Когти гнева

Дом культуры в Охотке когда-то был средоточием жизни, но теперь он напоминал выпотрошенное чучело огромного зверя. Степа и Ёжик переступили порог, и звуки их шагов мгновенно утонули в слоях вековой пыли и крошеве извести. Свет, пробивавшийся сквозь разбитые витражи, падал на пол неровными, болезненно-желтыми пятнами. Пахло плесенью, крысиным пометом и чем-то еще — резким, металлическим, заставляющим шерсть на загривке вставать дыбом. В самом центре вестибюля, там, где раньше стоял бюст основателя леса, теперь возвышалось нечто иное. На обломке мраморного постамента лежал ярко-рыжий, пушистый хвост. Он выглядел чужеродно среди всей этой серости. На меху запеклась темная, почти черная корка крови, а срез был неровным, будто его рвали тупым инструментом. Ёжик замер. Его иголки мелко задрожали, издавая едва слышный сухой шелест. Его мозг, пытаясь спастись от осознания ужаса, выстроил мгновенную баррикаду отрицания. — Это... это не настоящее, — прошептал он, не сводя глаз с рыжего меха. — Гляди, Степа. Это же имитация. Сахарная вата, покрашенная соком дикой малины. Ну, или театральный реквизит. Помнишь, в каморке за сценой всегда валялись такие штуки? Это просто чтобы нас напугать. Ёжик заставил себя не двигаться. Он не стал брать улику, не стал подходить ближе. Он просто замер, задыхаясь от запаха, который никак не походил на сахарную вату. Этот запах кричал о боли. — Вроде ничего такого нет... — продолжал он дрожащим голосом. — Мне кажется, это ловушка. Самая настоящая западня, Степа. Может, всё-таки позовём полицейских? Степа, чья морда была искажена гримасой брезгливости и старой, глубоко запрятанной злобы, сплюнул на грязный пол. Его глаза, привыкшие видеть изнанку жизни, смотрели на хвост без иллюзий. — Ты сам-то в этом уверен? — Степа обернулся к Ёжику, и в его взгляде вспыхнул опасный огонек. — Позвать легавых? Ты серьезно? Барсукот — он же ни черта не смыслит в настоящем деле. Он сынок своего папаши, привыкший перекладывать бумажки и сочинять стишки про любовь. Думаешь, он сможет найти хоть одну реальную улику в этой помойке? Да он споткнется об этот хвост и решит, что это лисий воротник. Степа шагнул к Ёжику, нависая над ним. — И тем более... — он понизил голос до ядовитого шипения, — мне западло сотрудничать с полицией. Я у них на особом счету, на учёте. Ты же знаешь, какая у меня была мамаша. В этом лесу клеймо «сына преступницы» не смывается даже ливнем. Стоит мне открыть рот — и я сам окажусь за решеткой, пока они будут «разбираться». Степа ударил кулаком по ладони, и этот звук эхом разнесся по пустому залу. — Второго шанса у нас не будет, Ёж. Либо мы сами выясняем, кто здесь возомнил себя хозяином, либо мы уходим ни с чем. Решайся. Сейчас или никогда. Ёжик посмотрел на хвост, затем на темный провал лестницы, ведущей в подвалы Дома культуры. Ему показалось, что оттуда, из темноты, кто-то наблюдает за ними. Кто-то очень большой, гордый и абсолютно безжалостный. Кто-то, кто отрезал этот хвост так же легко, как садовод обрезает сухую ветку. — Слушай, — Ёжик попятился к выходу, его голос сорвался на писк. — Мне кажется, что этот Дом культуры — ловушка не для них, а для нас. Без полиции мы туда не пойдём. Это не наш уровень, Степа. Это «Когти гнева». Они... они не играют по правилам. Давай звать Барсукота. Пусть он делает свою работу, какой бы она ни была. Степа долго молчал, глядя на Ёжика с нескрываемым презрением. В его голове боролись гордость изгоя и инстинкт самосохранения. Он понимал, что Ёжик прав: в этом проклятом месте воздух был пропитан такой концентрированной злобой, что она ощущалась кожей. — Ах, хер с тобой... — наконец выдохнул Степа, махнув лапой. — Трусливая ты колючка. Ладно. Зови своих барсуков. Но если они загребут меня за компанию с этими похитителями — я тебе это припомню. Они попятились к выходу, стараясь не поворачиваться спиной к рыжему хвосту, который продолжал лежать на постаменте — безмолвный свидетель того, что в Охотке теперь правит совсем другой закон. И этот закон не знал ни стихов, ни жалости.