свою альтернативную версию, которая хохотала до слёз, будучи центром этого тёплого, шумного, живого хаоса. На его лице не было ни злобы, ни зависти. Была лишь пустота. Пустота человека, который вдруг осознал, что у него украли не просто семью. У него украли детство. Украли право быть не мудрым лидером, а чьим-то братом. Право играть в глупые игры и быть «ромашкой». — Выключи, — наконец сказал он. Голос был тихим, ровным и окончательным, как опускаемый занавес. — Выключи это. Сейчас же. На этот раз в его тоне не было просьбы. Это был приказ. Приказ лидера, который больше не может этого выносить.