Когти гнева

Стеллажи в хранилище вещдоков выглядели как ребра огромного, давно вымершего зверя. Барсукот двигался между ними тенью, и каждый шорох его когтей по бетону отдавался в ушах колокольным звоном. Он не просто брал вещи — он конструировал ложь. В мешок летела «Муха в янтаре», мерцая своим фальшивым золотом, летели хвосты ящериц и птичье молоко. Но на самое дно, под слой конфиската, он укладывал то, что предназначалось для Нуара и Васьки. Это был не выкуп. Это была петля. — Ты переходишь черту, — раздался за спиной голос Коалы. Барсукот вздрогнул, но не обернулся. Его лапы дрожали, когда он затягивал узел на горловине мешка. — Черты больше нет, Коала. Её стерли те, кто запер моих детей в клетке. Я иду ва-банк. --- В номере гостиницы «Под семью дубами» воздух можно было резать ножом. Когда они вошли, Коала мгновенно прижал лапу к носу, его глаза заслезились. Запах был не просто сильным — он был агрессивным. Песец, обложенный флаконами с золотистыми этикетками, выглядел как побитый, но всё еще спесивый император в изгнании. — «Пахучая метка», — прохрипел Песец, не оборачиваясь. — Аромат для тех, кто понимает, что такое доминирование. Коала поморщился. Этот резкий, спиртовой удар по рецепторам вытянул из глубин его памяти образ деда по маминой линии. Тот всегда пах «Тройным одеколоном» — едкой смесью цитруса и дешевого спирта, запахом, который означал только одно: сейчас будут учить дисциплине. Коала ненавидел этот запах тогда, и он ненавидел его сейчас, исходящего от Песца. — Тысяча сычей! — Барсукот чихнул так, что мешок на его плече подпрыгнул. — Воняет так, будто здесь сдохла стая лососей, и кто-то решил это отпраздновать. Песец обернулся, его опухшая после пчелиных укусов морда исказилась в брезгливой ухмылке. — Мужественный запах. Но вы здесь не для дегустации парфюма, верно? Что в мешке, Младший Барсук? Барсукот вывалил «Муху в янтаре» на стол. Янтарная поверхность, исцарапанная когтями «Когтей гнева», тускло блеснула в свете лампы. — Миллион шишей, Песец. Ты хотел её — забирай. Мне нужны деньги для выкупа. Торг был коротким и жестоким. Песец, коснувшись лапой царапин на артефакте, холодно процедил: — Она испорчена. Я не дам за неё и шиша. Этот ваш «шедевр» теперь просто кусок смолы с дохлым насекомым. Барсукот почувствовал, как внутри всё обрывается. План рушился. Лапы непроизвольно потянулись к «птичьему молоку», которое он украл у Стервятника. — Постой, — Коала шагнул вперед, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. Он положил лапу на плечо друга, но смотрел прямо в глаза Песцу. — Барсукот, посмотри на него. Он знает больше, чем говорит. Давай просто арестуем его. Выбьем признание прямо здесь. Он был на вернисаже, он видел, кто гасил свет. Если мы расколем этого щеголя, нам не понадобится этот мешок. От этого зависит жизнь всего нашего расследования, понимаешь? Жизнь музея! Песец побледнел, его лапа потянулась к флакону «Альфа-самца», словно к оружию. — Вы не имеете права... это частный номер! Барсукот посмотрел на друга, потом на испуганного Песца. Соблазн сорваться был велик. Но время... время утекало, как песок сквозь когти. — У нас нет времени на допросы, Коала, — глухо отозвался Барсукот. — Мне нужен этот одеколон. Мне нужен этот совет про сычей Уга и Чака. Песец, почувствовав, что петля ослабла, тут же сменил тон. — Бери «Пахучую метку», котик. Птичье молоко — достойная цена за респектабельность. Когда сделка была совершена, и они вышли в коридор, Барсукот сжимал в лапе флакон с вонючей жидкостью. Он чувствовал себя грязным. Он чувствовал, что предал не только Стервятника, но и самого себя. Коала остановил его у выхода из гостиницы. Вокруг уже сгущались сумерки. — Послушай, — тихо сказал Коала. — Ты собираешься туда, где пахнет только смертью и бетоном. Ты хочешь нести на себе эту вонь тухлого лосося? Он полез в свой походный подсумок и достал маленький, потертый флакончик из розового стекла. — Это от прабабушки Надежды. Клубничные духи. Она говорила, что этот запах отпугивает злых духов и напоминает о том, что лето обязательно вернется. Коала нажал на распылитель, и над Барсукотом повисло нежное, сладкое облако спелой земляники и солнечного света. Это было так неуместно здесь, на пороге войны, что Барсукот невольно зажмурился. — Пусть это будет с тобой, — Коала спрятал флакон. — Чтобы, когда ты окажешься в их вонючей яме, ты помнил: ты — Барсукот. Ты — отец. И ты — мой друг. Пахни домом, а не их гнилой территорией. Барсукот вдохнул аромат клубники, и на мгновение тяжесть мешка за его спиной стала легче. Он кивнул, его взгляд снова стал стальным. — Пойдем, — сказал он. — Пора показать Нуару, как пахнет настоящая охота.