Библиотека мини истории

--- Мысленно произнеся это имя, Ло тяжело вздохнул. Его пальцы потянулись к застёжкам на висках, и маска Междумирца с лёгким шипением отошла, открыв лицо. Бледная кожа, почти фарфоровая в свете костра, и глаза... Глаза, повидавшие бесконечность. Цвет их был тёмным, сине-чёрным, как глубокая космическая бездна, а в самой их глубине мерцали две крошечные белые звезды. Этим древним, усталым взглядом он смотрел на Наблюдателя, который по-прежнему лежал без сознания. Ло заметил, как тот слабо заворочался, инстинктивно пытаясь натянуть плащ, чтобы укрыться от подступающего ночного холода. «Не дело... Так он не согреется», — мелькнуло у него в голове. Он подбросил в костёр ещё одну охапку хвороста. Огонь с жадным треском вспыхнул, отбрасывая на деревца длинные, пляшущие тени. — Чем же тебя укрыть?.. — тихо пробормотал он, скользнув взглядом по собственным чёрным, отполированным до зеркального блеска доспехам «Первых». Броня, созданная им самим и его давним другом Эграссой, была безупречна, но абсолютно бесполезна в такой ситуации. Ло взмахнул рукой, и в воздухе рассыпался рой золотых искр. Тяжёлые доспехи и маска исчезли, будто их и не было. Теперь на нём была просто мягкая белая толстовка и клетчатый шарф в сине-чёрную клетку. Он на мгновение задумался, глядя на дрожащего парня, затем снял и толстовку, оставшись в тонкой серой футболке. Подвинувшись ближе, он осторожно, почти с неловкостью, накинул тёплую вещь на бессознательное тело Ромы, стараясь укрыть его получше. — Тебе явно пригодится... — тихо сказал он, поправляя складки ткани. — Всё равно я холод не чувствую. После этих слов Ло откинулся головой на прохладную кору дерева, устремив взгляд ввысь. Сквозь редкий полог леса зияла бездна ночи, усеянная трещинами, но между ними мерцали чужие, незнакомые созвездия. — Красиво... — тихо прошептал он. — У всех миров такие разные небеса... Не хочу, чтобы он погиб. Внезапно в его уме, отточенном веками скитаний, родилась мысль — отчаянная и безрассудная. Мысль, которую со стороны можно было бы принять за безумие. — А если в нём есть кровь Первой Матери?.. Если есть, я могу забрать его с собой! Он был бы под моей защитой. И... надеюсь, не умер бы, как остальные. Нет. Я не допущу. Со стороны эти тихие слова, произнесённые в ночи одиноким странником, и впрямь могли показаться бредом. Но кто из прошедших сквозь горнило бесчисленных потерь смог бы сохранить рассудок в целости? Годы, столетия, эпохи — всё это время он терял тех, кто был рядом. А Ло? Он всё ещё держался. Его разум, хоть и израненный, всё ещё горел тем же упрямым огнём, что и звёзды в его глазах. Пусть и едва теплясь. Тишину ночи внезапно нарушил слабый стон. Ло мгновенно встрепенулся, оторвав взгляд от небес. Рома зашевелился под толстовкой, его брови болезненно сморщились. Он пытался приподняться на локте, но сил не хватало. — Тихо, — голос Ло прозвучал непривычно мягко, почти нежно. Он подвинулся ближе, но не решался прикоснуться. — Не двигайся. Ты ещё слаб. Голубые глаза Наблюдателя медленно открылись, в них плавала боль и непонимание. Взгляд скользнул по незнакомому лесу, по костру, по собственным рукам, и наконец остановился на Ло. На его лице без маски, на этих сине-чёрных глазах со звёздами. В них не было страха. Лишь смутное узнавание, будто он видел это лицо во сне. — Ты... — прошептал Рома, и голос его был хриплым от слабости. Он попытался что-то вспомнить, рука инстинктивно потянулась к виску, к месту, где рог был повреждён. На лице отразилась пустота и растерянность. — Что случилось?.. Я ничего не... не помню. Только темнота. И холод. Он снова посмотрел на Ло, и в его взгляде появился немой вопрос. Вопрос не о том, где он и что произошло, а о том, кто этот человек с глазами как ночное небо, который смотрит на него с такой странной, щемящей грустью. Ло замер, чувствуя, как сжимается его сердце. Он видел эту пустоту в глазах другого. Память утекла, как и предупреждал старик. И теперь он, Лололошка, Междумирец, стал для этого существа единственной точкой опоры в рушащемся мире. — Всё хорошо, — снова сказал он, и на этот раз его рука сама потянулась вперёд, чтобы поправить сбившуюся толстовку. — Ты в безопасности. Пока я здесь, ничего с тобой не случится. И в этих словах была не просто уверенность. Была клятва. Клятва, которую он давал самому себе, глядя на трещины на небе. Клятва не потерять ещё одну искру в бесконечной тьме миров. ------------- Слова незнакомца обрушились на Рому противоречивой волной. Сквозь туман в голове пробилось смутное тепло — кто-то был рядом, кто-то заботился. Но сам тон, эта сдержанная, почти металлическая уверенность, веяла таким леденящим холодом, будто его только что приковали цепью к судьбе, о которой он ничего не знал. — А... что со мной случилось? — выдохнул он, пытаясь поймать убегающие обрывки памяти. Но вместо ответа в горле запершило, подкатил спазм, и его тело содрогнулось от резкого, изматывающего кашля. Он почти не успел осознать движение. Незнакомец действовал с пугающей, отточенной быстротой. В его руке мгновенно оказалась фляга, крышка была откинута одним щелчком. Сильная, но аккуратная рука поддержала Рому за затылок, и прохладный металл края коснулся его губ. — Пей. И отдохни. Все вопросы — на потом. В приказе не было грубости, только непререкаемая окончательность, не оставляющая места для возражений. Истома и слабость снова накатили, и Рома, покорно сделав несколько мелких глотков прохладной воды, позволил голове тяжело откинуться на поддерживающую ладонь. Веки сомкнулись, унося его обратно в целительную темноту, где не было ни боли, ни тревожных вопросов, ни этого пронзительного взгляда с двумя звёздами. — Спасибо вам большое, — прошептал Рома, и его голос был тихим, как шелест листвы, прежде чем сознание снова окончательно отпустило его. Глаза закрылись, дыхание выровнялось, углубившись в целительный сон. Ло, наблюдая за ним, застыл на мгновение. Затем его движения вновь обрели ту же бережную осторожность. Он аккуратно поправил сбившуюся толстовку, укрыв плечи Ромы, края плаща подоткнул, словно закутывая самое хрупкое сокровище. Он смотрел на спящее лицо, на котором теперь не было ни боли, ни смятения, только безмятежная усталость. — Надеюсь, что искра у тебя есть, — тихо произнёс Ло, и его голос в ночной тишине звучал как клятва, данная и звёздам, и пустоте. — Если нет... я её тебе дам. В этих словах не было высокомерия творца — лишь бездна решимости существа, которое слишком многое теряло и отказывалось терять вновь. Даже если для этого придётся зажечь свет из собственной тьмы. Прошло еще несколько часов. Ночь достигла своего пика, и даже трещины на небе казались притихшими. Ло, до этого неподвижный, как изваяние, наконец поднялся и бесшумно подошёл к спящему Наблюдателю. Он замер над ним, его лицо в свете догорающего костра было серьёзным и сосредоточенным. Медленно, почти с благоговением, он протянул руку, развернув ладонь в нескольких сантиметрах от груди Ромы. В воздухе заклубились, словно живые, золотые искры — мельчайшие частицы Силы Первой Матери, той, что давала жизнь самим мирам. — Хоть бы оно было... — его шёпот был полон несвойственной ему надежды. Искры коснулись груди Ромы, и на мгновение ничего не произошло. Но затем... они не рассеялись и не отскочили. Они плавно, словно ручейки, впитались в него, и над сердцем Наблюдателя на секунду вспыхнул мягкий, тёплый золотистый свет, отозвавшийся тихим сиянием в звёздах глаз самого Ло. Ло выдохнул, и всё его напряжённое тело наконец расслабилось. В уголке его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Значит, есть, — констатировал он уже твёрже. — Ещё немного останемся здесь... и уйдём с этого мира. Его взгляд скользнул по чёрным разломам на небе. Теперь у него был не просто долг, а цель. И впервые за долгое время предстоящий уход из обречённого мира не чувствовался бегством, а был шагом вперёд. --- Ло ещё немного постоял, наблюдая, как ровное дыхание Ромы поднимает и опускает складки толстовки. Его взгляд скользнул по опушке леса, отмечая, как огонь костра начинает жаднее лизать последние угли, а запасы хвороста подходят к концу. Мысль отойти на поиски сушняка вызвала в нём необъяснимое сопротивление — внезапное, острое, как укол. «Нет. Не стоит от тебя уходить. Мало ли что...» Слишком много «мало ли» таилось в умирающем мире. Он не мог рисковать. Не теперь. Вместо того чтобы удалиться, он резко, почти отрывисто взмахнул рукой. Воздух вспороли не золотые, а изумрудно-зелёные искры — след энергии творения, более грубой и непосредственной, чем утончённая Первая Материя. Из пустоты, с тихим шелестом, будто кто-то рассыпал связку сухих прутьев, материализовалась аккуратная охапка хвороста. Ло наклонился, подобрал её и так же молча, не нарушая тишины, подбросил в костёр. Пламя с радостным треском ожило, отбрасывая новые тени на его задумчивое лицо. Он снова занял своё место у дерева, теперь уже не сводя глаз со спящего, готовый отразить любую угрозу из сгущающейся тьмы. --- Спустя несколько часов ночь начала отступать. Край неба на востоке посветлел, окрасившись в бледные, водянистые тона. Трещины в реальности стали менее заметными, но от этого мир казался лишь более хрупким и обречённым. Ло наблюдал за рассветом безрадостным взглядом. Его разум, веками настроенный на выживание, уже составлял список задач. Огонь поддерживать было нечем, еда требовалась им обоим. Рома был слишком слаб. Если он очнётся, ему нужно будет восстановить силы. Мысль снова вызвала в нём то же острое сопротивление, что и прошлой ночью. Оставить его одного, беззащитного... Но голод и истощение были не менее коварными врагами. «Ненадолго, — мысленно очертил он границы. — Только найти еду. Кролика... или рыбу, если рядом есть ручей». Он в последний раз взглянул на спящую фигуру, тщательно укутанную в его плащ и толстовку, убедился, что дыхание ровное, а поза спокойная. Затем, движимый необходимостью, Ло бесшумно поднялся и растворился в сером предрассветном лесу, стараясь не производить ни единого звука. Его уход был стремительным и тихим, но за спиной он оставил часть своего внимания, насторожённо прислушиваясь к малейшему шороху из лагеря. --- Несколько часов спустя Ло так же бесшумно вернулся в лагерь. В его руке, зажатые за уши, болтались два тушки кролика — добыча, добытая с безжалостной эффективностью. Они уже не дышали, их шкурка была холодной на ощупь. Он на мгновение замер у края поляны, его пронзительный взгляд мгновенно оценил ситуацию: Рома всё так же лежал неподвижно, костёр почти угас, превратившись в кучу серого пепла с парой тлеющих угольков. В воздухе витал всё тот же запах тлена, но теперь к нему примешивалась утренняя сырость. Не тратя времени на раздумья, Ло опустился на колени и принялся за дело. В его руках появился короткий, остро отточенный клинок — не больше, чем нужно. Движения его были выверенными, быстрыми и до жути аккуратными. Он не мясник, он — ремесленник, разделывающий тушу с холодной практичностью. Ни единого лишнего движения, ни капли крови зря. Шкурки были сняты целыми, внутренности аккуратно извлечены и отброшены в сторону для утилизации. Вскоре от кроликов остались лишь аккуратные тушки, готовые для жарки. Закончив, он поднял взгляд на Рому, словно проверяя, не потревожил ли его этот беззвучный, но откровенно мрачный процесс. Тишина в лагере была звенящей, нарушаемой лишь тихим потрескиванием последних угольков. --- Несколько часов спустя Ло так же бесшумно вернулся в лагерь. В его руке, зажатые за уши, болтались два тушки кролика — добыча, добытая с безжалостной эффективностью. Они уже не дышали, их шкурка была холодной на ощупь. Он на мгновение замер у края поляны, его пронзительный взгляд мгновенно оценил ситуацию: Рома всё так же лежал неподвижно, костёр почти угас, превратившись в кучу серого пепла с парой тлеющих угольков. В воздухе витал всё тот же запах тлена, но теперь к нему примешивалась утренняя сырость. Не тратя времени на раздумья, Ло опустился на колени и принялся за дело. В его руках появился короткий, остро отточенный клинок — не больше, чем нужно. Движения его были выверенными, быстрыми и до жути аккуратными. Он не мясник, он — ремесленник, разделывающий тушу с холодной практичностью. Ни единого лишнего движения, ни капли крови зря. Шкурки были сняты целыми, внутренности аккуратно извлечены и отброшены в сторону для утилизации. Вскоре от кроликов остались лишь аккуратные тушки, готовые для жарки. Закончив, он поднял взгляд на Рому, словно проверяя, не потревожил ли его этот беззвучный, но откровенно мрачный процесс. Тишина в лагере была звенящей, нарушаемой лишь тихим потрескиванием последних угольков. --- Ло ловким движением руки разжёг костёр — пламя вспыхнуло с лёгким гулом, поглотив свежий хворост. Он нарезал мясо на ровные куски, насадил на заострённые прутья и установил их над жаром. Затем из глубокого кармана штанов он достал несколько крепких, неярких грибов, найденных по дороге, так же нанизал их и поставил рядом с мясом. Вскоре воздух наполнился насыщенным ароматом — дымным, земляным, с нотками поджаренной дичи и грибов. Этот живой, почти домашний запах был так чужд умирающему миру, что казался самым настоящим волшебством. Аромат достиг спящего Наблюдателя. Рома слабо пошевелился, его нос слегка вздрогнул, веки затрепетали. Он медленно, с трудом открыл глаза. Сознание возвращалось к нему не через боль или страх, а через этот тёплый, питательный запах. Его взгляд, ещё мутный от сна, блуждал по незнакомому небу, пока не остановился на фигуре Ло, сидящей у костра и внимательно следящей за готовящейся едой. --- Сознание возвращалось медленно, будто продираясь сквозь вату. Первым был запах — тёплый, манящий, щекочущий ноздри. Он тянул Рому из пустоты забытья обратно, в реальность, где ломило всё тело, а в виске пульсировала тупая боль. Он моргнул, пытаясь очистить взгляд. Пятна света от костра плясали у него в глазах. И там, в центре этого живого тепла, сидел он. Тот самый человек с глазами-безднами, в которых теперь отражалось пламя. Рядом с ним на палочках жарилось мясо, и от него шёл тот самый божественный аромат. Ло почувствовал на себе взгляд и медленно повернул голову. Его лицо, освещённое огнём, казалось менее отчуждённым. — Голоден? — спросил он просто, его голос был низким и немного хриплым, но в нём не было прежней стальной холодности. Рома лишь кивнул, не в силах вымолвить слова. Слабость валила его с ног, но голод был сильнее. Он попытался приподняться, но тело не слушалось. — Не двигайся, — Ло поднял руку, жестом останавливая его. — Я принесу. Он снял с огня одну палку с аккуратно нанизанными кусками мяса и грибами, осторожно сдул пепел и протянул Роме. — Осторожно, горячо. Рома с благодарностью взял её. Пальцы его дрожали, но тепло еды согревало ладони, обещая не просто насыщение, а возвращение к жизни. Поев, Рома довольно вздохнул. Сытное тепло разлилось по телу, прогоняя остатки слабости. Он уже полностью проснулся и огляделся — тёмный лес, потрескивающий костёр, чуждое небо с зияющими трещинами. А потом его взгляд упал на того, кто лишил его памяти. Ло молча наблюдал за ним, видя, как в тех голубых глазах плещется не боль, а попытка собрать рассыпавшиеся осколки воспоминаний. Он решил не медлить. — Рома... — его голос прозвучал тихо, но чётко. — Что ты помнишь? Последнее. Парень вздрогнул, его пальцы инстинктивно потянулись к левому виску, к месту, где рог обрывался неровным сколом. Он провёл по шероховатому излому, и его лицо исказилось от сосредоточенного усилия. — ...Помню то, что хотел с кем-то познакомиться... — медленно начал он, слова давались с трудом. — Ммм... в лесу, вроде. После того как шёл домой. Увидел незнакомое существо? Впервые таких видел... в основном я все расы знаю... Хотел поздороваться, а он... — Рома замолчал, снова коснувшись сломанного рога, и закончил почти шёпотом: — ...Он меня отшвырнул. И всё. В его голосе не было обиды или злобы. Лишь пустота и горькое недоумение. Он помнил порыв дружелюбия и резкую боль. А между ними — ничего. --- После этих слов Ло замер. Какой может быть ответ? Оправдания были пусты, а покаяние — бессмысленно перед лицом такой потери. Он молча кивнул, словно приняв приговор, и пододвинулся ближе. Медленно, почти с нерешительностью, он достал из кармана тот самый осколок рога. Он лежал на его ладони тусклым, мёртвым голубым осколком, больше не излучавшим того мягкого внутреннего свечения, что играло на уцелевших рогах Ромы. — ...Это был... я тогда... — голос Ло прервался, ему пришлось сделать усилие, чтобы выговорить дальше. — Прости, пожалуйста. Я тогда... честно, не хотел. Пойму, если ты меня возненавидишь. В голове у него пронеслись противоречивые мысли. Он готов был принять любую ярость, любое отвращение — это было бы справедливо. Но часть его с холодным ужасом осознавала: Рома не вспомнит. Он будет задавать вопросы, на которые нет лёгких ответов. «Неважно», — отрезал он себе мысленно. Игра уже началась. Он открыл глаза, готовый встретить гнев, и посмотрел на Рому. Тот уже взял осколок из его ладони. Долгое время он просто молча смотрел на него. Прошла ли вечность, час или пара минут — Ло не мог сказать. Время спрессовалось в этом напряжённом молчании. Затем Рома сжал осколок в кулаке. Раздался тихий, сухой хруст, больше похожий на шелест. Когда он разжал пальцы, на ладони лежала лишь горстка светло-голубой, почти серебристой пыли. Ло вздогнул, ошеломлённый. Его мозг отказывался понимать смысл этого действия. — Всё нормально? Ром? — вырвалось у него, голос сорвался на полтона выше. Мутные, отстранённые глаза Наблюдателя наконец прояснились. Он увидел пыль на своей ладони, безразлично стряхнул её, и поднял взгляд на Ло. В его глазах не было ни гнева, ни прощения. Только глубокая, всепоглощающая, болезненная усталость. — Нет, — тихо выдохнул Рома, и в этом слове была тяжесть целого разрушенного мира. — Ничего не нормально. Но... это уже не имеет значения, правда? --- От этих слов Ло замер. В них не было обвинения, только горькая констатация факта, от которой становилось еще тяжелее. Он молча кивнул, признавая правоту, и отодвинулся, давая Роме то личное пространство, которого, возможно, и не существовало в их новой реальности. Но у Наблюдателя были вопросы. Голос его звучал слабо, но ясно. —И что ты будешь делать? Ты бы не стал меня просто куда-то нести… Ты… из какой расы? И что здесь делал? Ло замер, почувствовав, как стальные тиски долга и скрытности сжимаются внутри. Повернувшись к Роме, он долго молчал, взвешивая каждое слово. Ложь была бы проще, но она казалась теперь еще большим осквернением. — Я Лололошка. Из Глассгарфа, — наконец произнес он, и его голос стал ровным, безжизненным, как поверхность лезвия. — Я полукровка. И я путешествую по мирам. Дав этот скудный, но правдивый ответ, он опустился на землю, устроившись на спине в своей серой футболке, устремив взгляд в треснувшее небо. — Насчёт первого вопроса?.. — продолжил он уже тише, и в его тоне появилась та самая ледяная, неумолимая ясность, с которой говорят о законе тяготения или смерти звезды. — Хотел тебя с собой забрать. Так как в тебе течёт сила и кровь Первой Матери. И потому что этот мир скоро должен уничтожиться Наблюдатель де усоышав это тихо фыркнул — звук, полный горькой иронии и усталого непонимания. — Зачем тебе меня спасать? Тебе не должно быть всё равно? — его голос звучал не как вызов, а как попытка докопаться до логики в безумной ситуации. — Я чувствую твою ауру. Ты намного сильнее здешних... на уровне бога. — Я не бог, — тут же, резко и четко, парировал Ло, не отрывая взгляда от неба. — Я Первый. Большая разница. Он сделал паузу, подбирая слова, которые редко приходилось произносить вслух. — Первые — это самые первые мироходцы, получившие силу от Начала. Мы... старше многих богов. И при этом «помогать» — не в этом суть нашей природы. — Его голос стал жестче, словно он говорил о неудобном, но фундаментальном законе. — У тебя есть воля. Она течёт в каждом, в ком есть кровь Первой Матери. Даже в таких, как ты. Она — твоё право бороться. Или сдаться. Ло наконец перевел взгляд на Рому, и в его звездных глазах вспыхнула необъяснимая искра. — Ты хотел познакомиться. Не убежать, не атаковать первым — поздороваться. В умирающем мире. Эта воля... она ещё не сломана. Вот почему. Рома услышал эти слова, и на его лице отразилось не столько несогласие, сколько полное, глубокое непонимание. Этот довод казался ему не просто чуждым, а откровенно абсурдным. — Интересное слово — «воля»... — он произнёс его медленно, с горьковатой иронией, словно пробуя на вкус незнакомый, безвкусный плод. — У меня его не было. У нас... мы все здесь следовали правилам, которые нам давали старейшины. Они были единственными, кого можно назвать достаточно мудрыми и опытными. Мы слушали, мы наблюдали, мы... существовали, как положено. — Он снова коснулся сломанного рога, и в его голосе прозвучала усталая, почти апатичная убеждённость. — Так что, наверное, у тебя ошибка. То, что ты принял за волю... было просто любопытством. Или глупостью. И за это я уже заплатил. Ло внимательно слушал, не перебивая. Он не спорил. Когда Рома закончил, в лагере на несколько долгих секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. — Ошибка, — наконец повторил Ло, и в его голосе не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь холодная, безжалостная ясность, как у хирурга, констатирующего диагноз. — Возможно. Но старейшины твои — прах и воспоминания. Их правила — пепел на ветру этого умирающего мира. Они не спасли тебя от меня. Не спасли твой рог. Не спасут от конца, который придёт сюда через несколько дней, а может, и часов. Он поднялся с земли, его силуэт на фоне треснувшего неба казался внезапно огромным и неумолимым. — Твоё любопытство, твоя «глупость» — это единственное, что у тебя осталось, Рома. Единственное, что не принадлежало им. Ты заплатил за него памятью. Теперь выбор: считать эту плату концом и исчезнуть вместе с миром, который тебя вырастил… или решить, что даже такая цена — не конец, а начало. Пусть и вынужденное. Пусть и болезненное. Ло посмотрел прямо на него, и звёзды в его глазах горели холодным, далёким светом. — Я предлагаю путь. Не старейшин. Не правил. Путь мироходца. Где твоя ошибка может стать твоей силой. Но решать тебе. Сейчас. (°-●) Слова Ло, тяжёлые и безжалостные, как удары молота, обрушились на Рому. Они не приносили утешения — они сдирали старую кожу, обнажая сырую, болезненную правду. И в этой правде, как ни странно, была свобода. Медленно, почти неосознанно, Рома поднял руку и прикоснулся к месту, где раньше был кончик рога. Боль отдавалась глухим эхом, но теперь в ней не было пустоты от потери. Было… ожидание. — Оу… — тихо выдохнул он, и в этом звуке было изумление, смешанное с зарождающимся, осторожным интересом. — Впервые у нас кто-то такое говорит… Его голубые глаза, ещё недавно затуманенные болью и апатией, встретились со взглядом Ло. В них вспыхнула искра — слабая, дрожащая, но уже не готовая погаснуть. Это не была воля в том громком, героическом смысле. Это была тихая, отчаянная решимость существа, у которого отняли прошлое, но неосмотрительно оставили будущее. — …Если это так… — Рома сделал паузу, словно проверяя прочность этих новых для себя слов, а затем кивнул, один раз, чётко. — Я даже готов. Очень! --- После этих слов на лице Ло впервые за всё время появилось нечто, отдалённо напоминающее настоящую, почти человеческую улыбку. Она была едва заметной, лишь лёгким изгибом губ, но её хватило, чтобы на мгновение сгладить ледяную суровость его черт. Он встал, отряхнул с серой футболки прилипшие травинки, и движения его обрели новую, стремительную энергию. Подойдя к валявшейся на земле толстовке, он на ходу натянул её поверх футболки. Затем его рука взметнулась в коротком, отточенном жесте. В воздухе рассыпались золотые искры. Из небытия материализовалась маска Междумирца, облепив его лицо холодным металлом. Следом, со звонким, тихим лязгом, на его фигуре собрались чёрные доспехи «Первых», пластина за пластиной, пока он не предстал во всей своей внушающей трепет мощи. Его голос, пробиваясь сквозь маску, стал металлическим и приглушённым, но в нём теперь слышался не холод, а твёрдая решимость. — Ну что ж, Рома. Пора. Путешествие начинается.