Лунная

      Каждый, кто развернет перед собой полноцветную карту Тейвата и взглянет на Фонтейн, в первую очередь очаруется разнообразием синих оттенков: источник всех вод, великое озеро охватывает крупные острова и песчаные архипелаги, укачивает регион на васильковых, лазурных и сапфировых волнах. Конечно, карта способна всецело передать и приукрасить цвета, но ей, плоской, ни за что не рассказать про объем: Мон Фонтейн, Монт Фонтейн, держава всех рек и всех источников, удивительно скалист и неуютно остер.       В восточной его части, по косым плато горы Эсус, — высокого каменного нагромождения, — уходят серпантины едва заметных, немощеных троп. Ничего интересного, пустая, ни на что не годная земля, к тому же обетованная многочисленными отрядами Фатуи; враждебная территория. Простому человеку исключительно нечем любоваться в неприветливом районе, здесь скучно и одиноко, к тому же совсем недалеко процветает сверкающая, манящая столица, а вдалеке виднеются развалины многолетнего института, готового поделиться древними знаниями. Угловатое место не выдерживает совершенно никакой конкуренции. Здесь никогда не бывает много людей.       В этой части Фонтейна Арлекино провела свое детство.       Одна из дорожек, едва заметная, неразличимая под свежими зарослями свежего дрока, круто сворачивает к тому месту, которое, если присмотреться, издалека можно принять за приличных размеров кратер. Место, однако, вовсе им не являлось. Окруженное развалинами толстых заборов и полусгнивших книжных шкафов с выбитыми полками, оно, впечатанное поглубже в почву, довольно неплохо скрывалось от любопытного глаза: если бы свет луны, столько же яркий, как этой ночью, не отражался останками стен, то разрушенная ротонда, являющаяся, на деле, ареной, простояла бы еще полвека, никем не замеченная. Расположенная в таком невыгодном месте, сама она открывает вполне приличный вид на океан района Лиффи. Журчащий неподалеку водопад успокаивает ухо, а инкрустированные в пыльный камень вставки медного цвета, неспособные выразить серебристого сияния, могут разве что глухо дребезжать под острыми каблуками, — Арлекино, ступив на одну из них, задумывается о том, что ее мысли, сосредоточенные на ночном пейзаже, слишком просты для места, которое повидало немало смертей и сегодня увидит еще одну.       Матереубийство, отцеубийство, убийство любого родственника, названного или кровного, горячо любимого или втайне ненавистного, — арена, возведенная за десятилетия до ее рождения, впитала в себя много крови. Там, где женщина сейчас стоит, из последних сил сражались между собой юноши, девушки и дети, ведомые обещаниями о золотом троне и тяжелой короне на голове. Как это, наверное, почетно, носить звание настоящего Короля!.. Как приятно ощущать на плечах вес соболиной мантии и чувствовать себя избранным, даже если подданные, некогда бывшие всего лишь братьями и сестрами, улеглись бездыханными грудами у ног. Арлекино не может судить ведомых корыстными желаниями, когда она сама, пусть и ради мести, обнажила лезвие клинка под куполом ротонды, пока он еще не был развален сокрытой в ней силой и не схоронил разорванное тело ее Матери под обломками; пустой гроб закопан рядом с тем местом, которое когда-то обозначало вход.       В день ее яростной схватки с Матерью, в последний день, когда Перуэр обладала только своим именем и не носила титулов, луна держалась на небе особенно ярким, крупным пятном, — таким же, каким она была и этой ночью. Всякая большая бойня случалась в старом Доме Очага только тогда, когда призрачный свет становился достаточно крепок, чтобы значительно осветить арену: преступные деяния негласно принято совершать во мраке, однако надо видеть, кого разит меч, сросшийся с рукой. Перуэр, тогда еще очень далекая от нынешней «Арлекино», стерла с щек кровь и пообещала себе, что не даст побоищу повториться и что ни одна невинная жизнь больше не оборвется из-за старого обычая. Отныне каждое престолонаследство будет милосердно настолько, насколько это возможно. Матери и дети не скрестят оружия. Однако она никогда не считала, что будет вечно носить корону. Чтобы костер в очаге не гас, нужно подкидывать новые поленья.       Не от всех традиций возможно отказаться. Совсем скоро она расправит плечи и позволит Лини пустить стрелу прямо ей в грудь.       По фонтейнским законам, обреченный на казнь за несколько часов до гибели получает ряд небольших привилегий, направленных на то, чтобы скрасить незавидную участь. Любые кулинарные изыски, долгие прогулки с родственниками, — разумеется, под конвоем жандармерии, — а затем и звучное последнее слово: осужденные имели право воспользоваться любым из этих благ. Дом Очага, государство внутри государства, всегда был свободен от прописанных в документах актов; дворец Мермония благополучно игнорировал подобное своеволие, которое все равно бы не смог подчинить. Арлекино, как и те, кто были до нее, не стала привлекать к себе лишнего внимания воспитанников и устраивать шумное прощание; всего лишь уведомила, что теперь никто из детей не обязан ей подчиняться и звать ее «Отцом», потому что них очень скоро появится новый родитель, способный оберегать их не хуже нее самой. Прежде чем отказаться от титула, женщина не забыла дать напутствие каждому ребенку; каждому, кроме сестры завтрашнего, нового «Отца». После полудня Линетт никто не видел.       Осталось не более получаса до того, как луна вступит в зенит и ее кульминация укоротит тени, размазав их под ногами и лишив окружение реалистичной картинки. Тогда с треском напряжется тетива, выправив оружие в полукруг, а стрела пустит царапину по щеке мальчика, — чем сильнее натяжение, тем скорее произойдет гибель. Будущий правитель вышел до боли милосердным. Арлекино, в отрочестве принявшая недолгосрочность своего существования, не переживала о незавидной судьбе и, хотя и привыкнув к роли холодного с виду родителя, в большой тайне волнующегося о каждом подопечном, мало беспокоилась о будущем Дома. Она передает его в трепетные, по-настоящему внимательные руки, и даже если Лини в силу юношеской неустойчивости не сумеет правильно за всем приглядеть, дети справятся сами: обученные сражаться в первую очередь во имя самозащиты, а не ради самоубийственной бойни, они смогут за себя постоять. В Арлекино не осталось ни капли смятения, которое раньше могло бы в ней возникнуть, однако где-то на поверхности вдруг прорезалась шаткость другого рода, не относящаяся к приюту напрямую, но пребывающая в статусе его неотъемлемой части.       Ей все же стоило отыскать Линетт. Стоило найти ее и насильно столкнуть с горем прощания хотя бы ради того, чтобы она не возникла сейчас новой колонной между разрушенными балюстрадами и не застала грузного столкновения безжизненного тела с камнем; Линетт умела приходить тогда, когда ее не ждут. Эта казнь совершалась ночью преимущественно для того, чтобы никакой из детей, помимо вынужденного палача, не смог застать смерти человека, на которого они уповают. Арлекино знала, что Линетт, одаренная не меньшей чем ее брат проницательностью, об этом догадывалась; не хуже она знала и то, что ее воспитанница рано или поздно появится. Не в силах одолеть клокот собственной халатности, женщина сходит с арены, силясь скрыться от места, где она чувствует себя перед собственной оплошностью как на ладони. Осталось не более получаса.       Безымянное озеро, вырождающее из себя столб водопада, лениво мнет перекаты кильватеров, сморщенных ветреными суднами. Перед смертью многие вспоминают о детстве: на берегу, усеянном мелкой галькой, Арлекино играла с невольными друзьями, пока ее руки были слишком малы, чтобы удержать меч; там же, когда играть стало нельзя, она пряталась от лязга оружия и отдыхала у воды; великолепный слух, присущий остаткам династии багровой луны, помимо беспокойного плеска заблаговременно сообщал о чужом присутствии и не давал застать себя врасплох. Благодаря нему она и сейчас прекрасно осознает, что некто составляет ей тайную компанию, прячется между лапами пихт, не решается подойти ближе; шаг вперед, два назад. Арлекино, привыкшая издалека по одной только поступи различать между собой воспитанников, остается неподвижна, — ее опасения сбылись. Шаг вперед, шаг назад. У наблюдающего, у подсматривающего — наблюдающей, подсматривающей, — легкая, но неуклюжая поступь. Два шага вперед, один назад. Женщина позволяет тени приблизиться, оказаться за открытой, незащищенной спиной; непозволительная фамильярность.       — Линетт, — Арлекино признает силуэт позади себя. Пойманный голосом силуэт замирает. — Линетт, зачем ты пришла?       — Хотела попрощаться, — когда к ней оборачиваются, обращаются напрямую, Линетт сцепляет перед собой руки и склоняет голову, изображая легкое чувство вины. Отвечает, как ей полагается, лаконично и просто — причина легко умещается в паре слов и, по ее мнению, не требует дальнейших объяснений.       — Ты могла сделать это днем, Линетт. Сейчас для этого уже очень поздно, все твои братья и сестры уже наверняка спят. Тебе нужно вернуться к себе немедленно.       — Лини явно не спит, — непривычно для своего характера она быстро отговаривается, голос дергается менее, чем на полутон, но не теряет в безмятежной транквильности ни на долю. Девушка поднимает голову и встречается с родительницей взглядом, выражающим мирное, уравновешенное, совершенно не настоящее спокойствие.       — Почему ты не попрощалась днем, если тебе хотелось?       — Показалось, что это чересчур демонстративно, — Линетт не отводит глаз в сторону, не переминает пальцев, не прикусывает губы, не чешет нос и не размахивает хвостом, но очевидно врет.       Откуда-то, возможно из старой детской книжки или из сбивчивого рассказа маленьких подопечных, Арлекино очень давно узнала, что в Ремурии торговые дороги щедро посыпались белыми камешками, — примитивными светоотражателями. Осколки обычного мрамора и ничем не примечательного известняка приобретали новую значимость и красивое название лунных камней. Женщина могла бы поклясться, что ее Линетт высечена из того же материала. Старательно убранные в хвост волосы в темноте отдают бледным сиянием спутника, мягко слепят глаза отпущенные из прически пряди, взъерошенные на концах; видно, что та очень спешила, боялась не успеть. Арлекино ловит себя на том, что хотела бы ее пожалеть; будь она способна на ярко выраженную сентиментальность, то обязательно что-нибудь сделала бы, чтобы ее утешить. Однако женщина тут же отметает мысль прочь. До сих пор она была строго уверена, что глубокое душещипательное родительство лишь бы усугубило прощание, и более того, — не дало бы ей так хорошо игнорировать, что из всех детей, собранных под алым крылом, Линетт тянется к ней сильнее других и переживает глубоко внутри нечто столь сокровенное, что сама не может полноценно принять.       Ноготь легко ведет по полумесяцу скулы, фаланга цепляет серебряную прядку и убирает ее за ухо. Линетт, непереносящая непрошеных вторжений в личное пространство, не стоически терпит, но молчаливо принимает касание, вовсе не шевелясь; белый-белый, бледный-бледный, лунный мрамор.       — Мне нужно, чтобы ты кое-что мне пообещала, — начинает Арлекино, — постарайся не отвергать Лини. Он участвует в этом не по своей воле.       Плоская ладонь отстраняется от щеки, ложится в изгиб между шеей и плечом. Большой палец по случайности касается шеи.       — Я люблю своего брата. Мне не за что его ненавидеть, — механически проговаривает девушка. Всего один раз ее зрачки предательски дергаются — она запрещает себе даже покоситься на руку.       Линетт снова врет, однако в этот раз, наверное, сама она считает, будто говорит правду, вовсе не замечая, как резко произносит имя, настолько созвучное с ее собственным. Бессознательная ненависть укрепляется быстро и незаметно, — прежде, чем она окрепнет, как минимум нужно обратить на нее внимание, чтобы срубить губительные ростки на корню. Дружные и неразделимые как соленая вода и берилловые ракушки, двое ее воспитанников, навечно скрепленные кровными узами, никогда на памяти Арлекино не ссорились всерьез; она не сомневалась, девушка не смогла бы невзлюбить по-настоящему и полностью от него отказаться, — но даже временное прекращение всякого взаимодействия ударит по обоим. Лини не сможет управиться с Домом, если у него не будет опоры, а она раздавит себя горем, потеряв сразу двух родственников, но ни за что этого не покажет; темные бездны поглотят ее полностью и ничего от нее не оставят.       — Пообещай.       — Обещаю.       Воспитанница не скрещивает пальцев, но что-то в собственных руках не дает ей покоя. Пальцы правой руки ныряют в рукав другой: под тканью что-то по-стеклянному звякает, гремит и неуверенно стукается. Арлекино хорошо видит, что девушка, как бы невзначай, однако нарочно обращает ее внимание на эти звуки, и потому спрашивает напрямую:       — Что там?       Линетт протягивает руку и закатывает рукав. Тонкие венки на запястье перекрывает грубое украшение, составленное из речных и морских камней разной величины и бечевки с длинными хвостиками. Браслет, слишком большой, чтобы браслетом называться, не давит на кожу, наоборот норовит соскользнуть и потеряться в траве под ногами. Девушка бережно придерживает его, совершает с крупными бусинами, изрезанными тонкими царапинами, то же, что и под рукавом: бездумно перегоняет от узла к узлу. В Арлекино пробуждается забытое ощущение.       — Неужели ты их хранила?       — Мне бы хотелось собрать еще. Если вы не против.       Лицо Линетт было безбожно разбито, когда та только попала в Дом. Кровоподтек на виске, разбитые губы, ободранный подбородок: яркие увечья, обогретые целительным пламенем новой семьи, быстро затянулись, но девочка не могла произнести ни слова, как ни пытались разговорить ее дети и даже родной брат. Ведомая запоздалым детским испугом, она непреклонно хранила молчание и держалась в стороне, позволяла приблизиться лишь уличным кошкам, влекомым видимыми атавизмами. Чтобы заставить ребенка заговорить, его нужно чем-то занять, — под тенью Отца дети, онемевшие от уличной, бездомной жизни, вырезали из бумаги незатейливые фигурки, мастерили простые поделки и складывали из салфеток звезды, и, в конце концов, в процессе бесхитростной, но педантичной деятельности, уставшие от звуков ножниц и бумажных сгибов, понемногу начинали комментировать свой труд, заодно делясь с новым родителем сокровенными комментариями. Безотказно рабочий способ, казалось, дал сбой, когда дело дошло до Линетт. Заниматься детским рукоделием у нее получалось из рук вон плохо, бумага то и дело рвалась, клей расплескивался по столу, к тому же кропотливая работа вгоняла девочку в те мысленные дали, какие лишали человека реакции. Арлекино было оставила попытки, но через несколько дней обнаружила новую воспитанницу на берегу мелкого залива, куда дети были выведены на прогулку. Сторонящаяся шума, девочка старательно перебирала морскую гальку в руках. Мало ожидая ответа, женщина спросила, чем она занимается; та, не отвлекаясь, легко отозвалась.       — Прохладно, — через плечо бросила Линетт взрослая, опускаясь на омываемую озером гальку. Не боясь запачкать брюк, Арлекино устроилась рядом с ней, размышляя только об одном: воспитанница изрядно подросла, но не отказалась от маленького детского таинства.       Маленькая Линетт не знала изначально, для чего ей нужны простые камни, но производила подбор очень избирательно. В необозначенную коллекцию шли только самые красивые минералы. Окатанные волнами полосатые и пятнистые кусочки гальки собирались в ладонь, затем воспитанница где-то раздобыла бечевку и с оранжевыми вкраплениями гвоздик. Управляться с примитивным инструментом было трудно, но Линетт была терпелива; белые царапины становились углублениями, затем — сквозными отверстиями. Камень преображался в бусину. Поднеся ее к лицу и разглядывая, как через маленькое отверстие вдалеке бело кудрявятся волны, она неторопливо рассказала, что случилось с ее лицом.       — Не спеши, — вполголоса произнесла Арлекино, глядя, как быстро рука взрослой Линетт торопливо шарит по бережку, — времени еще много.       Женщина с тех пор сопровождала ее во время каждой прогулки у воды. Когда девочку внутри переполняли чувства, слишком тяжелые, чтобы их выразить напрямую, она отправлялась на поиски. Протягивая через веревочку новый минерал, Линетт легко обо всем говорила, даже когда ей не задавали вопросов.       Завязав узел на очередном готовом изделии, она однажды призналась, что очень сильно влюблена.       — Сегодня Лини вывел меня из себя. Я знаю, он всегда притворяется, будто с ним все хорошо, но порой он не может понять, когда стоит перестать играть. Я не выдержала и ушла. Простите, Отец.       — Твой брат переживает о переменах не меньше, чем ты, Линетт, и, как и тебе, ему проще этого не показывать.       — Лини совсем не готов. Ему нужно дать еще время, хотя бы год.       — Он никогда не будет готов, если постоянно откладывать то, что он должен сделать, — в горле сжимается крепкий, влажный ком, к концу фраза становится невнятной. Хотя бы год — Линетт очень не хочет прощаться.       Не заметить, как сильно стремится к ней ее же воспитанница, было невозможно. Почти любой ребенок рано или поздно начинает испытывать болезненную привязанность к обозначенной фигуре воспитателя, которая, тем не менее, бесследно проходит и легко забывается; но не у нее. Внимательная, глубоко трепетная, она заботилась о том, чтобы безукоризненно нравиться, нравиться издалека, в тени. Нельзя ничего предъявить за идеально заваренный для Отца чай, за более чем успешно выполненное задание тем более. Долгие взгляды легко списать на простую задумчивость, присущую ее характеру, а дотошное внимание к мелким деталям трактовать как подхалимство, — но ни капли лести в Линетт никогда не было. Объяснить ее поведение становилось возможно было только давним признанием, но даже малые трещинки в том подростковом ухаживании, которым она невесомо окружала Арлекино, не давали ей подступиться к обсуждению проблемы хотя бы с самой собой и затем оттолкнуть девочку: мало ли существует детей, которые родителям оказывают внимание большее, нежели сверстникам? Внимание от воспитанницы нарастало, становилось крепче, ближе, но стоило ему заиметь риск на обнаружение, как оно рассеивалось и отдалялось.       Линетт — лунная иллюзия.       — Я постараюсь поддержать Лини как можно сильнее. Ему поначалу будет очень тяжело, — пальцы замирают над круглым кусочком известняка, а затем выуживают его из серой гальки. — Мне не хватало только одного камня. Это не займет много времени.       Воспитанница вооружается гвоздем, и Арлекино невольно замечает, как та преуспела в своем небольшом ремесле. Женщина вдруг понимает, что всегда смотрела на нее как в зеркало. Схожая прическа, те же манеры, такие же сведенные во время работы и раздумий брови были лишь малой частью отражения, но отражения при этом самостоятельного никогда не существовало; лишь предположение. Линетт с любовью копировала ее движения и вторила ее внешности, но не стремилась слиться с ней полностью, — Арлекино всегда смотрела в зеркало без амальгамы. Без нее, без сплава, которое зеркалу придает свойства, из-за которых его принято называть зеркалом, оно являлось всего лишь прозрачным стеклом: Линетт всегда стояла за ним, очень, очень близко, Линетт была рядом, на расстоянии в пару сантиметров. Меньше, чем вытянутая рука, меньше, чем рука согнутая. Она бы плавно просочилась через стекло и открылась, но даже если бы ее не отвергли, она бы все равно выбирала только непозволительно близко наблюдать и любоваться; ускоренное дыхание рисует на прозрачном зеркале мутный конденсат. Запотевание в виде кружка размазывает лицо, — плоская туманность скрывает расширенные зрачки и невольную улыбку, только для себя Линетт сохраняет сокровенные, нежные переживания и прогулки у берега, образно себя отдаляет. Линетт — лунная иллюзия…       — Почему ты остановилась? — от вопроса девушка вздрагивает. Руки, просунувшие камень через бечевку, замерли, не завязав узла. Арлекино поднимается на ноги, отряхнув колени от пыли.       — Я поняла, что ни разу не дарила вам никакой из этих браслетов. Собиралась, но почему-то не подарила. Сейчас уже поздно.       — Все в порядке, Линетт. Значит, что тебе они были нужнее.       — Вот и все, — подытоживает воспитанница, крепко затянув узел. «Вот и все», — повторяет она шепотом еще раз, не зная точно, про что говорит.       Три шага вперед, ни одного назад. Линетт подходит к ней вплотную, просачивается через стекло, дышит женщине в шею, учащенно, сбито, без конденсатов, дает время отпрянуть и, не встречая сопротивления, осторожно ее обнимает. В груди неровно колотится сердце, Арлекино не различает, чье именно — кладет руки ей на спину. Воспитанница замирает, покатые плечи напрягаются, чтобы затем расслабиться. Колеблясь пару секунд, она смазанно целует то ли в подбородок, то ли в скулу, быстро, неумело, лишь коснувшись губами кожи, и, будто тут же отказываясь от совершенного, прячет лицо в плече.       — Вы правы, мне надо идти, — выговаривает девушка в пиджак, но не отпускает сомкнутых рук. Трется щекой о белую ткань, смазывая с щеки единственную слезу; доверяет плечу плотно сжатые губы и зажмуренные покрасневшие глаза.       — Береги себя, Линетт, — произносит женщина, когда воспитанница, вернув стойкую нелицеприятность, медленно от нее отстраняется, — поскорее возвращайся. Тебе не на что тут смотреть.       Галька звонко переминается под ногами, галька, нанизанная на бечевку, тихонько скрипит в плотно сжатой руке. Девушка пятится назад, насилу отворачивается, серебристый силуэт гаснет между деревьями, слышно, как шаг становится бегом, — лунная иллюзия, достигнув кульминации, неумолимо пропадает за линией горизонта.       Арена тускло блестит, подсвечивает фигурку бывшего Отца, стоящего в центре, и фигурку юноши. У последнего дрожат руки, ресницы, дрожит наконечник стрелы, вправленной в полукруг лука.       Напрягается тетива.